В фильме Марка Вайля «Ташкент. Конец эпохи» один или два респондента сожалеют о том, что после землетрясения Ташкент стал другим, исчезла аура и обаяние двориков того самого старого Ташкента. В том числе и из-за разбавления ташкентцев «понаехавшими» (знакомое слово :-0)) строителями, не проникшимися духом Ташкента. В книге Элеоноры Шафранской «Ташкентский текст в русской культуре» (стр. 181) также говорится о том, что встречались и не столь привычно-радужные отзывы, например: «Старый Ташкент был сокрушен в 66 году подземными толчками и дружбой народов, снабженной экскаваторами…» (Дина Рубина. 2006) (Возможно, выдрано из контекста, но мысль прослеживается. ЕС).

Странная позиция, спросили бы мнение тех, кто остался без жилья или тех, кто ютился на съемных глиняных комнатенках в недрах Чакара/Сагбана/Укчи как мои родственники, получившие квартиры на Чиланзаре. Хорошо, что развалили Кашгарку, если отвлечься от романтики, то это просто шанхай налепленной неплановой застройки. Такие же «шанхаи» были между улицей Фигельского и Саларом (недавно разговаривал с жителем тамошним, свет был, но туалета ни у кого не было, ходили в ведро и выливали в Салар), около завода шампанских вин было скопление мазанок, на берегу канала Актепе около Комсомольского озера и мясокомбината. Наверное, сожалении о доземлетрясенческом Ташкенте — это сожаление о прошедшей молодости, из серии «раньше и закаты были краснее и яблоки кислее».