Владимир Соколов

В конце войны в Ташкенте появились пленные японцы. Маленькие, тихие, скромные, они никак не выглядели врагами, и у ташкентцев никакой ненависти к ним не было. Рядом с бабушкиным домом было какое-то военное заведение: то ли казармы, то ли склады. Японцев привезли зимой, выгрузили прямо на снег перед воротами, и двое суток они сидели на снегу, пока их «оприходовали». Одеты они были не по-зимнему, сидели, сбившись в кучу как котята, жевали какие-то сухари. Где-то раздобыли черепаху, раскололи ее камнем и варили в котелке на костерке. Черепахи зимой глубоко в земле спят. Наверное, кто-то подарил им домашнюю. Один японец из толстой веревки плел лапти прямо на голой ноге.

По утрам их развозили в полуторках по объектам на работу. Одна группа строила фонтан перед театром им. Навои, другая — дома для офицеров около моей школы. Они вели себя так прилежно, что их можно было не охранять. Каждое утро, идя в школу, я проходил мимо них. Никаких английских языков никто тогда не знал, так что мы только кивали друг другу. Однажды один японец с большим трудом объяснил мне, что им очень нужен карандаш писать письма домой. Я подарил ему карандаш и пару листков бумаги (тогда это стоило не копейки), а он мне японскую газету (издавалась специально для них). Газета эта ходила по рукам, ее разглядывали и дети, и взрослые: никто не видел иероглифов. Мы о мире не знали ничего. Это потом появился «железный занавес», а тогда была железная стена.