Студенческая жизнь, при всех сложностях военного времени, изобиловали розыгрышами, шутками и всевозможными историями. В институте я всерьез занялся спортом – бегал, прыгал и, главное, начал играть в волейбол. У нас был отличный тренер, и скоро наша команда стала чемпионом Узбекистана. Я вместе с командой ездил на всякие соревнования. Тем кто занимался спортом, оказывали и материальную поддержку. Например, за участие в соревнованиях мы получали карточки УДП (усиленное добавочное питание), мы называли это “умрешь днем позже”. Наряду с питанием нам выдавали спортивную форму.

Читать далее →

Еще у нас с ним было одно криминальное приключение. В новогодний праздник мы пошли провожать девушек, которые жили на другом конце города. И в бандитском районе. Девушек мы благополучно проводили, а это не меньше пяти-семи километров от нашего района. На обратном пути нас встретили пять человек бандитов, и предложили раздеться. Мы оба были вооружены. У Гены был шикарный “вальтер”, а у меня ТТ, который мне подарили два полковника, которые учились в танковой академии и жили рядом с нами. В общем, мы с Геной мгновенно вытащили пистолеты и без предупреждения открыли огонь по ногам бандитов. Двоих или троих уложили, а потом сбежали. Позже мы хотели узнать, чем все это кончилось, но никто ничего не говорил. Геннадий был отличный и надежный товарищ, и я очень сожалел, что так сложилось. Через два или три года мы встретились. Он уже был женат и, кажется, у него появился ребенок. Конечно, в молодости легко относишься к дружбе, расставаниям, но с течением времени начинаешь понимать, что где-то потерял, может быть очень ценное.

Я уволился, так как работать по двенадцать часов, учиться по шесть часов и делать лабораторные работы был невозможно. Стал перебиваться отдельными заработками. У моего товарища, сокурсника Сергея Лазарева отец был классный сапожник. Он шил сапоги с рантом и сдавал их по три тысячи рублей перекупщикам на базаре. Мы с Сергеем за день, каждый из нас, пришивал подошву к сапогу, и его отец платил нам по пятьсот рублей. Вот один или два дня в неделю я кормился этим заработком.
Студенческая жизнь продолжалась, была наполнена до краев. Война приближалась к концу. Ежедневно звучали победные салюты. У нас сложилась большая компания друзей, к счастью, основная часть ребят занималась спортом. Сам я играл в волейбол за сборную института, бегал, прыгал. У меня были свои личные рекорды. В высоту это был метр восемьдесят семь сантиметров, а в длину – шесть восемьдесят три.
Чтобы улучшить питание нашей компании, я организовал бригаду, пользуясь связями на мелькомбинате, где раньше работал.
Бригадой студентов мы грузили трамваи мешками с мукой. Вагон вмещал тринадцать тонн муки, а состав был из трех вагонов, то есть – тридцать девять тонн – грузили десять человек. В этот же состав мы клали один лишний мешок с мукой, и в определенном месте недалеко от общежития сбрасывали своим же товарищам. В такие дни в общежитии был праздник. Ребята, работающие на мясокомбинате, приносили кости, а вместе с ними и мясо. Овощи и фрукты мы брали у соседних колхозов за какую-то помощь. В общем, жили одной семьей.
Еще до института шесть месяцев я работал шофером – возил главного врача поликлиники Совнаркома и ЦК Компартии Узбекистана – Бакало Николая Ивановича. Было ему в то время около пятидесяти лет “с хвостиком”. Худощавый, общительный, одевался модно – женщинам он нравился. Интересен был автомобиль “Форд”, я уже не помню год его рождения, но диски колес были со спицами, а тормоза работали благодаря физическому действию на педаль.

Скорость крейсерская была порядка тридцати километров в час. В общем, “Антилопа гну”.
У Николая Ивановича было три любовницы, которым я возил продукты и какие-то промтовары. На мой взгляд, одна была очень добрая, и с моей точки зрения, очень хорошая женщина, и я, не выполняя точных указаний шефа, разгружал ей большую и лучшую часть передачи. Две другие были злые и требовательные, и я их терпеть не мог.
Сам Николай Иванович по натуре был добрый человек, и после всего говорил мне:
– Ну что ты, Рафик, все напутал, и теперь они ругаются
Я ему в ответ:
– Ну зачем вам такие злые тетки?

Не забывал я и о своей полученной специальности – электромонтера. Делал проводку в домах и учреждениях, чинил, словом все, чтобы заработать. Однажды с товарищем делали проводку на базе “Оптбакалея”. Нам сказали: “Сделаете, по окончанию заплатим вам натурой”. Хозяева предложили расплатиться луком – берите, сколько унесете. Мы с другом были крепкие ребята и унесли по сто килограммов. Как я донес до дома этот лук, а расстояние было более трех километров сейчас не представляю. Но донес.

На другой такой же “шабашке” я заработал целую флягу животного жира. Все это позволило нашей семье, а папа уже пришел с фронта, безбедно прожить почти год. Какие блюда готовили, один бог знает. Получали по карточкам продукты и промтовары. Конечно, нищета была полная, но не сильно голодали, не ходили голые, и была крыша над головой. Война шла к концу. От Мани – никаких вестей. От брата получали регулярно письма. Был серьезно ранен и проходил лечение в городе Тбилиси. Выписался. Еще не вполне здоровый, ехал в тбилисском трамвае на вокзал, неловко задел кого-то в штатском и услышал: “Шляется здесь всякая военная сволочь!”. Вероятно, у него потемнело в глазах. На мгновение перестал владеть собой. Расшатанная войной нервная система не защитила. Очнулся и увидел себя с дымящимся пистолетом в руке. Рядом лежал застреленный оскорбитель. Был суд. Потом штрафбат “до первой крови” и возвращение в свою родную часть. Он вначале командовал батареей противотанковых пушек, заканчивал войну начальником разведки артиллерийской бригады. За время войны брат был награжден семнадцатью орденами и медалями, но самой дорогой наградой он считал медаль “За оборону Ленинграда”. Меньше чем за две недели до окончания войны, двадцать пятого апреля, находясь уже практически в Берлине, брат погибает. Он был представлен посмертно к званию “Герой Советского Союза”. Но мы официально ничего не получили. О гибели Мани и девочек нам тоже официально не сообщили.

Студенческая жизнь, при всех жизненных трудностях, все равно была веселой и сравнительно беззаботной. Учеба, спорт, студенческие вечера и вечеринки, борьба за хлеб насущный – все вместе было интересно и, конечно, делало всех взрослее.

В Ташкент приехало много народа из Одессы, Ростова, Киева, Белоруссии. Работали, учились, женились, и Ташкент внутренне значительно изменился. Если раньше не все даже запирали двери, то теперь появились решетки на окнах и другие меры предосторожности. В городе начала разбойничать приезжая шпана, раздевали и грабили мирных людей, грабили дома и магазины, то есть появилось все негативное, что сопровождает войну: общее разорение, нищета, отсутствие элементарных товаров – мыла, спичек, соли, но жизнь продолжалась.

Я поступил на энергофак и успешно закончил два курса. Причем считается, что первые два курса самые трудные для студента, так как идет адаптация, и сами дисциплины довольно сложные. После второго курса нас, как обычно, отправили на уборку хлопка в Голодную степь. Отряд был большой – двести человек, а меня сделали старшим от комсомольской организации. Я уже говорил, что дисциплина была достаточно высокой, а чувство ответственности заставляло добросовестно относиться к своим обязанностям.
На хлопке у меня произошел серьезный конфликт с руководителем отряда от преподавателей, доцентом Рахимовым, преподавателем по теоретическим основам электротехники, который изменил мою дальнейшую судьбу. Я вместо электрика стал учиться на литейщика, которым и стал по окончании института.
А произошло вот что. Получением и расходованием продуктов занимался Рахимов. Через несколько дней после приезда ребята, работавшие на кухне, сказали мне, что Рахимов отправил в Ташкент рис, растительное масло, маш и что-то еще из продуктов, выделенных для прокорма нашего отряда. По характеру я был очень заводным, и немедленно в острой форме высказал свое мнение Рахимову, потребовал все вернуть. Конечно, он ничего не вернул, но хотя бы перестал воровать из студенческого котла, тем более мы сами жестко за этим следили. А я все время ловил на себе злой взгляд его глубоко посаженых глаз. Ясно было, что так просто для меня это не кончится.

На мое “счастье” первый экзамен на третьем курсе был ТОЭ. Кто же будет принимать? Заходит высокий худощавый человек – он, Рахимов! Предмет довольно сложный, и он быстро меня засыпал. На следующий раз я подготовился более тщательно и снова провалился. Так было четыре раза. Все, в том числе директор института Ульджабаев, знали это, но мер не принимали. И я ушел с энергофака на мехфак, и до сих пор об этом не жалею. Думаю, что мой ангел-хранитель перевел стрелки моей жизни на другое измерение. Специальности энергетика и литейщика разнятся буквально диаметрально, и, конечно, моя жизнь и жизнь моей семьи сложилась так, как она сложилась, совершенно в другом направлении.
Группа студентов-литейщиков, куда я попал, была очень колоритна. Из двадцати одного студента в группе было семь девушек. Русские, евреи, украинцы, татары, корейцы. Группа очень дружная. Как одна семья, и я был очень рад, что попал именно к ним.

Надо отметить, что коллектив самой кафедры “Литейное дело” был очень дружелюбно настроен. У меня появились два товарища, впоследствии ставшие моими друзьями, самыми близкими в Ташкенте. Оба одесситы. Один из них – Изя Фая – высокий, рыжий, с золотыми руками. Он был специалист по сейфовым замкам, и его часто снимали с занятий всякие милиционеры, энкаведешники для открытия сейфов. Кроме того, Изя, просидев неделю у часовщика-соседа, научился разбирать, собирать и ремонтировать наручные, стенные и любые другие часы. Впоследствии он стал доктором наук главным металлургом Узбексельмаша, и проработал в этой должности более сорока лет. Но в период “узбекизации” республики его уволили, от переживания у него произошел инсульт и он уехал в Израиль.

Второй, Ефим Вишневецкий, тоже одессит, высокий красавец с томными глазами, кудрявой, черной, как смоль шевелюрой, умница. Тоже отработал три десятка лет главным металлургом Чирчиксельмаша, потом главным инженером проектного института, и тоже в период “узбекизации” был уволен и уехал в Соединенные Штаты Америки к своему брату.

Учились мы легко, весело. Одним из источников заработка была сдача экзаменов за состоятельных студентов, а также за изготовление всякого вида проектов по деталям машин, сопромату, начерталке и другим наукам. Каждый из нас специализировался в какой-то отрасли, а остальные были в этом исполнителями. Я, например, был ведущим по начерталке и физике.

Экзамены мы сдавали вместе. Вместе писали шпаргалки на билеты, разделяя их поровну. Был такой случай: у Изи был ужасный почерк, который даже он не всегда мог разобрать. И вот на экзамене мне попался билет со шпаргалкой, написанной им. Я, конечно, из-за лени или нахальства не стал переписывать со шпаргалки, а пошел с ней к преподавателю. Он, зная меня хорошо,
— Кто это писал?.
Я в ответ: “Когда я волнуюсь, я так пишу”.

Кстати, такой же почерк у Виктора Николаевича Полякова, первого генерального директора “АВТОВАЗа” и впоследствии министра автомобильной промышленности СССР. Я, имея опыт, отлично переводил записки Полякова на “русский язык”. Многие сотрудники обращались с просьбой о “переводе”. Он сам, Поляков, часто говорил: “Переведите и раздайте исполнителям”.

Институт

К этому времени все мои ташкентские друзья поступали в институт или уже учились, и я понял, что нужно учиться. Мне шел семнадцатый год, а образование всего семь классов. Я договорился с директором школы № 18, чтобы мне разрешили сдать экзамены за восьмой и девятый класс. За три месяца удалось сдать экзамены за эти классы, окончить подготовительное отделение института и поступить в Среднеазиатский политехнический институт. Этот период жизни состоялся у меня только потому, что я был уже достаточно подготовлен тяжелой работой на заводе, по 12 часов, без выходных и частыми дополнительными работами по найму. К сдаче экзаменов готовился по очень жесткому графику. Вставал в пять утра и до одиннадцати упорно занимался. Потом обед, сон два часа, и опять занятия с небольшими перерывами до полуночи.

Читать далее →

Военный Ташкент

Через несколько дней после приезда я поступил учиться в восьмой класс ташкентской школы. Она располагалась в старом одноэтажном здании с туалетами во дворе в трех километрах от дома маминых родственников, где мы устроились жить. В моем табеле за седьмой класс стояли пятерки по всем предметам, кроме французского, так что в школу меня взяли без вопросов. Правда, вскоре всем ученикам, в том числе и мне, предстояло собираться в дорогу: школа выезжала на уборку хлопка. Нас попросили взять с собой все необходимое: обязательно постель, миску, кружку, ложку и прочее –колхозы ничего не выдавали.

Процесс уборки хлопка был очень тяжелым и кропотливым. Норма на человека — шестьдесят килограммов в день, при том что коробочка хлопка весит два грамма. Так вот, чтобы собрать норму, работая двумя руками, нужно было нагнуться за один день пятнадцать-двадцать тысяч раз. На хлопке мы были два месяца, и потом ездили на уборку каждый год. По моим подсчетам, я провел на уборке хлопка в сумме более полутора лет.
Новый класс принял меня хорошо, не было никаких трудностей с привыканием, многие ребята предлагали помощь. Учиться было легко благодаря моей хорошей памяти и общей эрудиции, ведь я вырос среди книг.

Правда в первые дни посещения школы я был избит четырьмя местными мальчишками за то, что я сидел за партой рядом с девочкой. Избили меня здорово: разбили губы, нос. Били поздно вечером, в десять-одиннадцать часов вечера, и лиц нападавших не было видно. На другой день я взял однозарядный пистолет “Монте Кристо”, который принадлежал моему брату-прокурору, зарядил его патроном от “мелкашки” и пошел в школу. Когда меня били, я слышал, как одного парня звали: Жора –вшивка. На уроке я снова сидел с этой девочкой, и за час до окончания вышел во двор школы, чтобы привыкнуть к темноте. Уроки окончились. Я шел последним и видел, что меня снова ждут. Я пошел сразу на этих парней и выстрелил в упор в Жору-вшивку, тот закричал и, вероятно, упал, а я рванул домой. Лишь через несколько лет узнал, что ранил этого Жору в шею и что он впоследствии поворовывал и попал в тюрьму. Шея осталась у него кривой на всю жизнь.

Занятия в школе в старших классах проходили в третью смену, с шести вечера, так что дни у меня были свободны, и я мог сколько угодно гулять по городу и знакомиться с ним заново, после долгой разлуки.
Ташкент был тогда одноэтажным городом с частными домами. Каждый хозяин в пять-шесть утра поливал водой улицу перед своим домом. Тротуары были обсажены деревьями, особенно красива была одна каштановая аллея по улице Пушкина. В арыках везде текла вода, и под сенью деревьев возле воды было прохладно. Город был очень уютным каким-то родным: все знали друг друга, помогали в сложных ситуациях, делились радостью и горем.
Денег у нас не было, и мама сразу пошла работать на завод, но после первой получки мы быстро поняли, что нужен дополнительный доход. Маминой зарплаты едва хватало, чтобы купить на рынке четыре буханки хлеба. Правда, уже ввели карточную систему, и она спасала от голода, да и родичи активно помогали, но я понял, что необходимо идти работать.

Недалеко от дома тети Добы, где мы с мамой жили, располагался Мелькомбинат № 3, который обеспечивал мукой и манной крупой половину Ташкента. Я пошел к директору и сказал: “Мы с матерью эвакуированы из Москвы, документы утеряны во время переезда. Мне скоро шестнадцать, могу выполнять любую работу”. Война резко поменяла психологию людей, они стали внимательнее и отзывчивее друг к другу. Директор завода (я запомнил его фамилию – Ашкенази) на свой страх и риск взял меня на работу в качестве ученика электромонтера. Никогда не забуду любимца всего мелькомбината Ашкенази. Небольшого роста, очень подвижный, он делал людям только добро. Это был его принцип жизни. Хотя попробуйте сохранить добрые чувства ко всем во время войны!..
Работали по двенадцать часов в две смены и без выходных дней. Через полтора месяца двух дежурных электромонтеров призвали в армию и я, выдержав нехитрый экзамен по электрике и технике безопасности, стал полноправным членом коллектива в свои четырнадцать лет. Учеба в школе была закончена.
В смену на заводе работали один мастер в электромашинном зале и один электромонтер, который обслуживал все электродвигатели, а их было более 150 штук, и всю систему освещения корпусов и территории. Учитывая, что завод считался стратегическим объектом, освещение его территории было очень важным мероприятием и контролировалось милицией и НКВД. Прожекторов не было, по периметру завода стояли мачтовые столбы с лампами большой мощности.
Первым делом я освоил лазанье по столбам с помощью “кошек”. Это занятие само по себе было небезопасным, но учитывая, что пользование защитной цепью замедляло работу, ею, как правило, не пользовался.
Началась настоящая взрослая жизнь. На заводе я был первым мальчишкой, который делал взрослую, довольно опасную работу. Меня знал весь коллектив, все относились с большим участием и теплом. Девушки из лаборатории угощали меня хлебом, испеченным в специальных формочках, а через пару месяцев я сам отлично замешивал тесто и пек хлеб в муфельных печках, которые приходилось ремонтировать. Научился запекать в тесте рыбу, которую после работы мы с механиком ловили в протекавшей рядом реке, жарить голубей и многое другое. В качестве поощрения за работу руководство выписывало нам отходы от зерна, я получал их по 40-50 килограммов и носил за три километра на базар продавать. В то время дети взрослели очень быстро, и уже я стал главным кормильцем семьи, состоящей их двух человек. Мы с мамой сняли 8-метровую комнату и началии жить самостоятельно.

Работа на мельзаводе была достаточно сложной и опасной и часто приносила неприятности. Так, однажды сгорел электромотор на элеваторе, нужно было его заменить, а весил он сотню килограммов. Пришлось пригласить слесаря помочь снять двигатель. Слесарь не удержал свою сторону, и двигатель всем весом ударил по моему пальцу, раздробив кость. Медпункта на заводе не было, и я бежал 2 километра до поликлиники, зажав палец правой рукой. Палец зашили небрежно и, забинтовав, отпустили меня домой. Он и сейчас расплющен и имеет неприглядный вид.
В жизни я всего несколько раз испытывал животное чувство страха. В первый раз это произошло в Москве, во время бомбежки. В рабочем городке на Катуаровском шоссе (ныне улица Нагорная) стояла водонапорная башня, которая выделялась на местности и явилась целью фашистских бомбардировщиков, а дом, где жил я, был в пятидесяти метрах от этой башни. Первый налет застал меня на улице около башни, и от взрывной волны первой бомбы меня ударило о входную дверь щели, вырытой жителями. Я оглох, потерял речь, был контужен и меня била нервная дрожь. Я никак не мог остановить нижнюю челюсть, зуб на зуб не попадал и болью свело желудок.

Стр.: 1 2