Очерки по истории Узбекистана. Петля валютного регулирования История

Надира Хидоятова

Доброе утро, друзья!
Если кто-нибудь помнит, цикл моих исторических очерков начался как ответ на постоянные вопросы читателей: почему мы так плохо живем, почему у нас такая большая трудовая миграция? Повторяю, односложных ответов нет. Их можно найти, только проанализировав историю и обнаружив ряд причин, которые привели к сегодняшнему состоянию.
И вот сегодня я расскажу о главной причине. И я не побоюсь повторить: это действительно главная причина.

Идиллия 1998 года: Взрыв созидательной энергии «снизу».

Чтобы понять масштаб катастрофы, нужно вспомнить, с чего всё начиналось. Конец 1990-х годов в Узбекистане сегодня кажется уникальной, почти утерянной исторической развилкой. Страна уже отошла от первоначального шока распада СССР, накопив колоссальный созидательный потенциал. Общество было пронизано пьянящим ощущением: «Мы строим свое будущее сами».
Это был период взрывного расцвета низового предпринимательства. Первичный капитал, сколоченный «челноками» на изнурительных рейсах в Стамбул, Дубай и Сеул, начал массово превращаться в реальное производство внутри страны. Предприниматели осознали: выгоднее привезти оборудование и производить товары дома, чем зависеть от таможни.
Повсюду — в Ташкенте и особенно в Ферганской долине — начался промышленный бум. Пустующие автобазы, гаражи и махаллинские дворы превращались в технологичные мини-заводы. Из Китая и Турции везли швейные станки, линии по переработке полимеров, кондитерские и макаронные мини-производства. За считанные годы частный сектор закрыл самые дефицитные ниши легкой, пищевой, мебельной и химической промышленности. Продукция местных цехов с гордой биркой «Made in Uzbekistan» не просто вытесняла импорт, но и вагонами уходила на рынки Казахстана и России. Рождался независимый средний класс, рассчитывавший только на свои силы.
Параллельно шло форсированное обновление человеческого капитала. В 1998 году на пике активности находилась программа «Умид» — государственный лифт, отправлявший сотни талантливых ребят в Гарвард, Оксфорд и Сорбонну за счет бюджета. Фундамент для этого закладывался в Узбекско-турецких лицеях (УТЛ), закрепивших за собой статус кузницы новой интеллектуальной элиты. Квадрилингвальное обучение и точные науки на английском языке создавали новое поколение узбекистанцев — лишенных советских комплексов, мыслящих глобально.
В этой точке Узбекистан и Казахстан стояли на одной стартовой линии. Разрыв между их ВВП еще не был критическим. Но если Казахстан выбрал болезненную «шоковую терапию», то Узбекистан уповал на свою закрытую, постепенную модель. Когда в августе 1998 года грянул мировой кризис и дефолт в России, Казахстан принял на себя мощный удар, а Ташкент за счет своей обособленности внешне его не заметил. Этот мнимый триумф окончательно убедил руководство страны в правильности курса на самоизоляцию.

За закрытыми дверями: Кто и как принимал решение.

Решение, перечеркнувшее этот бурный рыночный взлет, вызревало в умах высшего руководства страны. Ислам Каримов, бывший председатель Госплана УзССР, ментально не доверял рыночной стихии и верил, что экономику можно направлять директивами «сверху».
Триггером послужил конец 1996 года, когда Узбекистан столкнулся с неурожаем хлопка и падением мировых цен на сырье. Валютная выручка упала, а спрос на доллары со стороны растущего частного бизнеса рос. Чтобы профинансировать госпрограммы, правительство включило печатный станок. Вопреки предупреждениям МВФ, избыточная сумовая масса хлынула на валютный рынок.
Спасая резервы и пытаясь удержать официальный курс, Ислам Каримов подписал указ, фактически закрывший свободный доступ к валюте. Вместо признания ошибок была создана аномальная система множественности курсов: заниженный официальный курс ЦБ для избранных и реальный курс черного рынка для всех остальных. В знак протеста МВФ полностью заморозил программу помощи Узбекистану и свернул свое постоянное представительство в Ташкенте.
Исполнители: От политического фасада к закручиванию гаек.
Реализация этого жесткого курса легла на плечи исполнительской вертикали, где каждый четко отрабатывал свою роль:

• Бактияр Хамидов (Минфин): До середины 1998 года внедрял систему ручного распределения валюты и «белых списков». Валюта по дешевому курсу выделялась только госгигантам, а заявки независимого МСБ хоронились под сукном.
• Рустам Азимов (Министерство финансов с 1998 года): Блестящий либерал-технократ, любимец западных банкиров. Каримов виртуозно использовал его как интеллектуальный щит. Азимову пришлось упаковывать жесткий протекционизм в академическую обертку «Узбекской модели», доказывая миру необходимость валютных ограничений, пока внутри страны его ведомство администрировало дискриминационные квоты.
• Файзулла Мулладжанов (Центробанк): Превратил банковскую систему в репрессивный аппарат контроля. ЦБ ликвидировал банковскую тайну, зажал наличный оборот и ввел систему «картотек». Предпринимателям запретили свободно снимать собственные сумы со счетов, чтобы они не попали на валютный рынок.
• Налоговая и Таможня: Таможенный комитет задушил легальный импорт заградительными пошлинами (до 200%), а Налоговый комитет развернул тотальную войну против розничной торговли внутри страны, уничтожая магазины проверками и штрафами.
• Силовики (СНБ и МВД): Подавляли неизбежно возникший черный рынок методами уголовного преследования. Базарные «валютчики» были объявлены экономическими диверсантами, а за покупку $100 можно было получить реальный тюремный срок. Ликвидация буферной зоны в виде коммерческого курса и закрытие свободной продажи валюты в обменных ларьках окончательно закрепили монополию черного рынка. Кассиры обменников начали напрямую сливать валютные лимиты оптовикам-менялам под прикрытием курирующих силовых структур.

Архитектура «Множественности курсов».

Я могу упустить какой то из курсов, но насколько я помню сформировалось несколько основных курсов.

1. Официальный курс ЦБ (заниженный в несколько раз, существовавший только на бумаге и для избранных).
2. Биржевой / Клиринговый курс (для стратегических импортеров).
3. Черный рынок (реальный курс, формировавшийся на базарах «валютчиками», по которому жил весь малый и средний бизнес).

Коммерческий курс: Задумка и реальность.

После валютных ограничений октября 1996 года руководство страны понимало, что полностью перекрыть кислород населению и мелкому бизнесу нельзя — это вызовет мгновенный социальный взрыв. Поэтому наряду с официальным (госплановским) курсом Центробанка был официально разрешен так называемый коммерческий курс.
Этот курс устанавливался уполномоченными банками для покупки и продажи наличной валюты физическим лицам. Предполагалось, что он будет рыночным и гибким. В 1997–1998 годах города Узбекистана (особенно Ташкент) покрылись густой сетью обменных пунктов — они открывались при банках, на рынках, в крупных магазинах и гостиницах.
Для обычных людей и челноков эти обменные ларьки на короткое время стали спасением: там можно было легально сдать сумы и получить доллары для поездки за товаром или личных нужд.

Как легальные обменники превратились в дефицитный аттракцион.

Идиллия коммерческого курса просуществовала недолго. Поскольку государство продолжало печатать сум и искусственно сдерживать официальные показатели, реальная рыночная стоимость доллара росла быстрее, чем банки успевали (или им разрешали) корректировать коммерческий курс.
В итоге к 1998 году коммерческий курс тоже оказался искусственно заниженным. Он был чуть ближе к реальности, чем официальный курс ЦБ, но уже катастрофически отставал от курса черного рынка.
Это привело к классическому советскому финалу — тотальному дефициту наличной валюты в легальной продаже:
Игра в одни ворота: Обменные ларьки с удовольствием принимали (покупали) у населения доллары по коммерческому курсу, но практически никогда их не продавали. На окошках обменников стандартной стала табличка: «Долларов нет».
Спирали очередей и списки: В тех редких пунктах, куда банки все же завозили наличную валюту для продажи, выстраивались огромные, яростные очереди. Люди дежурили ночами, составляли списки на ладонях, вспыхивали драки. Появился отдельный бизнес «профессиональных стояльщиков», которые продавали свои места в очередях за дефицитным банковским долларом.

Слияние обменных ларьков с черным рынком.

Пытаясь выжить в условиях дефицита, легальные обменные пункты начали стремительно криминализироваться и сращиваться с базарными «валютчиками». Обменники превратились в удобный фасад для нелегальных операций.
Кассиры обменных ларьков, получая от банков доллары по лимитам, не продавали их обычным гражданам из очереди. Вся эта валюта «из-под полы» крупными партиями уходила проверенным оптовым торговцам черного рынка.
Схема была выгодна всем участникам: кассир получал свою долю за разницу в курсах, валютчик получал чистый, легальный долларовый кэш, а силовики, курировавшие конкретную точку, забирали свой процент. Обычный человек, постояв полдня в очереди у государственного обменника и услышав неизменное «валюты нет», был вынужден отходить на десять метров в сторону — в объятия базарных менял, у которых доллары были всегда, но по реальному, теневому курсу.

Финал истории: Тотальный запрет.

Поняв, что коммерческий курс не удерживает ситуацию, а обменные пункты стали рассадником теневых схем, государство решило проблему в своем репертуаре — методом ликвидации. К концу 1990-х и началу 2000-х годов легальная продажа наличной валюты гражданам в обменных пунктах была полностью прекращена.
Обменникам оставили право только покупать валюту у населения по грабительскому государственному курсу (желающих сдавать туда доллары, естественно, почти не было). Купить доллар легально внутри страны для обычного человека стало абсолютно невозможно.

Серые кардиналы валютного контроля. Архитекторы за закрытыми дверями.

Если министры были фасадом, то реальное, непубличное планирование этой модели годами осуществлялось тандемом двух всесильных аппаратчиков — Вячеславом Голышевым (Госсоветником президента по экономике) и Татьяной Гуськовой (бессменным первым замминистра финансов). Они создали герметичный институциональный контур, успешно сопротивлявшийся любым реформам более двадцати лет.
Мне довелось знать Вячеслава Аркадьевича Голышева лично — я работала под его руководством в Институте стратегических и межрегиональных исследований при президенте, где он тогда занимал пост заместителя директора. ИСМИ в те годы был главным закрытым «мозговым центром» страны.
В моей памяти отчетливо отпечатался его образ, и прежде всего — пронзительная лазурь его голубых глаз. Эти глаза обладали удивительной, почти магнетической силой. В ходе наших бесед, пока я говорила то, что он хотел слышать, можно было почувствовать, будто ты буквально плаваешь в лазури теплого Средиземного моря. В такие моменты они умели быть очень ласковыми, теплыми и располагающими, создавая иллюзию абсолютного интеллектуального комфорта и единомыслия.
Но эта идиллия была обманчивой и мгновенно рушилась, стоило лишь проявить профессиональную независимость. Как только твое мнение расходилось с его видением, атмосфера менялась в долю секунды. Лазурное тепло исчезало без следа, и ты сразу, с размаху, попадала в ледяную воду северного Атлантического океана. Взгляд становился холодным, режущим и непреклонным, четко обозначая границы, за которые переступать не дозволено никому.
По этой полярности — от обволакивающего тепла до арктического холода — можно было безошибочно считывать, как ломалось любое альтернативное мнение и как консервировалась вся властная вертикаль той эпохи. И все же могу ручаться что Вячеслав Аркадьевич не был коррупционером, он просто был мастером консервации. Если честно, не знаю что хуже.

Беспощадный итог: Великий исход и рождение гастарбайтеров.

Со временем система, созданная якобы для защиты государства, переродилась в свою противоположность. Уничтожив легальный бизнес, ручное распределение валюты само превратилось в самостоятельный, гигантский коррупционный бизнес — «валютную кормушку». Чиновники и силовики зарабатывали миллиарды из воздуха на разнице между курсом ЦБ и черным рынком. Завозить товары по госцепочке и перепродавать их с наценкой черного рынка стало выгоднее, чем что-либо производить. Честное производство окончательно умерло.

Эта пагубная политика привела к анатомии национальной катастрофы:

1. Интеллектуальный дефолт: Выпускники программы «Умид» возвращались в страну, запертую в ледяной воде чиновничьего диктата, и их потенциал сознательно уничтожался системой. Сеть Турецких лицеев из-за политических фобий была ликвидирована. Страна выбрала культ покорной серости, пережив колоссальную утечку мозгов.
2. Капитуляция перед соседями: За двадцать лет валютного зазеркалья Узбекистан безнадежно отстал от Казахстана по уровню ВВП на душу населения, добровольно превратившись в закрытый инвестиционный тупик.
3. Появление феномена гастарбайтеров: Это самое горькое и разрушительное следствие закрытия конвертации. Перекрыв кислород малому бизнесу, государственная машина физически уничтожила миллионы рабочих мест. Одновременно искусственная сумовая зона обесценила внутренние зарплаты до жалких $20–$30 в месяц.

Система сама, своими руками вытолкнула миллионы самых трудоспособных, активных и пассионарных граждан за пределы родины. Самая густонаселенная страна региона с исторически оседлым населением превратилась в главного донора дешевой рабочей силы для России и Казахстана. Целое поколение узбекистанцев выросло на бесправных, тяжелых чужбинах ради того, чтобы просто прокормить семьи, оставшиеся на родине.
Политика, рожденная в тишине кабинетов и защищенная ледяным аппаратным диктатом, законсервировала нацию в бедности и системной отсталости. Цену за этот страх перед рыночной свободой Узбекистан уплатил миллионами сломанных судеб, и эту цену уже не вернуть никогда.

Источник.