Очерки по истории Узбекистана. Каримов и Америка История

 Надира Хидоятова

Доброе утро друзья!

Внешнюю политику первого президента Узбекистана Ислама Каримова принято называть «многовекторной». Однако сухая историческая ретроспектива обнаруживает за этим изящным термином совсем другое — стратегию резких зигзагов, импульсивных решений и краткосрочных тактических союзов. Каримов никогда не строил союзы «навечно». Любой военно-политический блок он воспринимал исключительно как зонтик безопасности для сохранения личной власти. Когда погода менялась, старый зонтик безжалостно выбрасывался.

Точка отсчета: Ташкентский щит Москвы (1992–1999).

В мае 1992 года Советский Союз лежал в руинах, а на его окраинах разгорался пожар.
В соседнем Таджикистане вспыхнула жестокая гражданская война, и коалиция исламистов и демократов стремительно теснила старую партийную номенклатуру. Едва закрепившийся в кресле президента Ислам Каримов испытывал панический страх перед «эффектом домино». Ему была жизненно необходима внешняя силовая опора, готовая закрыть грудью южные рубежи Узбекистана.
Именно Ташкент становится политической колыбелью новой пророссийской системы безопасности.
15 мая 1992 года в узбекской столице подписывается исторический Договор о коллективной безопасности (ДКБ), вошедший в учебники как «Ташкентский договор». Каримов ставит свою подпись рядом с Борисом Ельцин и Нурсултаном Назарбаевым.
Главным призом для Ташкента становится Статья 4: обязательство России защищать Узбекистан в случае внешней агрессии.
Этот щит сработал без промедления. На таджикском полигоне узбекская авиация, спецслужбы и зашедшая под мандатом ДКБ российская 201-я мотострелковая дивизия фактически задушили исламскую оппозицию в Душанбе, приведя к власти Эмомали Рахмона. Каримов использовал Москву, чтобы полностью зачистить внутреннее поле от религиозного и светского инакомыслия.
Однако к середине 90-х Каримову в рамках «Ташкентского договора» стало тесно. Его амбиции признать Узбекистан естественным лидером региона натыкались на доминирование России и Казахстана — роль «младшего брата» бесила первого президента. К тому же он панически боялся потерять контроль над собственной армией из-за попыток Кремля создать надгосударственное командование.
Когда острая фаза таджикского кризиса миновала, Каримов совершает свое первое политическое сальто. В апреле 1999 года Узбекистан демонстративно отказывается продлевать ДКБ, разворачивается спиной к Москве и на саммите НАТО в Вашингтоне вступает в откровенно прозападный, антироссийский блок ГУУАМ (Грузия, Украина, Узбекистан, Азербайджан, Молдова).

Большой торг: 9/11 как геополитический трамплин.

Маневр 1999 года едва не закончился катастрофой: оставшись без российской поддержки, Узбекистан столкнулся с прорывами боевиков «Исламского движения Узбекистана» (ИДУ) в Сурхандарье и Баткене. К лету 2001 года Каримов оказался в тупике — ГУУАМ был недееспособен, отношения с Москвой заморожены, а у южных границ стоял окрепший Талибан.
Взрывы башен-близнецов в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года стали для Каримова циничным, но идеальным спасательным кругом. Он среагировал мгновенно, предложив Белому дому то, от чего Пентагон не мог отказаться — бывший советский военный аэродром «Ханабад» (К-2) в Кашкадарье, обладавший идеальной инфраструктурой для ударов по Афганистану.
В октябре 2001 года в Ташкент прилетает министр обороны США Дональд Рамсфелд — один из самых жестких «ястребов» в администрации Джорджа Буша-младшего. Каримов принимает его лично в загородной резиденции «Дурмень». На закрытых переговорах Каримов ведет себя не как проситель, а как жесткий торговец. Ему мало денег — ему нужны письменные гарантии неприкосновенности его режима. Рамсфелд гарантирует, что США закроют глаза на «специфику» узбекского режима в обмен на базу К-2. На месте, в Ташкенте, эту сделку ежедневно модерирует новый посол США Джон Хёрбст.
В марте 2002 года Каримов летит в Вашингтон, где подписывается фундаментальная «Декларация о стратегическом партнерстве» между США и Узбекистаном. В американской столице 47-летний посол Узбекистана Садык Сафаев (интеллектуал, выпускник Гарварда) и министр иностранных дел Абдулазиз Камилов (профессиональный дипломат) выбивают для Ташкента историческую Статью 2.1: США официально обязуются рассматривать любую внешнюю угрозу безопасности Узбекистана «с предельной обеспокоенностью». Диктатор, которого Запад еще вчера критиковал за пытки, в одночасье стал главным форпостом «свободного мира» в Центральной Азии.

Золотой дождь над Кызылкумами: Американский капитал.

Военный альянс с США открыл шлюзы для американских денег, которыми Каримов надеялся заместить экономическое влияние России. Инвесторам из США был обещан режим максимального благоприятствования, основанный на личном честном слове президента.
«Зарафшан-Newmont»: Американский золотодобывающий гигант Newmont Mining разворачивает на базе Навоийского ГМК крупнейшее совместное предприятие. Привезя уникальные технологии кучного выщелачивания, американцы начинают извлекать золото из бедных руд Мурунтау. Каримов лично принимает исполнительного директора корпорации Уэйна Мёрди (Wayne Murdy), даруя СП фантастические налоговые льготы. Возглавляемое американцем Дэвидом Флинтом предприятие указом президента полностью освобождается от уплаты налога на прибыль и имущество на первые пять лет. Это были самые крупные иностранные инвестиции в истории страны, обеспечившие колоссальный приток валюты.
Корпоративный десант: В республику заходят тяжеловесы машиностроения. Caterpillar фактически монополизирует поставки тяжелой карьерной техники для Навои и Алмалыка. Case New Holland заваливает хлопковые поля американскими тракторами. Бренд Coca-Cola получает тотальный зеленый свет на потребительском рынке.
Финансовые советники: Контракты подписываются на уровне вице-премьеров, а Ex-Im Bank (Экспортно-импортный банк США) выдает под эти сделки гарантии на сумму более $200 млн. Советники USAID буквально поселяются в министерствах и банках Ташкента. Именно под жестким давлением американских экономистов Каримов делает шаг, которого боялся больше всего — в октябре 2003 года со скрипом вводит частичную конвертацию национальной валюты.

«Ташкентская оттепель» и вирус низовой демократии.

Но Вашингтон не мог бесконечно оправдывать дружбу с авторитарным лидером перед Конгрессом. Каримову пришлось платить по счетам не только землей Ханабада, но и допуском американских институтов внутрь узбекского общества. В стране началась короткая, но невероятно бурная эпоха двоемирия.
В самом центре Ташкента открывается офис Международного республиканского института (IRI) — организации, напрямую связанной с правящей партией Джорджа Буша. Американские политтехнологи начинают проводить лекции для местной молодежи и активистов, обучая их азам парламентаризма, партийного строительства и дебатов. Рядом разворачивает работу Freedom House, формируя сеть тренингов для профессиональных правозащитников.
Вместо хаотичных протестов прошлых лет под зонтиком американского присутствия формируется зрелое, юридически подкованное правозащитное крыло. Ключевыми фигурами этого процесса стали Толиб Якубов и Сурат Икрамов.

Толиб Якубов и ОПЧУ:

Известный математик и интеллектуал, возглавлявший Общество прав человека Узбекистана (ОПЧУ), превратил свою организацию в разветвленную аналитическую сеть. Якубов систематизировал отчеты о пытках, фабрикациях уголовных дел и религиозных преследованиях, переводя их на английский язык для Госдепартамента США. Для Каримова Якубов был опаснейшим оппонентом, поскольку воевал с режимом не лозунгами, а методологией.

Сурат Икрамов и Хроника судов:

Создатель Инициативной группы независимых правозащитников Узбекистана (ИГНПУ) Сурат Икрамов фиксировал имена следователей, судей, методы пыток в СИЗО, оперативно передавая пресс-релизы в офисы международных организаций. Якубов и Икрамов открыто входили в посольство США, напрямую контактировали с послом Джоном Хёрбстом и американскими конгрессменами. Председатель СНБ Рустам Иноятов копил на них гигантские досье, но Каримов до времени держал силовиков на поводке.
В свою очередь поняв, что строить демократию «сверху» в патерналистском обществе невозможно, американские специалисты из Urban Institute и USAID совершают гениальный маневр: они спускаются в ташкентские дворы и запускают программу развития ТСЧЖ (Товариществ собственников частного жилья). Жителей многоэтажек учили простой форме низовой демократии. Практическим заземлением реформы руководила американский урбанист Кэрол Рабенхорст (Carol Rabenhorst). Её команда объезжала ташкентские кварталы, переводя методички по управлению кондоминиумами на узбекиский и русский языки.
Людей учили проводить общие собрания, легитимно голосовать, выбирать председателей, вести жесткий аудит бюджета и коллективно воевать с государственными монополистами за свои права. Рождался новый, горизонтальный тип солидарности, разрушавший вековой страх перед вертикалью власти и начавший открыто конкурировать с махаллинскими комитетами.

Заземление демократии: ТСЧЖ против махалли.

Самым ярким тестом на готовность к гражданским изменениям стал успех жилищной реформы Urban Institute и USAID. Казалось бы, люди, привыкшие к патернализму (вечной опеке государства), должны были проигнорировать лекции Кэрол Рабенхорст. Но произошло обратное.
Узбекское общество проявило потрясающую способность к низовой, бытовой самоорганизации. Идея того, что «мой дом — это моя собственность, и я сам управляю своими деньгами», легла на местную почву идеально. ТСЧЖ стали популярны именно потому, что они апеллировали к вековому чувству хозяина (мулкдор). Люди мгновенно научились спорить на собраниях, контролировать сметы, свергать неэффективных председателей и солидарно защищаться от произвола коммунальных монополистов. Общество доказало: оно готово к демократическим процедурам, если они начинаются не с абстрактных лозунгов в парламенте, а с конкретного подвала, крыши и двора. Это была живая, пульсирующая низовая модернизация, которая начала тихо теснить традиционный, окологосударственный контроль махалли.

Информационный прорыв.

Медийный ландшафт Узбекистана переживает кратковременный золотой век. В стране легально и с официальной аккредитацией МИДа начинают работать корпункты Би-би-си и Радио Свобода (Озодлик). Эфиры взрываются голосами простых фермеров и правозащитников, рассказывающих о коррупции хокимов и хлопковом рабстве.
Главным нервом эпохи становится Институт по освещению войны и мира (IWPR) во главе с бесстрашной Галимой Бухарбаевой. Её команда стрингеров, куда входили такие репортеры, как Матлюба Азаматова и Кудрат Бабаджанов, ломает каноны паркетной прессы, публикуя жесткие расследования о пытках в тюрьме «Жаслык» и бунтах предпринимателей на рынках. За их публикациями внимательно следил лично Рустам Иноятов, еженедельно докладывая Каримову о «подрывной деятельности», но Каримов приказывал силовикам временно стискивать зубы, наблюдая за тем, как тает страх, на котором держался режим.

Гроссмейстерская пауза Кремля.

Казалось, Каримов полностью переиграл Москву, вышвырнув её из региона. Но президент России Владимир Путин проявил холодный расчет. Понимая, что Талибан — общая угроза, Путин публично одобрил базу К-2, позволив американцам зачищать афганское осиное гнездо за свой счет.
Каримов, зная, что Москва затаила обиду, судорожно пытался выстроить баланс. Именно в разгар «романа» с Вашингтоном в Ташкент зачастили тяжеловесы российского бизнеса — глава «Газпрома» Алексей Миллер и президент «Лукойла» Вагит Алекперов. В июне 2004 года Каримов подписывает с Алекперовым стратегическое Соглашение о разделе продукции (СРП) по проекту «Кандым-Хаузак-Шады» на 35 лет с суммой российских инвестиций около $1 млрд. Каримов виртуозно разложил яйца по разным корзинам: Пентагон охранял его небо, американцы копали золото в Навои, а Миллер с Алекперовым забирали узбекский газ в Бухаре.
Москва заняла выжидательную позицию. Российские стратеги знали характер Каримова гораздо лучше, чем романтики из Госдепа. Было очевидно, что авторитарный правитель никогда не смирится с реальной потерей контроля над обществом, которую несли ТСЧЖ, тренинги IRI и репортажи Бухарбаевой. Кремль спокойно держал дверь открытой, зная: как только американские институты станут реальной угрозой креслу Каримова, он сам закроет эту лавочку.

Способность общества к изменениям: Неожиданный вердикт.

Если анализировать этот уникальный период не как сухую геополитическую хронику, а как глубокий социальный эксперимент, то способность узбекского общества к изменениям можно оценить как высокую, но со скрытым, латентным характером.
Западные социальные инженеры приехали с убеждением, что перед ними «чистый лист», зацементированный советским прошлым и восточным авторитаризмом. Однако реальность оказалась намного сложнее. Общество продемонстрировало три фундаментальные черты готовности к модернизации:

1. Экономический прагматизм: Общество моментально впитало новые правила игры. Как только появилась частичная конвертация, люди без раскачки включились в новые экономические цепочки, продемонстрировав полное отсутствие ментальных барьеров перед технологической и структурной модернизацией.
2. Органическая низовая демократия: Успех ТСЧЖ доказал, что идея «мой дом — моя собственность» легла на местную почву идеально, апеллируя к вековому чувству хозяина (мулкдор). Люди мгновенно научились договариваться между собой без участия государства, выстраивая горизонтальные связи.
3. Информационная зрелость: Накопленная годами жажда правды превратила обычных граждан из пассивных жертв системы в активных участников правозащитной механики. Они перестали писать бесполезные челобитные, а начали профессионально фиксировать факты для IWPR и правозащитников.

Главный трагический парадокс: Способность общества к изменениям была настолько высокой, что она напугала саму власть. Каримов и его силовики увидели, что люди меняются слишком быстро. ТСЧЖ учили независимости от хокимов, тренинги IRI — политической конкуренции, а репортажи Бухарбаевой — бесстрашию.
Узбекское общество начала 2000-х годов было полностью готово к глубокой, эволюционной модернизации. Но эта готовность вошла в критическое, смертельное противоречие с природой каримовского режима, который не умел управлять свободными людьми. Власть осознала: если маятник качнется еще чуть дальше, общество станет неуправляемым для старых советских лекал.

Этот хрупкий, бурлящий и парадоксальный мир «Ташкентской оттепели» замер в неустойчивом равновесии. Информационный порох был сухим, люди научились слушать правду, а власть копила глухое раздражение. Геополитический маятник замер в своей высшей западной точке перед тем, как со страшным грохотом сорваться обратно…

Источник.