Встреча через жизнь Tашкентцы Искусство

 Николай КРАСИЛЬНИКОВ


 

Лет сорок тому назад, теперь уже в далёкой юности, в Ташкенте во Дворце железнодорожников существовало литературное объединение. На одном из заседаний обсуждались мои стихи. Председательствовал неизменный руководитель семинара и большой друг творческой молодёжи поэт-фронтовик Виталий Качаев. Стихи, надо сказать сразу, были слабыми, порой даже наивными… О вечерней школе, о заводе, о недавнем землетрясении… Мало в них было мастерства и элементарной поэтической культуры. Но тогда они мне самому казались верхом совершенства. Только в тот вечер, к моему огромному огорчению (и пользе – это я, конечно, понял позже), стихи новичка подверглись разносу. Как говорится, не осталось камня на камне… В перерыве, подавленный и мрачный, я выскользнул в коридор. И тут ко мне подошёл невысокий коренастый человек с пышной шевелюрой, на первый взгляд, очень серьёзный и немолодой…

– Не обижайтесь, – сказал он вполне сочувственно. – Пусть вам не покажется банальной старая истина: лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

– Я-то что, я ничего… – хмуро проронил я, мало этим утешенный.

– А вы читали Велимира Хлебникова? – спросил вдруг незнакомец.– А Дмитрия Кедрина, Владислава Ходасевича, Николая Гумилева, Осипа Мандельштама?  – при этом имени, он, слегка шепелявя и закатив глаза,  прочёл наизусть:

 

Тает в бочке, словно соль, звезда,

И вода студёная чернее,

Чище смерть, солёнее беда,

И земля правдивей и страшнее.

                                          

 

Особенно последние строки чтец старался выделить, показать, как они музыкальны, сколько в них мысли…

Имена этих поэтов я, конечно, уже слышал, а вот стихов их, к сожалению, не читал, – откуда?

– Эх, да где достать эти книги… – чистосердечно признался я.

– А вы приходите на наши семинары, я буду приносить, – и незнакомец протянул мне горячую ладонь: – Будем знакомы. Изяслав Вильскер…

С тех  туманно-далёких пор я не встречал людей, которые так фанатично были бы преданы русской поэзии, так глубоко её изучали и понимали, как этот человек.

… Как желта в чёрном небе луна,

   Точно пятка от долгой ходьбы.

         Это наша беда, не вина, —

 Топать слепо по следу судьбы.

                                       

Изяслав Вильскер родился перед войной в местечке на границе между Белоруссией и Польшей. Он рано лишился родителей. Воспитывался у чужих. Голодал, бродяжничал. И войну испытал на себе полной мерой, с лихвой, о чём напишет потом грустные, но полные правды и света строки. Белоруссия и Дальний Восток, солончаковые степи Прибалхашья и благодатный Узбекистан – вот неполный маршрут его скитаний. Поиски себя, своего места в жизни. Служба в армии, работа на заводе, в ботаническом саду, учительство в сельской школе… Смена профессий, обстоятельств, но неизменная преданность и любовь к слову, высокому «храму поэзии». И конечно, стихи, стихи, стихи… Об увиденном, пережитом, «процеженном» только сквозь сердце.

Некоторые стихи поэта изредка появляются в газетах, в альманахе. И запоминаются читателям.

Почувствовав пробел в образовании (бессистемная учёба всё же даёт мало), Изяслав Вильскер уже в зрелом возрасте поступает в республиканский Институт русского языка и литературы имени А.С.Пушкина. Здесь он знакомится с известными учёными-филологами, литературоведами и языковедами, профессорами А.Решетовым, С.Лиходзиевским, М.Сойфером. Слушание лекций, конспекты… И внутренний контакт, перераставший в дружбу между студентом и преподавателем. Тогда в Изяславе Вильскере, как  бы заново родилась любовь к Пушкину, к декабристам, но уже с глубоким изучением их биографий и окружения… Эта горячая привязанность помогла ему написать незаёмные строки о великом поэте, внести в пушкиноведение пусть маленькую, но свою лепту.

Даже в самые застойные годы, когда в литературе «котировались» трескучий оптимизм и расслабленное благодушие, Изяслав Вильскер писал только по велению сердца и правды. Ему изначально глубоко была чужда всякая газетность, легкость пера, свойственная и иным мэтрам, и начинающим… Он писал о далекой Кушке – там прошла его армейская юность, о милом сердцу Полесье, где витал образ купринской Олеси, о печальных событиях на Даманском с гуманной мечтой: «Ну, а старые автоматы подарим китайским братьям», о вечном – о любви и смерти. Наконёц, в нём можно было уловить лёгкую, исцеляющую душу самоиронию. В поэзии и в жизни. «Ну, как я вам прочту эти стихи – во рту у меня словно ириски перекатываются»…

Необычная образность, звукопись, глубинное понимание жизни, радующее  точной метафорой – «тишина – недостаток нашего слуха», незаданность  переживаний лирического героя, – видимо, изначально отпугивали издателей. И стихи Изяслава Вильскера десятилетиями оседали в ящиках письменного стола. Но они жили и живут по незыблемым законам поэзии, ходят в машинописных листах, их читают наизусть, помнят отдельные строки. И теперь, собранные воедино, они дают полное представление о человеке с трудной судьбой – поэтической и гражданской, порой неуживчивого, но неизменно искреннего и, несомненно, отмеченного печатью таланта и тонкого вкуса. Пусть только искра, но «божья искра»…

 

 

 

                                                                                               Изяслав ВИЛЬСКЕР

 

 

Я ОТ МИРА СЕГО…

 

                                                                * * *

Я бродил по свету, как чернец…

На Неве, и у костра в Полесье,

За кальяном в черной чайхане

Я мечтал о невозможной песне.

 

В небе, как на голубом катке,

В сумерках скользили конькобежцы

Парами, как Мужество и Нежность…

Бог держал зеленый луч в руке.

 

Я б за эту песню отдал душу

Богу или дьяволу без торга,

Чтобы песню эту мир, услышав,

На мгновенье замер от восторга!

 

 

 

           Происхождение

 

Я жил в захолустном местечке,

Где хилые наши отцы

Пекли в почерневших печках

На пасху сухую мацу.

 

Где матери наши, как клушки,

Лишь знали горшки да детей…

И не было в доме игрушки,

И не было в доме затей.

 

А главное – не было сказки –

Волшебного фонаря,

А были лишь мрачные краски

Еврейского календаря.

 

Отец свой молитвенник старый

Читал перед жирным меню,

И сальный свечной огарок

Коптил вечерами меня.

 

А мать мне куриную гузку

Совала в издерганный рот…

И был лишь единственный русский

В семье нашей – Васька-кот.

 

И грех возмущаться предками.

Но гены по их вине

Как брызги кривого зеркала

Засели навеки во мне.

 

 

 

 

          Прощание с К…

 

Бог помочь вам, мои хорошие!

Небось – чужая сторона,

Где показалась медным грошиком

Еще Есенину луна.

 

Пускай с заманчивого Запада

С окольным ветром до меня

Доходят лакомые запахи, –

Я знаю: Запад – западня.

 

Я не хочу скулить над ладанкой

С родной землей: – Тоска, тоска…

И мне не надобно, не надобно

Уже другого языка.

 

                  * * *

Мне девять лет. У нас в дому

Живут заезжие актеры,

И с ними девочка   –

                                  Виктория,

Как кукла в розовом дыму.

Ах, кто я?

               Местечковый мальчик.

А девочка – из Киевграда.

Какие у нее наряды!..

Когда стоял я с нею рядом,

Она, грозя, казала пальчик.

Я для неё в чужих садах

Рвал яблоки. Она бросала

Их в реку.

              Громко хохотала,

И я тонул в крутых волнах,

Неся ей яблоки в зубах.

Мальчишки с улицы дразнили

Её «буржуйкою» за шик…

Шик вызывал в них только шок,

Поскольку все бедны мы были.

… Я в синяках ходил, как Бог.

Я плакал по ночам…

                                … Дитя!

Не понимал, что это горе –

Такое счастье, о котором

Мечтать я буду жизнь спустя.

 

 

                                         Текст и публикация

                                        Николая КРАСИЛЬНИКОВА

4 комментария

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.