Новая школа, девятый класс Искусство Ташкентцы

Фахим Ильясов.

Через дорогу от нашей старогородской школы находилась старая мечеть, за которой сразу простиралось кладбище с несколькими сотнями разных фруктовых деревьев. Мы совершали не скажу что набеги, но своего рода фруктовые экскурсии в эти места.  Ранней весной мы до оскомины грызли зелёные, кислые и несозревшие абрикосы, а уже в начале мая, прямо с низко склонившихся веток вишен, губами срывали темно-красные и сочные ягоды, ближе к концу учёбы поспевали первые яблоки и алыча. Само кладбище в те годы было неухоженным, если за могилами ещё присматривали родственники, то вся остальная территория напоминала заброшенный сад. Что касается самой мечети, то она тоже нуждалась, и не столько в ремонте, а сколько в полной реконструкции, так как была очень маленькой и в праздничные дни не вмещала всех прихожан. Но мечети не грозила никакая перестройка, так как советская власть уже около пяти десятков лет, рьяно боролась с религией и служителями культа.

Вот и дедушка Шахимардан — Хазрат, известный учёный богослов и религиозный деятель, где — то в конце войны, по просьбе будущего Муфтия Эшона Бабахана был приглашённым Имам — Хатыбом  этой старогородской  мечети и, к сожалению, в одну из пятниц попал под раздачу.

Его увезли сразу после пятничного намаза. Потом выяснилось, что был коллективный навет,  подписанный муллами других мечетей. А причина анонимки от «доброжелателей» заключалась в том, что когда Шахимардан — Хазрат произносил свои Хутбы на Кукче, в это самое время другие мечети были пустыми, а значит в казну не поступали пожертвования.  Во время своих проповедей Шахимардан — Хазрат интересно и с увлечением рассказывал о жизни Пророка Мухаммеда (САС), приводил в примеры деяния праведных Халифов, коих было всего четверо (Абу Бакр, Умар, Усман и Али, да будет доволен ими Аллах), напоминал правоверным  Хадисы и призывал их к уважению родителей, старших и всех людей независимо от их вероисповедания.  Самое главное, что люди его искренне любили и уважали, так как он всегда разговаривал с правоверными доброжелательно и отвечал на многочисленные вопросы. А когда Шахимардан — Хазрат красивым баритоном читал суры из Корана, то это было настолько завораживающе, что у многих  слушателей появлялись слёзы на глазах.  Поэтому народ по пятницам  ходил именно в ту мечеть, где он читал Коран и Хутбу.

 В НКВД Октябрьского района, после благодарственных выражений и незаметно исчезнувшего в руках молоденького старлея подарка от Муфтия Среднеазиатского Духовного Управления (САДУМ) и других уважаемых людей Ташкента, сотрудник сразу разобрался в этой истории и Шахимардана — Хазрата вместо ГУЛАГа отправили обратно в Мары.  Известного и учёного богослова помотало по свету, учился в Казани, Каире и Китае. В общей сложности он 23 года изучал религии Ислам и сопутствующие ему науки, а также Христианство и Иудаизм, стал лучшим знатоком не только Ислама, но и Сравнительного Религиоведения, был Имамом в Москве, Нижнем Новгороде, Ташкенте, Ашхабаде и Ленинграде, сидел в кутузках Москвы, Горького, Алматы и Ташкента,  четыре года находился в ссылке на Соловецких островах, а когда вернулся в Москву, сразу сослали в Мары, потом разрешили жить в Ашхабаде, откуда его перевёз в Ташкент Муфтий Бабахан, а из Ташкента отправили снова в Мары, со временем, правда неофициально, разрешили жить в Ашхабаде, но после разрушительного землетрясения в Ашхабаде в 1948 году,  он жил во Фрунзе, куда к нему приезжали Муфтий Эшон Бабахан и другие уважаемые люди со всей Средней Азии.

В старогородской школе которая, слава Богу, была без всяких там модных уклонов, типа математических или иностранных языков, я провёл восемь лет, не скажу что учился старательно, нет, такого не было. Но я и учёба,  как-то пришли к консенсусу, что буду стараться только по тем предметам, которые радовали моё сердце.  Все гуманитарные предметы были моими любимыми, даже работа с контурными картам по географии доставляло больше  удовольствия, чем зубрёжка формул по математике или физике. При первой возможности мы гоняли мяч на небольшой спортивной площадке, а зимой во время слякоти, во время перемены играли на учительском столе в пинг-понг,  вместо ракеток использовали книги, а сеткой служили те же учебники. Бывало так, что мы потные и взъерошенные войдя в азарт, не слышали звонка на урок и вошедшая учительница по химии или ботанике, просила выйти, умыться, остыть и только тогда войти в класс. Мы, естественно, старались растянуть остывание и умывание почти до конца урока и просили разрешения войти, минут за пятнадцать — двадцать  до звонка, когда было ясно, что уже никого не вызовут к доске. Короче говоря, моя вольная учёба не приносила никакой радости родителям.

Нигора, она же Ника,  появилась в новой школе вместе со мной. Причина банальна, её бывшая школа тоже была восьмилетней и поэтому учеников перевели в другие учебные заведения, некоторые ребята поступили в техникум, а кто — то перевёлся на вечернее обучение, чтобы  днем работать и помогать семье. У всех учеников были разные ситуации. Высокая и стройная брюнетка Ника выделялась основательностью, она буквально со второго дня учёбы начала скирдовать в своём дневнике пятерки за пятерками. Ника неплохо играла в баскетбол, часто посещала республиканскую библиотеку, где мы с ней неоднократно встречались, ровно относилась ко всем, никого не выделяла, ни с кем близко не сходилась, а дружила только с одноклассницами из бывшей школы, часть из которых тоже перешла в эту школу.  В советские годы с рождаемостью в стране был полный порядок и поэтому учеников было очень много, а школ не хватало. 

Помню, что в первый год учёбы в новой школе было, аж восемь девятых классов. Правда, это случилось лишь однажды и больше не повторялось, а уже на следующий год из этих восьми девятых классов, до десятого добрались лишь пять. Причины самые разные, часть учеников после девятого класса стала работать на огромном и престижном авиационном заводе и перешла на вечернее обучение, но самое удивительное, что многие ребята, только — только пришедшие в сорок вторую школу вместе со мной, покинули её сразу после первой четверти, видать не легла она им на душу, а самые «передовые» остались на второй год или вообще бросили учёбу.  Уже тогда я обратил внимание, на первые факты оттока русскоязычного населения в Россию. Помню, что семья приятеля Миши Казакова уехала в какой — то Ломоносов под Ленинградом. Перед отъездом отец Миши, ведущий инженер крупного энергетического предприятия говорил, что они возвращаются на свою Родину. Скажу откровенно, мне было странно слышать такие слова, ведь сам Миша, сестрёнка Вера, а также их мама Светлана родились в Ташкенте, значит Ташкент и есть их настоящая Родина. А то что  Григорий Захарович Казаков, был родом из колыбели революции Ленинграда и являлся настоящей главой семьи, я по детской наивности не принимал в расчёт. Я всегда считал, что главная в доме это мама, а отцы таковыми являются только в кино. В нашей семье, мама была не что главной, а настоящим и грозным командармом, а фронтовик папа, со своим мягким и добрым характером, выглядел перед мамой как солдат первогодок и беспрекословно ей подчинялся. Повзрослев я понял, что отец сильно любил маму. Поэтому я удивлялся, почему мама Миши если не хотела уезжать, вместо того чтобы горько плакать, не могла настоять на том, чтобы остаться в Ташкенте. 

Учась первые восемь лет в узбекской школе мы чувствовали себя вольноотпущенными и крепостное право в виде сдачи чертежей (накопленные долги по черчению за год) нас не касалось. Двухдневная покраска огромных металлических школьных ворот,  по договорённости с самим завучем и учителем по черчению, мне и моим друзьям Анвару Артыкову и Батыру Нуритдинову, принесла годовые оценки — тройка.  А вот вместо годовой контрольной по математике, мы, четверо «Вперёдсмотрящих», уже с шести утра занимали очередь у киосков «Союзпечати», чтобы купить дефицитный номер «Футбола», еженедельного приложения к журналу «Огонёк». Двое занимали очередь у киоска  рядом со школой, а двое других ездили в киоск расположенный в центре, туда привозили гораздо больше экземпляров. Мы специально делились на две группы, так как по опыту знали, что в Старом Городе после открытия киоска в семь утра, количество желающих приобрести вожделенный номер «Футбола» вырастало в разы, а нас пацанов вообще не считали за настоящих покупателей и силой отодвигали в конец очереди да и количество экземпляров на  нашу окраину привозили не более двадцати и, естественно, на всех не хватало. Но один из нас, всеми правдами и неправдами умудрялся удержаться в первой пятёрке, а это гарантировало покупку хотя бы одного экземпляра «Футбола» для завуча школы Абдусамата Кучкарова, обещавшего похлопотать за нас, перед учителем по алгебре Михаилом Соломоновичем.

Ко времени привоза журналов и газет, а это происходило в районе девяти утра, очередь превращалась в грозную толпу, которая с криками и матом отгоняла всех, кто пытался обманным способом купить номер «Футбола». Были и такие, кто говорил, что ему нужны только газеты «Известия» и «Правда», а хитрован киоскёр прятал для этого «блатного» вожделенный «Футбол»  между страниц вышеперечисленных газет. После разоблачения этого трюка, народ чуть было не снёс киоск вместе с продавцом, эдаким благообразным и седым старичком, больше похожим на человека вернувшегося из Хаджа в Мекку, чем на ловкого мошенника. Этого киоскёра, который считал, что возвращать человеку 5 — 10 копеек сдачи, это ниже его достоинства,  несколько раз ловили в «любви» к блатным покупателям, которые купив пару — тройку газет и сигареты «Прима» общей стоимостью двадцать пять копеек, оставляли ему целый рубль, а вечером возвращаясь с работы забирали свой номер «Футбола». В дни поступления  еженедельника «Футбол» и других СМИ,  мы сами мечтали стать киоскёрами, во — первых, чтобы зарабатывать левые деньги на мороженое и кино, а во — вторых, читать свежую прессу прямо на работе.

Вторая группа обычно ездила в киоск расположенный в городском сквере имени Октябрьской Революции. Сюда привозили наибольшее количество не только «Футбола», но и всех других газет и журналов.

В центре Ташкента жили интеллигентные люди и в ожидании прессы, они придерживались очереди.

В основном, это были футбольные болельщики и разговаривая о спорте, они коротали время. Скажу сразу, что огромное количество людей у «Союзпечати»,  возникала, только в дни поступления «Футбола». Бывало, что нашему «десанту» из старогородской очереди с трудом удавалось купить единственный номер «Футбола», а группа не поленившаяся поехать в пять утра в центр, к этому времени возвращалась с двумя номерами еженедельника, да ещё и с газетой «Советский спорт», уже прочитанной в трамвае на обратном пути.

Нас, школьников тех лет,  включая отличников и троечников, вообще нельзя было оторвать от чтения, будь то газеты, журналы или книги.  Частенько мы сбегали со скучных уроков на отремонтированный и пахнущий  свежими досками чердак школы. Сидя на пыльных и нуждающихся в ремонте стульях, временно снесённых в наш «чердак —  читальню», мы радовались большой любви Роберта Локампа и Патрициии Хольман, пили коньяк в баре Альфонса, гуляли вместе Робертом и Патрицией среди буйно цветущих вишен, переживали за рыжего Ленца ударившегося в политику и вместе с Кестером и Альфонсом искали его убийц, болели за Кестера во время соревнований и жалели что гоночный автомобиль «Карл» пришлось продать, чтобы оплатить лечение Патриции в санатории, незаметно плакали после её смерти от туберкулёза и искренне радовались настоящей мужской дружбе героев книги  «Три Товарища» Эриха Мария Ремарка.

А если читали Александра Ивановича Куприна, то сами превращались в кадетов или юнкеров, которые до драки спорили доказывая, у кого из них больше татарской, а значит дворянской крови. Чердак стал убежищем непонятых «гениев», где мы избегавшие уроков ненавистной алгебры или  скучной химии, попадали под магию и очарование пересказываемых друг другу содержания интересных книг.  Но не всё коту масленица, в один из дождливых и пасмурных дней, когда мы обсуждали интимные места книги  «Милый друг» Ги Де Мопассана, нас застал врасплох завуч.

Он не стал нам ничего выговаривать, а просто отправил на урок, но на второй день на люке ведущей на чердак,  висел новый амбарный замок, а для нас членов нелегального клуба «чердак — читальня» наступили постные дни.

Наш смуглый, худой и весь прокуренный завуч Абдусамат Кучкаров, не был похож на человека служившего в СМЕРШе, он вообще был добрейшим человеком, правда иногда  старался скрыть свою улыбку ругая нас за шалости и поэтому, даже не отругав до конца, поворачивался и уходил. Наверное он, досыта наругался во время службы в контрразведке и ему больше не хотелось этого делать. А нас, бездельников и проказников он любил, часто видел как мы на переменах курили за школой или просто пинали мяч об стенку, однако завуч делал вид что ничего не замечает, а мы зная его любовь к футболу и к спорту вообще, всегда старались рассказать ему последние спортивные новости почерпнутые из разных газет, журналов и радио. Абдусамат — ока, его все так называли, неоднократно повторял нам, чтобы мы учили русский язык, так как все самые нужные и лучшие книги и учебники написаны на русском.

Любимый нами Ташкент, всегда был далёк от политики и никогда не отличался склонностью к показной любви к компартии.  Её могли слегка обозначить на собраниях в честь праздников и соответственно на первомайских демонстрациях, неся в руках портреты с вождями. Эти портреты держали в руках не передовики производства, а самые безотказные или молодые сотрудники, а опытные ударники труда, прошедшие по Красной Площади по много раз, дружно шагали сплочённым коллективом в ближайшую чайхану и под шашлык выпивали по двести или чуть больше граммов, и только потом возвращались домой. Но при всём, своём внешнем нигилизме,  горожане были большими патриотами Советского Союза, народ в Ташкенте  был грамотный, подкованный как во внешней, так и во внутренней политике и знал, что всё то что построено и сделано для республики, это только благодаря советской власти. Так же благодаря этой власти, все люди  жившие в Ташкенте, чувствовали себя свободными и безбоязненно вели свой привычный образ жизни, не боясь ночных приездов воронков, как это случалось до смерти И.В. Сталина. Гостеприимный Ташкент, к тому же был и остается самым толерантным городом. А ещё в Ташкенте просто обожали анекдоты, особенно политические, еврейские и из кавказской жизни, а если вы рассказывали анекдот про евреев или армянское радио в длинной очереди за импортной женской кофтой в ЦУМе, то вас как единственного мужчину, готовящего сюрприз для супруги, сердобольные дамы сами уговаривали купить без очереди и ещё советовали выбрать кофту, под цвет глаз вашей супруги.

Ташкент, в те времена, буквально лихорадило от футбола, все мужчины города были болельщиками, даже представительницы прекрасной половины человечества считали своим долгом поинтересоваться результатом матча «Пахтакор» — «Динамо» Москва, а наиболее продвинутые дамы в беседах с кавалерами  упоминали, что Лев Яшин лучший вратарь мира, а красавец полузащитник сборной СССР Валерий Воронин был удостоен внимания самой Королевы Елизаветы и этим подчёркивали  свою спортивную эрудицию.

Кстати, в отличие от Киева и Ленинграда, в Ташкенте болели за две команды, местный «Пахтакор» и народную «Спартак». В «Пахтакоре» блистал центральный нападающий Геннадий Красницкий, забивший за команду 112 голов и плюс один мяч за сборную СССР.  Член клуба бомбардиров имени Григория Федотова, Красницкий рано ушёл из жизни, но ещё при жизни он стал легендой Узбекистана. Сейчас его именем назван спортивный комплекс в Ташкенте.

А вот в «Спартаке» у нас было несколько любимцев, но главный из них, это капитан команды Галимзян Хусаинов. Его знаменитое выражение знали все болельщики, — «Надо рысачить по полю и тогда забьём голик». И Гиля, так его любовно называли все любители футбола,  без устали рысачил как за «Спартак», так и за сборную СССР.  За свою карьеру, заслуженный мастер спорта Хусаинов забил 145 голов, становился двукратным чемпионом СССР и неоднократным обладателем Кубка СССР, серебряным призёром чемпионата Европы,  бронзовым призёром чемпионата мира по футболу в 1966 году, тогда за четвёртое место нашей команде вручили памятные бронзовые медали. Шведы, венгры и англичане прозвали Хусаинова маленьким кудесником, умеющим выцарапать мяч у высокорослых игроков и начать атаку своей команды.

 Наш завуч Абдусамат Кучкаров, фронтовик, контрразведчик, был ярым болельщиком московского «Динамо» и от корки до корки перечитывал все спортивные издания, а их было — то, раз — два и обчёлся. Иногда я приносил ему журнал «Юность», который  раз в год давал небольшую статью о футболе, в такие моменты его лицо светилось от радости, а я дарил завучу этот номер на память, так как сам уже наизусть знал этот небольшой очерк о бразильском футболе журналиста Игоря Фесуненко. Завуч выполнил свои обещания и мы благополучно «сдали» черчение и алгебру, получили по вожделенной тройке, а летом перевелись в другие школы. А наша школа, с бедной библиотекой, маленькой и неухоженной спортплощадкой,  за версту пахнущий  хлоркой  «До ветру», но уютным  «чердаком —  читальней»,  превратилась в типичную, почти сельскую восьмилетку.

Я  как-то на досуге подумывал, что нашу бывшую школу можно было бы переформатировать в медресе, а что, ведь мечеть рядом, муаллимы (учителя) найдутся, но при советской власти это было невозможно. Оказалось это невозможным и после падения советской власти, так как первый президент независимого Узбекистана Ислам Каримов быстро понял опасность влияния малограмотных мулл на умы прихожан и поэтому начал бороться с проявлениями радикального Ислама  ведущего к терроризму.

В новой школе номер 42 имени Василия Ивановича Чапаева, куда я перешёл летом, ученицы разительно отличались от  старогородских. Во — первых, какой — то внутренней свободой, все ученики зимой ходили на танцы в ОДО(Окружной Дом Офицеров), а девчата в открытую встречались с парнями. Некоторые модники были в джинсах. А продвинутые в английском, небрежно произносили слэнги, типа «не вышел фейсом», лейбл, фирма, дарлинг, мэн и т.д.. Через пару месяцев, на школьном вечере в честь Седьмого Ноября, меня поразила «Джаз Банда» состоявшая из учеников девятых классов. Уверенные в себе музыканты, в ослепительно белых пакистанских рубашках фирмы Zeenat, исполнили несколько песен и в том числе на английском языке  Autumn Leaves. Я много раз слышал эту песню на французском в исполнении Ива Монтана, но на английском только в этот  день. Ребята почти профессионально  играли на фортепиано, аккордеоне, трубе, гитаре и ударных. Со временем, уже после знакомства, выяснилось, что все они, кроме ударника, учились в музыкальных школах, а некоторым дополнительно преподавал музыку настоящий  белогвардеец, очень популярная личность в Ташкенте.  Этот белогвардеец, вообще был нарасхват в лучших домах, так как кроме музыки он обучал детей языкам, литературе и политесу.  Репертуар школьной группы состоял из дюжины песен «якобы» на английском, а на деле, ребята часто заменяли английские слова которые не могли разобрать на  прослушиваемых пластинках, на очень похожую, но полную абракадабру.   Как — то после репетиции, мы по какому — то поводу, вместе с музыкантами опустошили из горлышка пару бутылок марочного «Алеатико» на десятерых, потом закурили и  естественно разговорились, а эрудированный  аккордеонист Адик Моргунов отвечал на наши вопросы о Фрэнке Синатре, Битлах и других знаменитостях, это было так интересно, что у меня лично сложилось впечатление, будто  Адик знал персонально каждого из этих исполнителей. Оказалось, что Адик  ночами слушал «Голос Америки» и все музыкальные и другие новости черпал оттуда.

Из всех музыкантов школьной «Джаз Банды» мне он всегда импонировал, интеллигентный и скромный парень, а через несколько лет, уже  после армии, я готовился к поступлению в ВУЗ,  Адик подтягивал меня по английскому и заставлял  учить непонятные мне «топики». Впоследствии,  великолепный аккордеонист Адик, стал ещё более великолепным переводчиком.

   Зато в нашей старогородской школе, никаких музыкальных ансамблей не было, никто из нас не учился в музыкальной школе,  ближайшая из которых находилась в полутора часах  езды от нашего квартала.  А между собой мы разговаривали гораздо проще, без всяких там «слэнгов», если на русском, то обязательно вставляли узбекские слова и наоборот.  К большому сожалению  с английским у нас, причём у всех, был полный швах.

Мы его просто не учили, так как не было преподавателей, вернее они появлялись на месяц — другой, а потом исчезали. Но мы этому факту только радовались. В нашем классе были симпатичные узбечки, татарки, уйгурки и иногда, девочки словно сговорившись,  вместо надоевшей школьной формы приходили в красивых атласных платьях и с подведёнными усьмой (сок из травы) бровями, а на ногах красовались туфли лодочки из магазина «Обувь», расположенный на рынке Чорсу.

  На вечере в честь Октябрьской Революции наши одеревеневшие от робости одноклассницы стояли на сцене и  смущаясь, и краснея пели невпопад,— «А снег идёт, а снег идёт», а после «Мы с тобой в два берега у одной реки», но мы этого даже не замечали, а с удовольствием погружались в исполняемые песни и в конце аплодировали дольше, чем народным артистам. Аккомпанировал девчатам на баяне Николай — ока, шофёр старого школьного грузовика. Мы звали его по узбекски Николай — ока, он тоже был фронтовиком и служил главным механиком в гараже СМЕРШа. Николай — ока ещё со времён войны дружил с полковником Абдусаматом Кучкаровым. После победы, он приехал к матери эвакуированной из Ленинграда, а Абдусамат Кучкаров уговорил его остаться. При содействии депутата Ташгорсовета Абдусамата  Кучкарова, капитану Николаю Поликарпову, якобы как участнику войны, а на деле как сотруднику контрразведки СМЕРШ, выделили на окраине Старого города участок земли, где он построил небольшой дом. Десятки тысяч других участников войны, кроме юбилейных медалей или грамот в честь Дня Победы 9 Мая, ничего не получали.

А сам полковник  Абдусамат Кучкаров, уже в конце сороковых  уволился в запас и стал завучем в школе.

Он сам пригласил своего друга на должность преподавателя по труду и заодно водителем старого грузовика. Николай — ока быстро выучил узбекский и разговаривал с нами только на нём. На праздничный вечер мы пришли в новых пиджаках и скрипящих чёрных ботинках как у В.И. Ленина на всех его портретах и фотографиях. Во время танцев мы маялись по углам, но стеснялись, да что там стеснялись, откровенно боялись подойти к  девушкам, а если  кто — нибудь осмеливался пригласить даму, то этот поступок приравнивался к подвигу Героя Советского Союза.

Потом ребята спрашивали этого храбреца, а ты проводил домой Матлюбу, с которой танцевал на вечере. Если он отвечал — Нет, не проводил, то такой поступок считался предательством.

Никому не было дела до того, что условный Алишер пригласил Матлюбу на танец только потому, что она стояла рядом, а подойти к Наташе Бурцевой которая ему очень нравилась, но находилась в другом конце зала, да ещё в окружении ребят, у него не хватило смелости. Но к новогоднему вечеру, Алишер наберётся храбрости и пригласит Наташу не только на танец, но и совместно встретить Новый Год. Их школьная любовь продлится до лета, а потом Наташа с родителями уедет в подмосковный Калининград, позже переименованный в Королев, в честь выдающегося учёного Сергея Павловича Королева. Переписка между двумя влюблёнными сойдёт на нет, когда они оба станут студентами, Наташа Первого Медицинского в Москве, а Алишер Текстильного Института в Ташкенте.

После того, как в родной узбекской школе я получил вожделенные тройки, у меня было желание перевестись в вечернюю, а днём работать слесарем на комбинате, где парторгом был мой дядя. Но мама была категорически против, а я выслушал много лекций о том, что являюсь позором всего нашего рода, человеком который не стремится к знаниям, и  поэтому стану изгоем без высшего образования среди сотен и сотен родственников. После двухнедельных лекций с криками, вениками по спине и мягкому месту, мама сама отвезла мои документы в школу номер 42 имени В.И. Чапаева.

Чапаевская школа удивила меня тем, что некоторые ученицы уже побывали за рубежом, например, гимнастка Тома в Чехословакии, а бегунья на четыреста метров Валя в ГДР. Обе девочки выступали за юношеские сборные СССР.

Для нас они были небожителями, так же как и Ника,  летом отдыхавшая в знаменитом «Артеке».

В новой школе, на вечере в честь Октябрьской Революции, в отличие от нашей старогородской, ребята и девчата, а ведь самое главное виртуозно, вовсю отплясывали твист и шейк. Эти «вражеские танцы», как  называл их наш уважаемый завуч Абдусамат Кучкаров,  мы старательно учили у себя в Старом городе. Но до ребят из сорок второй нам было далековато. На ногах у многих ребят, вместо утконосых ботинок «А -ля Ленин», блестели остроносые и модные туфли производства Югославии или Чехословакии. В красивых платьях «от Кутюр» Милы Семёновны, жившей на улице Братской, с одинаковыми причёсками, в туфлях на каблуках и с подведёнными глазами легкоатлетка Валя,  пианистка Яна, гимнастка Тома и ученица хореографического училища Дания,  были похожи не на школьниц, а на Катрин Денёв из  «Шербургских зонтиков». Знаменитая на весь Ташкент Мила Семёновна, была любимой портнихой моей мамы. Моя новая школа, с её суровыми и загруженными учителями, но ужасно привлекательными девушками, в этот вечер начинала мне нравиться всё больше и больше,  а то моё настроение в последние недели портили частые втыки за пропуски и двойки по алгебре.

Мы, несколько старогородских ребят, сразу вписались во все «приличные» компании чапаевцев, так как неплохо играли в футбол, смело покуривали во дворе школы, с удовольствием сбегали с уроков в кинотеатры, любили послушать репетиции школьной «джаз банды» и нет — нет, выпивали вино с музыкантами, и в связи с этим мы искренне считали себя  приобщёнными к культуре и  искусству. Другими талантами Бахтияр Бадалов, Кичкина (Карим Юсупов), Валерий Веселов, Вакиль Гатауллин, Володя Клевцов, Малик Умаров  и ваш покорный слуга не выделялись. Карима Юсупова за небольшой рост прозвали Кичкина — Малыш.

А спустя много лет двоечник по химии Бахтияр Бадалов стал доктором химических наук, злостный нарушитель дисциплины и прогульщик Валерий Веселов подполковником милиции, а моя соседка по парте и палочка выручалочка на уроках математики Ника была гордостью школы и золотой медалисткой, закончила ТАШМИ и работала главврачом детской поликлиники. С неизменной улыбкой, скромный, но решительный Вакиль Гатауллин, даже не доучившись до конца первой четверти ушёл то ли в техникум, то ли в вечернюю школу и пропал из поля зрения на десятилетия, и только совсем недавно выяснилось, что он работал директором НИИ космического приборостроения.

 Карим Юсупов (Кичкина) водивший дружбу с ребятами из криминальных групп, вместо того чтобы стать «авторитетом» в определённых кругах, неожиданно закончил стройфак ТАШПИ, работал инженером и вырос до директора РСУ, а в девяностые годы открыл свой ресторан около индийского магазина «Ганга», это через площадь от сорок второй школы и где  рулит до сих пор, хотя официально все документы, он уже давно переоформил на свою дочь. Кичкина серьёзно помогал сорок второй школе с ремонтом во время трудных девяностых и начале нулевых. Володя Клевцов покинувший  сорок вторую школу сразу после Нового Года,  работал на заводе, отслужил срочную, отучился в летном училище и летал на военных транспортных самолётах и к сожалению, рано ушёл из жизни. Малик Умаров, талантливый и техничный футболист, играл правым крайним нападающим и его приглашал в «Пахтакор» сам Михаил Иосифович Якушин, бывший в ту пору главным тренером команды, но парень по совету родителей выбрал учёбу и поступил на биофак ТАШГУ. После окончания университета Малик, уже как  старший научный сотрудник одного из НИИ Ташкента, объездил с экспедициями всю Среднюю Азию, а так же работал в Сирии и на Кубе. Иногда, в компании своих, исключительно старогородских одноклассников и только  после нескольких стопок, Малик вспоминает о том, как его приглашал сам Михаил Якушин и он чуть не стал игроком «Пахтакора». Футбольное прошлое было ещё у нескольких ребят, например, будущего военного пилота Володю Клевцова тоже приглашали играть за команду колхоза — миллионера имени Свердлова, выступавшую в классе «Б». Но пока Володя раздумывал ехать или не ехать в этот корейский колхоз расположенный в 20 км. от Ташкента,  его призвали в армию. В те годы под Ташкентом было сонмище богатых корейских колхозов, которые выращивали рис, бобовые, лук и арбузы. Корейцев депортировали из пограничных районов Дальнего Востока в Среднюю Азию в 1937 году, в целях пресечения проникновения японского шпионажа, так как в это время Япония вторглась в Китай, а Корея была частью Японской империи.

Раз в два года чапаевская школа устраивала встречи выпускников. Не всегда и не всем удавалось прийти на эти вечера, но тем не менее,  пару раз я встречался с теми, с кем учился и теплота от этих встреч ещё долго хранилась в душе, как приятное послевкусие от хорошего вина.   Как — то, во время одного из таких вечеров, мы вспомнив безбашенную юность пили вино прямо за школой и Кичкина признался, что ему было до тошноты скучно на уроках, так  как некоторые учителя не умели  донести до учеников свои предметы. Мы были солидарны с ним. Однако  преподавателей тоже можно было понять, ведь в каждом классе училось более сорока учеников. Одна утомительная перекличка уже занимала много времени, а ещё надо было опросить, объяснить новый материал и т.д.. Но всё вышесказанное никак не относилось к любимой всеми нами Елене Моисеевне (Литература и русский язык) и незабвенному Муксиму Талиповичу (Узбекский язык), мы как полюбили их с первого урока, так и до сих пор вспоминаем с большой любовью.    Так получилось, что мы с Никой являемся соседями по Ташкенту и когда приезжаю домой, то перезваниваемся и даже встречаемся. И у неё, и у меня есть внуки. Скажу одно, что мы не чета нашим внукам,  по крайней мере я, и мне очень  далеко до них, например, один из внуков отказался учиться в школе ещё в 13 лет. Мне там скучно и я знаю больше преподавателей, заявил он. И ведь оказался прав, так как  наряду с двумя школьниками из Гонконга,  этот тринадцатилетний пацан стал победителем  Всемирной Олимпиады по математике и сейчас часто читает лекции по физике и математике ученикам старших классов. И этот внук имеет дедушку, который всеми способами избегал уроков по математике. Педагоги не нахвалятся мальчишкой и он является гордостью школы,  но вот куда пойти учиться после школы, он ещё не определился.

А у Ники есть внучка Зара, она родилась в США и одно время  училась в Ташкенте, естественно в английской школе и занималась хореографией, но в тринадцать лет девочка заявила, что больше не хочет ходить на балет. Тогда Ника ей ответила, хорошо,  значит у тебя появится свободное время и поэтому  я тебя переведу в русскоязычную школу.  На это Зара ответила, что не будет ходить в такую школу, а лучше вернётся в Америку.

Это заявление стало шоком для мамы и бабушки. Тем более, что мама Зары совсем не хотела возвращаться в США.

Внучка Ники, умница, прекрасно разговаривает на английском и немецком, но с русским, а особенно с русской литературой, у неё большие проблемы, я уже молчу об узбекском или арабском (это язык её отца).  Девочка родилась и росла в США, где её мама Дина после МГУ училась в аспирантуре, а потом работала в Далласе и осталась там. Но когда Дине  предложили открыть филиал одной американской компании в Ташкенте, она сразу вернулась, а вскоре приехал и её муж Хусам, который просто влюбился в наш город, а особенно в его обжорные ряды и базары.

Но через год Зара с папой всё таки вернулись в Америку,  отец Хусама из-за неоднозначной ситуации на Ближнем Востоке переехал к сыну в Америку и надо было его обустроить, то есть  заниматься его документами.  А вскоре и Дина, сдав дела своему заместителю вернулась в Даллас. Теперь бабушка Ника сама зачастила в гости к дочери, так как Дина,  сразу после возвращения в Америку, родила мальчика и ей надо помогать. Благодаря маме, Дина после родов практически не сидела дома, а вышла на работу.

Внук Кичкины живёт в Москве и когда на каникулах приезжает в Ташкент, он первым делом спорит с дедушкой о вреде курения. Внука зовут Васил (это имя арабское и означает Близкий, Приближённый). Имя произносится без мягкого знака, но ребята и окружение кличут его просто Васей, а  Кичкина, по свойски,  Василием Алибабаевичем (фильм «Джентльмены Удачи»). Василий Алибабаевич сын дочери Кичкины, её зовут Саодат и она замужем за Андреем,  обрусевшим литовцем. Удивительно, но отличие от нас, наши дети почему-то  учились очень даже хорошо, вот и Саодат,  дочь второгодника и троечника Кичкины,  закончила МАИ и работает в конструкторском бюро. Зятя литовца  Кичкина обожает, и когда сам приезжает в Москву, то с семьёй дочери часто выезжают на дачу в Звенигород, где он готовит плов и потягивает коньяк. Зять вообще не пьёт, он помогает кочегарить у казана и расспрашивает тестя о родственниках супруги, Андрей их всех знает, так как сам часто бывает в Ташкенте. Остальные трое дочерей Кичкины, с семьями живут в Ташкенте и у каждой по две-три  дочери. Поэтому единственный в его роду  мальчик Василий Алибабаевич,  отрада и баловень Кичкины.

Жизнь разбросала одноклассников из чапаевской школы по всему миру. Большая часть из них живёт в США и Канаде, часть в России и лишь немногие перебрались в Израиль. С некоторыми переписываюсь, но большинство уехавших вообще пропали с радаров. Про девчат тоже ничего не знаю, так как после окончания школы, никого из них (кроме Ники) больше не видел. Зато большинство одноклассников из старогородской школы, кроме покинувших этот мир, как жили в Старом городе, так там и живут, более  того, один из них прожив четверть века в Нью Йорке, в прошлом году приехал на пару месяцев в Ташкент, но уже второй год живёт здесь и никуда не хочет уезжать, хотя давно имеет паспорт гражданина США.

Друзья детства, это нечто особенное, это то, что даёт нам восхитительные воспоминания об этих годах, а наши внуки являются проводниками в детство, поэтому мы любим их безмерно и всегда ждём встреч с ними.