Академик Юрий Антониевич Израэль (1930 — 2014) Ташкентцы

Фрагмент из книги Академик Юрий Антониевич Израэль. Человек и ученый.

Автобиография

Я родился 15 мая 1930 г. в Ташкенте в сверкающий весенний день. Отец, Израэль Антоний Иванович, был военным (полковым) врачом, но в 1932 г. по болезни демобилизовался и перешел на научную работу в Среднеазиатский государственный университет (САГУ). Через несколько лет он стал заведующим кафедрой физиологии человека и животных, и до сих пор эта кафедра носит его имя.

По национальности отец эстонец, он родился в Эстонии (в то время Лифляндской губернии России), на хуторе вблизи города Вильянди. В возрасте 19 лет (1914 г.) ушел на Первую мировую войну и в Эстонию уже не вернулся. После ранения учился в Рижской духовной семинарии, но не окончил ее. В 1920 г. в Петрограде поступил в Военно-медицинскую академию, после ее окончания поехал служить в Ташкент и остался там навсегда.

Там он встретил мою маму. Моя мама — Антонина Степановна Шаталина, русская, окончила Саратовский университет, в Ташкенте оказалась в 1925 г. Она также работала в университете. В 1944 г. защитила докторскую диссертацию и стала профессором кафедры, которой руководил отец.

Общая жизнерадостная обстановка в Ташкенте существенно изменилась с началом войны. Изменились и люди — стали серьезнее, строже, а многие получили мрачные вести с фронтов. Война сплотила людей. И мы — дети — росли и понимали, что мы уже другие, другое поколение.

Учеба мне давалась легко. Школу закончил с золотой медалью. В комсомол вступил в 14 лет, а через год меня избрали секретарем комсомольской организации школы. Именно с этих лет у меня произошло “раздвоение” в жизни — я много занимался общественной работой и одновременно “окунулся” в науку. Еще в школе я выиграл городскую математическую олимпиаду, наверное, поэтому пошел учиться на физико-математический факультет Среднеазиатского государственного университета.

В первый же год в университете был избран членом комитета комсомола университета. Занимался многими видами спорта. Стал членом сборной Туркестанского военного округа по альпинизму. Сделал много восхождений, в том числе на пик Ленина (7134 м), за что нашей сборной в 1950 г. было присвоено первое место. Альпинизм явился для меня еще одним университетом — с точки зрения и физической, и моральной закалки.

Летом 1953  г. национальный герой-папанинец академик Евгений Константинович Федоров проводил геофизические исследования в предгорьях Памира и, возвращаясь в Москву, посетил Ташкент. Он подбирал себе молодых сотрудников в свой новый институт, и я после собеседования попал в число избранных.

В том же году перед Е. К. Федоровым самим И. В. Курчатовым была поставлена серьезная и сложная задача — создать институт для исследований выхода и распространения  радиоактивных продуктов при испытаниях ядерных взрывов (такой ячейки тогда еще не существовало). Е. К. Федоров активно взялся за организацию института, который получил название Институт прикладной геофизики, чтобы уже осенью 1954 г. принять участие в испытаниях ядерного оружия. Необходимо было исследовать распространение и поведение радионуклидов после взрывов и прогнозировать радиоактивное загрязнение атмосферы и местности при взрывах разной мощности, проводимых на разных высотах и при разных метеорологических условиях. Более того, при очередном испытании нужно было подобрать такие условия, при которых наносился минимальный ущерб населению и окружающей среде. Для испытания в стране были организованы два ядерных полигона — в полупустынной местности (Семипалатинский полигон с 1949 г.) и на островах архипелага Новая Земля (с 1955 г.).

Е. К. Федоров “выбил” для исследования около 10 самолетов разных типов: два огромных самолета “Ту-4” (практически летающие крепости “В-29”), два “Ил-12”, три “Ли-2” для работ на малых высотах; несколько реактивных “Ил-28” мы переоборудовали для исследования радиоактивных облаков.

Осенью 1954 г. в составе команды я вылетел на Семипалатинский полигон. Первый опыт 3 октября был связан с небольшим наземным взрывом, и я впервые с самолета (оборудованного не только для измерения гамма-излучения, но и для привязки данных к высоте полета) получил ценные данные. 5 октября, когда был произведен большой наземный взрыв, мной была снята отчетливая карта следа от облака, которую на следующий день детально изучали академики Е. К. Федоров и Н. Н. Семенов. Эта карта (и еще несколько аналогичных ей) позволила установить зависимость мощности доз гамма-излучения на земной поверхности от высоты и мощности взрыва при разных метеоусловиях, а следовательно, и прогнозировать эти мощности дозы при последующих взрывах.

Большой материал был получен и с помощью наземных устройств. Прекрасно работал весь наш коллектив (человек 20) под началом выдающегося руководителя Е. К. Федорова.

26 октября 1954 г. на самолете “Ту-4”, оборудованном специальными приборами, я впервые (из гражданских специалистов) пересек облако ядерного взрыва (прямо через центр, поперек и вокруг по краю облака).

В ноябре 1955 г. на полигоне в Семипалатинске была испытана самая мощная (около 2 мегатонн) авиабомба в мире (именно в этот момент мы превзошли США по всем показателям ядерного оружия). Я был на первом “Ли-2”, который вылетел в момент взрыва в зону эпицентра. Радиоактивность, о которой в этот момент никто ничего не знал, оказалась сравнительно невелика, зато все остальное (подготовленное для испытания) выглядело устрашающе — не буду перечислять тех разрушений и эффектов, которые произошли.

За участие в этих работах я был награжден первым орденом Трудового Красного Знамени (1956 г.). После этого я участвовал в длинной серии ядерных испытаний, в том числе самого крупного заряда мощностью 50 мегатонн (1961 г.) на Новой Земле.

В 1963 г. был заключен Московский договор о частичном запрещении ядерных испытаний в атмосфере, космическом пространстве и под водой.

Испытания стали подземными, в проведении которых я также принимал активное участие. В большинстве случаев такие взрывы не сопровождались выходом радиоактивных продуктов, однако случались “негативные ситуации”, при одной из которых наша группа оказалась на грани трагедии, но все же эвакуировались живыми.

В 1963 г. Е. К. Федоров вновь был назначен начальником Гидрометслужбы и в Институте прикладной геофизики работал символически. В 1969 г. он решил передать полномочия директора института мне, а через год стал агитировать меня перейти в Гидрометслужбу и стать его первым заместителем, и в 1971 г. я перешел на эту работу.

В это время произошло важное и интересное событие — начались советско-американские переговоры по мирному использованию ядерных взрывов. Технически такие взрывы сулили большие выгоды (увеличение добычи нефти, рытье каналов, вскрышные работы при разработке крупных месторождений и т. п.), но радиоактивность (хотя и в небольшом количестве) мешала осуществлению этих проектов.

После моего перехода в Гидрометслужбу я и Е. К. Федоров много сил отдали техническому перевооружению. Появились мощные радиолокаторы, увеличилось число станций, развивалась техника. Уже в то время мы снабдили метеостанции телетайпами  — работа сразу приобрела другую окраску. Мы провели переговоры с фирмой СDС (США) с целью приобретения сверхмощных компьютеров (в то время до 30 миллионов операций в секунду, для сравнения скорость БЭСМ-6 — 2—3 миллиона операций в секунду).

Особенно нас увлекала идея автоматизации метеорологических станций. Работа была трудной, так как многие установки были ламповыми (современной электроники еще не было). Кроме этого, были сложности и с электропитанием.

Начиная с 1972 г. у Е. К. Федорова появилась идея поставить меня “у руля” гидрометеорологической службы страны, а самому вернуться в родной ему Институт прикладной геофизики. В то время он вел большую общественную работу в Комитете защиты мира. ЦК этому переходу противился по ряду формальных причин. Однако 10 апреля 1974 г. я стал начальником Главного управления гидрометслужбы при Совете Министров СССР.

Основной принцип нашей службы, которого мы свято придерживались, — не только подготовить широкую гидрометеорологическую информацию, необходимую и для обычных жителей, и для разных отраслей экономики в самых разнообразных условиях, но и довести эту информацию до конкретного потребителя, изложенную понятным для него языком, а также добиться, чтобы эта информация правильно применялась.

1970-е годы были эрой широкого использования спутниковой информации. Вслед за первыми спутниками появились метеорологические спутники, а затем при поддержке А. Н. Косыгина — спутники “Метеор-природа”. Началась разработка метеорологического геостационарного спутника. Конструирование самих спутников осуществлялось фирмой Иосифьяна, а затем Шереметьевского, мы проводили частичное конструирование приборов, разрабатывали идеологию получения и распространения информации. Спутники были как широкого обзора, так и высокого разрешения (до нескольких метров). Запуск спутников осуществлялся военными. Интересно отметить, что за последние перед 1991 г. 10 лет нами было запущено 34 метеорологических спутника, в последующие 10 лет — только один.

В 1970-е годы началось широкое исследование антропогенного загрязнения природных сред (атмосферы, гидросферы, почвы, биоты), особенно нашей службой.

В 1974 г. я ввел в русский язык термин и понятие “мониторинг”. Мониторинг представляет собой наблюдение, анализ и прогноз антропогенного загрязнения природной среды. За книгу “Экология и контроль состояния природной среды” я получил золотую медаль Академии наук СССР (за выдающуюся работу в области экологии). Мониторинг осуществляется химическими, геофизическими, биологическими и другими методами. Исходя из этих определений и необходимости их реализации в 1970-е годы была сформирована Общегосударственная служба наблюдения и контроля загрязнений (ОГСНК), которая бурно развивалась и в основном была сформирована в 1970—1980-е годы. Вопросу развития этой службы я уделял первостепенное внимание. Практически во всех крупных городах СССР (450 городов) регулярно измерялось загрязнение воздуха по основным ингредиентам. Результаты, которые регулярно докладывались правительству, были неутешительными — более 40 миллионов человек в стране проживало при уровне загрязнения атмосферного воздуха выше предельно допустимых концентраций (ПДК). Правительство принимало меры по модернизации очистных сооружений, но недостаточно. Для крупных городов организовывались системы, основанные на установлении предприятиям норм предельно допустимых выбросов.

На 1900 водных объектах в 3343 пунктах были организованы регулярные наблюдения за загрязнением водной среды. Уровни загрязнения были особенно высоки в зоне нахождения крупных городов. Измерялось загрязнение почвы, фоновое загрязнение воздуха за пределами влияния городов, появились станции экологического мониторинга (в основном на реках и морях), где наблюдения проводились по состоянию биоты. Ежегодно публиковались обзоры состояния и загрязнения природной среды. В целом наш комитет занимался и другими аспектами проблемы охраны природной среды. Особое место занимала экспертиза таких крупных объектов, как БАМ, КАТЭК.

Дважды я назначался председателем правительственных комиссий по Байкалу и Аральскому морю с большими полномочиями. Комиссии подготовили решения по вопросам охраны и рационального использования ресурсов этих водных объектов, на заседаниях Политбюро были выделены средства, однако наступил 1991 г., и эти решения остались на бумаге.

Наше ведомство сильно отличалось от многих существовавших тогда. Это была широкомасштабная научно-техническая система. В том числе она состояла из большой оперативной части (система тысяч метеорологических и гидрологических станций и постов). Всего было 34 управления (центра) — во всех республиках и в наиболее значимых городах, в которых объединились по несколько областей. Кроме этого, в нашей системе было 22 научно-исследовательских института (в основном в Москве, Ленинграде, Киеве, Новосибирске, Алма-Ате), которые образовали мощный научный потенциал службы.

Огромную и нужную работу выполняли обычные люди, условия проживания и работы которых во многих случаях были очень трудными. В стране были сотни труднодоступных станций, были станции (особенно в Заполярье), куда суда с продовольствием пробивались раз в год, были (и есть) станции в Антарктиде и Северном Ледовитом океане.

Конечно, наша служба отвечала не только за получение метеорологической информации, но и за прогнозы погоды, гидрологические, агрометеорологические, морские, авиационные и др.

Основу системы наблюдений и контроля гидрометеорологических величин и климата составляли 3100 гидрометеорологических станций, в том числе 226 аэрологических (для зондирования на высоте до 25—30 км), и более 8 тысяч гидрометеорологических постов, 138 гидрометеорологических обсерваторий, 159 радиолокационных станций и более 300 лабораторий контроля загрязнения атмосферного воздуха, поверхностных вод и почвы.

Особое внимание уделялось созданию методов прогнозов возникновения метеорологических явлений, опасных для народного хозяйства и населения.

Дальше читать (с фотографиями) в источнике.