Светлана Сомова

Тень на глиняной cтене

Явись, возлюбленная тень,
Как ты была перед разлукой.

Тень Ахматовой, прозрачная и призрачная тень женского склоненного профиля, обведенного карандашом на беленой стене азиатского дома, может быть сочтена античной камеей. Она была вычерчена на внутренней стене на втором этаже старого дома и содержала в себе тайну, глубоко скрытую от окружающих.
И эти мои строки — не воспоминания, на которые можно ссылаться как на достоверность, а просто думы поэта о поэте, где правда смыкается с вымыслом, новелла — с подробностями жизни Ахматовой, соотносящимися с ее стихами.
Война, тревога, смерть, голод и холод, предзимняя слякоть на улицах города, куда съехались беженцы со всех земель, занятых оккупантами, и из осажденного Ленинграда; тут звучали разные языки, метались измученные люди. На площади стоял небольшой двухэтажный дом, выстроенный еще старыми ташкентцами напротив собора, улица называлась Соборной, а потом носила имя Карла Маркса, но еще оставался на краю новой Красной площади дом, обсаженный тюльпановыми деревьями, где жила в то время Ахматова.
Ахматову вывезли из Ленинграда на самолете. И три года эта женщина жила в Ташкенте, в пыли его улиц терялись ее узкие следы, она провожала взглядом грузовики, везущие снаряды, самолеты, воинов, мерно шагающих к вокзалу, к фронту. Была она высока, строга и прелестна какой-то особой прелестью, ходила прямо и не спеша, носила длинные широкие, наподобие туники, платья, отличалась крайней сдержанностью, презрением к быту, стоическим мужеством. Когда некоторые женщины говорили: «Сейчас война, все можно», — ее серо-зеленые глаза смотрели холодно и отчужденно. «Ничего нельзя», — отвечала им Ахматова, и руки ее, прекрасных очертаний и жесткой работоспособности, касались темно-русых волос надо лбом, как бы всегда склоненным к рукописи. При всей житейской смиренности, подобно старинному замку, ее как бы окружал невидимый ров, который никто не мог перейти; так казалось мне тогда.Ее военные стихи теперь воспринимаются как эпос, в них звучат многострадальность и многокрасочность женской души. Я вижу Ахматову на земляной крыше караван-сарая в старом Ташкенте, вижу ее лицо, повернутое к родному Ленинграду, слышу ее грудной, негромкий голос…

Читать далее →

Светлана Сомова

«Мне дали имя — Анна»

1
Синее, синее даже ночью, ташкентское небо. Открытое, с низкими звездами азийское Небо, как купол храма, с синей поливой, где запеклись лунные отсветы. И горы… Горы. Как острозубые башни этого храма. Белый горный снег, черные провалы ущелий — горностаевая мантия нетающих ледников. Горы грубы своей угловатой мощью и нежны в синеве, летят и не улетают, окаймляя ночное небо.
Подул ветер, холодный от горного дыханья, теплый от цветенья долины. Вдохните этот ветер — и будете навек счастливым и юным!.. Черные чинары. Белые тополя. Ветки над головой, и каждая ветка приветлива, наклоняется к тебе, будто хочет погладить по голове усталого путника. А над земляными крышами старого города колышутся белые цветущие деревца, как лунные танцовщицы, исполняющие свой звенящий на ветру восточный танец. Понизу же плывет наивная песенка воды в арыках.
Таинственно пахнет индийский нард, именуемый черным райхоном; пряно пахнет, волшебный для голодного, плов с прозрачными зернами риса, резко-дикая мята, томно-мелкие красные розы и особенно тепло-румяные лепешки над красными углями тандыра.
Душистая тьма без просвета и лунный свет без тени. И вдруг громко бьют в бубны падающие со скал гладкие камни, а горные реки, как сказочные джигиты в серебряных доспехах, блещут синими молниями, охраняя вход в угрюмое горное урочище.

Читать далее →