Очерки по истории Узбекистана. Алишер Азизходжаев История

Сегодня очень серьезный разговор. Есть среди моих друзей те, кто обидится. Но, Платон мне друг, но истина дороже.

«Без исторической памяти нет будущего»,

Эта фраза, выбитая на гранитных монументах и растиражированная миллионными тиражами в обязательных учебниках, казалась лозунгом возрождения. На самом же деле она была эпитафией. Правящий режим относился к подлинной истории не как к источнику мудрости, а как к смертоносной радиации: если её открыть, она мгновенно разрушит монолитный миф о власти «единственного архитектора независимости» и обнажит номенклатурные, глубоко советские корни новой правящей элиты.

Чтобы построить свою абсолютную вертикаль, государству требовалось провести тотальную зачистку исторического ландшафта. Ему нужно было не просто переписать учебники — ему требовалось ликвидировать три столпа национальной идентичности: подлинный архив, свободную землю и мыслящую интеллигенцию.

Страх перед бумагой: как и зачем зачищались архивы.

Процесс системного закрытия, вывоза и физического уничтожения советческих архивных пластов активизировался в первой половине 1990-х годов. В недрах ликвидируемых ведомств ЦК КП УзССР, КГБ и министерств шла тихая, бюрократическая, но беспощадная работа комиссий по «утилизации».

У этого процесса было три прагматичных и пугающих мотива:

1. Зачистка «скелетов в шкафу»: Транзит власти от УзССР к независимому Узбекистану совершала та же самая партийная номенклатура. В архивах хранились тонны персональных дел, доносов, отчетов об агентурных сетях КГБ и механизмах распределения благ. Уничтожение этих папок защищало руководство страны от люстрации и шантажа. Важнейшие оперативные дела эшелонами тайно вывозились в Москву. Местным историкам оставили «пустышки».
2. Отношение власти к Рашидову было примером циничного двоемыслия. Официально вернув ему имя, руководство панически боялось Рашидова как альтернативного центра притяжения для старой элиты. Личные архивы Рашидова, его переписка и внутренние документы его эпохи были засекречены или изъяты силовыми ведомствами. У Рашидова забирали его бумажную, детальную историю, чтобы на её месте не росло опасное сравнение. Судорожно изымались и уничтожались книги, сборники документов, брошюры и фотоальбомы периода 1960–1980-х годов, где Рашидов был запечатлен с реальной узбекской интеллигенцией, учеными и строителями того времени. Пепел оставался вместо документов, доказывавших, что сильный, индустриальный и культурный Узбекистан строился задолго до 1991 года.
3. Вытеснение академической науки и костры из книг. Такие титаны мирового востоковедения, как Василий Владимирович Бартольд, чьи фундаментальные труды требовали от исследователя глубокого критического анализа, оказались неудобны. Бартольд показывал историю Центральной Азии во всей её сложной, порой жестокой средневековой реальности, со всеми междоусобицами правителей. Новой власти полутона были не нужны — ей был нужен идеализированный глянец. В середине 1990-х годов в библиотеках крупнейших вузов страны — ТашГУ, Самаркандского госуниверситета, а также в фондах Академии наук — началась негласная, но тотальная ревизия. Многотомные академические издания Бартольда изымались из каталогов. Были зафиксированы прецеденты, когда во внутренних дворах институтов и университетов эти книги натурально сжигали в кострах. Это был акт демонстративного уничтожения первоисточников, взламывавших официальную пропаганду.

Саркофаг для смыслов: парадокс Музея репрессий и нивелирование джадидов.

В 2002 году на историческом и трагическом месте «Шахидлар майдони» открывается Государственный музей памяти жертв репрессий. На первый взгляд — акт великой справедливости. На деле — вершина идеологического подлога.

Музей был создан не для того, чтобы открыть правду, а для того, чтобы монополизировать право на эту правду. Здесь государственная система совершила вторую репрессию против джадидов. Первая репрессия была сталинской — их уничтожили физически. Вторая репрессия стала каримовской — их лишили смыслов, превратив в безопасные, безмолвные иконы. Этот процесс послужил окончательному нивелированию джадидов — хирургическому выравниванию и урезанию масштаба великих модернизаторов Туркестана через три изощренных фильтра:
Кастрация политической воли: Джадидов — Махмудходжу Бехбуди, Абдурауфа Фитрата, Абдуллу Кадыри — представили исключительно как жертв и мучеников (шахидов), полностью выхолостив их живое, революционное политическое содержание. Власть запирала в сейфах их идеи парламентаризма и конституции. Джадиды создавали проекты Конституции Туркестана, закладывая туда принципы разделения властей, выборности руководства и гражданских свобод. В государстве, где строилась жесткая вертикаль со сменяемостью власти, равной нулю, эти идеи звучали как прямой приговор системе.

Официальная пропаганда дробила джадидизм на индивидуальные биографии, превращая мощное движение в безобидный кружок изолированных литераторов. Власть панически скрывала, что джадиды действовали как скоординированная политическая и экономическая сеть. Мунаввар Кары Абдурашидханов и его соратники основывали торговые товарищества (например, «Туркестан»), благотворительные общества («Жамияти хайрия») и первые акционерные компании. Они строили национальный капитал, понимая, что без финансовой независимости общества не бывает независимости политической. Для системы, подмявшей под себя весь крупный бизнес, идея самоорганизующегося, экономически свободного гражданского общества была абсолютно неприемлема.

Светский прогресс против государственного «Маънавията».

Джадиды искали синтез передовой европейской науки и национальной идентичности. Махмудходжа Бехбуди открыто призывал изучать европейские языки, осваивать точные науки и международное право — их модернизация была устремлена в будущее. Государственный же «Маънавият» (духовность) искусственно обращал нацию в архаичное, законсервированное прошлое, где идеалом объявлялось слепое подчинение средневековым устоям, авторитету старейшин и воле главы государства. Живой, дерзкий, европеизированный интеллектуал-джадид был насильно заменен послушным, покорным махаллинским обывателем.

Страх перед волей. Почему земельные реформы джадидов пугали власть?

Если архивы пугали режим разоблачением номенклатурных корней, а идеи парламентаризма угрожали вертикали власти, то аграрные манифесты джадидов били в самый фундамент экономики — в тотальное рабство узбекского кишлака.
В начале ХХ века джадиды одними из первых осознали, что Туркестан превращен царской империей в бесправный хлопковый придаток, а местный дехканин — в нищего раба на собственной земле. Программа джадидского правительства Туркестанской автономии (Кокандской автономии) 1917 года прямо декларировала: земля должна принадлежать тем, кто её обрабатывает. Дехканин должен быть полноправным собственником земли, воды и плодов своего труда. Джадиды требовали ликвидации колониальной хлопковой монополии, диверсификации сельского хозяйства и создания независимых фермерских кооперативов.

Для государственной системы, унаследовавшей от УзССР готовую систему принудительного труда, эти вековые идеи были чистым ядом. Режим не просто сохранил советскую колхозную систему — он её деградировал и ужесточил, переименовав колхозы в «ширкаты», а затем в полностью бесправные квази-фермерские хозяйства.

Реальная земельная реформа была страшна по трем причинам:

1. Потеря колоссальной валютной выручки: Хлопок-сырец оставался главным источником живой валюты для личной государственной казны. Государство за бесценок, по принудительным квотам, отбирало у дехкан тонны «белого золота», продавало его на мировых биржах, а разницу присваивало. Дать дехканину право самому решать, что сажать на своей земле — означало добровольно лишить правящую элиту миллиардных доходов.
2. Разрушение механизма контроля: Нищий, привязанный к земле дехканин, над которым стоит карательная вертикаль из хокима, прокурора, милиции и начальника ширката — это идеальный, запуганный избиратель. Свободная земля рождает свободного гражданина, а свободный гражданин — это смерть для диктатуры.
3. Принудительный труд как скрепа: Ежегодная мобилизация миллионов ученых, учителей, врачей и студентов на хлопковые поля была важнейшим элементом дрессировки общества. Это был ритуал подавления воли интеллигенции. Идеи джадидов о свободе труда и земли взламывали эту скрепу, обнажая её рабскую суть.

Выжженное поле культуры: Белая краска, один портрет и выброшенные архивы.

Вторая половина 1990-х годов ознаменовалась в Узбекистане началом эпохи тотальной визуальной и ментальной стерилизации. Государству требовалось уничтожить хребет той живой узбекской интеллигенции, которая выросла после джадидов. Поколение великих артистов, режиссеров, ученых и писателей ХХ века было объявлено «идеологически сомнительным».
Для проведения этой спецоперации на передовую был выдвинут Алишер Азизходжаев (вице-премьер, госсоветник и глава Республиканской комиссии по топонимике в 1995–1998 годах). Он упаковал этот культурный погром в безупречную административно-юридическую форму, неся за него прямую персональную ответственность по долгу службы.

По личному указанию сверху все культурные и образовательные заведения — школы, институты, библиотеки, театры и музеи — начали тщательно, слой за слоем, покрывать безликой белой краской. Белизна стен скрывала под собой живые следы ХХ века, превращая пространство в известковую пустыню.

«Маънавият» и «Маърифат»: Две догмы ментального тупика.

Главным интеллектуальным преступлением Азизходжаева стало конструирование двух фундаментальных идеологических концепций, зажавших национальное сознание в тиски — «Маънавият» (духовность) и «Маърифат» (просвещение).
Эти понятия, вырванные из исторического контекста, Азизходжаев виртуозно превратил в карательные административные инструменты. «Маърифат» в его исполнении означал тотальную, обязательную государственную пропаганду: лекции, брошюры, бесконечные политзанятия во всех ведомствах и школах. «Маънавият» же стал высшим мерилом лояльности. Это была суррогатная, искусственная духовность, которая требовала от нации слепого подчинения средневековым устоям, авторитету чиновников и беспрекословного поклонения воле главы государства.
С помощью этих догм Азизходжаев выстроил чудовищный историографический миф — абсурдную идею о том, что в истории Узбекистана между Амиром Темуром и Исламом Каримовым фактически никого не было.
Целые столетия, со всеми их государственными образованиями, экономическими взлетами, трагедиями, и весь сложнейший, многогранный ХХ век были умышленно стерты и обесцвечены. По этой концепции, великая государственность, заложенная Темуром, погрузилась в многовековой мрак и вакуум, из которого страну вывел исключительно «единственный архитектор независимости». Прямая линия преемственности рисовалась напрямую от средневекового завоевателя к первому президенту. Именно ради этого номенклатурного моста требовалось выжечь всё, что было между ними.

Замена корифеев: Один вместо всех.

Одновременно с побелкой стен происходила тотальная депортация лиц. Из фойе театров, лицейских коридоров и вузовских аудиторий были принудительно изъяты сотни портретов тех, кто создавал национальную культуру. Стены зачищались от лиц академиков, писателей и великих артистов сцены. Взамен этого выжженного многообразия в каждом классе, вестибюле и над каждой театральной сценой был повешен один-единственный, огромный портрет Ислама Каримова.
Его лик на белоснежных стенах транслировал мысль: до него не было ничего. Была лишь белая пустота, из которой явился спаситель.

Разгром театров и топонимическая депортация.

Самый яростный удар Азизходжаев нанес по театральному искусству и историческому наследию, последовательно уничтожая саму память о титанах эпохи:

Ликвидация театра имени Аброра Хидоятова: Имя великого трагика, народного артиста СССР, было демонстративно стерто. Знаменитый Государственный драматический театр имени Аброра Хидоятова (созданный на базе легендарного театра «Ёшлик») лишили самостоятельности, отобрали здание, объединили с другой структурой, а имя актера полностью вымарали из названия.

Зачистка Академического театра имени Хамзы: Главная сцена республики — театр Хамзы — подверглась идеологической кастрации. Из репертуара вычищалась глубокая классика, а само имя Хамзы Ниязи планомерно вытравливалось из культурного пространства (заодно проспект Хамзы переименовали в Заркайнар, а станцию метро — в Новза). Портреты корифеев сцены — Аброра Хидоятова, Сары Ишантураевой, Марьям Якубовой, Наби Рахимова, Шукура Бурханова — выбросили из фойе, лишив театр его истории.

Уничтожение памяти происходило и на физическом уровне — комиссия под руководством Азизходжаева устроила настоящую топонимическую депортацию имен узбекской национальной элиты и героев ХХ века из городского пространства:
Собир Рахимов (легендарный генерал, Герой Советского Союза, первый узбекский генерал). Его имя панически стирали с карт столицы: огромный памятник генералу в центре района был глубокой ночью демонтирован спецтехникой, целый район Ташкента переименовали в Алмазарский, а станцию метро превратили в «Олмазор». Монумент вывезли на окраину, в парк Гафура Гуляма. Система последовательно уничтожала любые авторитеты, чей масштаб затмевал номенклатурную серость.

Аброр Хидоятов. Его имя убрали из центра и сослали во внутриквартальные проезды Алмазара (улица Чимбой) сразу после разгрома и фактической ликвидации его именного театра.

Марьям Якубова. Выдающееся имя вычеркнули из центра, заменив улицу историческим гидронимом Сарикул, чтобы пресечь память о ярких лицах эпохи.

Сара Ишантураева (прима театра Хамзы, народная артистка СССР). Переименована и ликвидирована. Произошло полное стирание памяти о женщине, бывшей лицом узбекской трагической сцены мирового уровня.

Шукур Бурханов. Магистраль на массиве Мирзо Улугбека обезличили, переименовав в улицу Паркентскую, чтобы убрать имя человека, чей «Эдип» некогда потряс мировую сцену.

Хабиб Абдуллаев (блестящий геолог, Президент Академии наук). Улицу и проспект переименовали в честь Мирзо Улугбека, а станцию метро превратили в «Шахристан». Память о людях, построивших фундаментальную узбекскую науку ХХ века, уничтожалась.
И многие, многие другие.

Мусорные контейнеры памяти.

Но самым варварским проявлением этой «белой зачистки» стало отношение к материальной памяти. Пока стены красились в белый цвет, уникальные ведомственные архивы, фонды старых библиотек, рукописи ученых и мемориальные коллекции музеев, не укладывавшиеся в новые стандарты, буквально выкидывались на мусорку. Во внутренних дворах институтов и театров стояли мусорные баки, доверху забитые бесценными документами ХХ века. Туда отправлялись уникальные негативы первых узбекских спектаклей, личные папки репрессированных деятелей и диссертации.
Я помню день, когда наш отец, Гога Аброрович, пришел домой потрясенный и понурый. В руках у него было несколько тяжелых томов Бартольда. Я удивилась — ведь у нас дома уже было полное академическое собрание его сочинений. Папа бережно положил спасенные книги и рассказал, что буквально подобрал их из огромной кучи, которую во дворе института уже приготовили к сожжению. Позже, уже после смерти папы, один из этих спасенных томов я подарила его преданному ученику Турсуну Салимову — как символ того, что эту преемственность невозможно сжечь.

Уничтожение «Дружбы народов».

Сюжет с Монументом Дружбы народов (памятником кузнецу Шаахмеду Шамахмудову и его жене Бахри Акрамовой, усыновившим в годы войны 15 сирот разных национальностей) стал логическим продолжением этого погрома. Он был сердцем городской идентичности, символом ташкентского милосердия ХХ века.
В апреле 2008 года памятник демонтировали ночью, спешно, и выбросили на самую окраину Ташкента, к кольцевой автодороге. Подвиг семьи Шамахмудовых доказывал: народ оставался великим и сильным задолго до появления новой власти. Одновременно с демонтажем памятника режим устроил языковую зачистку. Само понятие «дружба народов» оказалось под негласным запретом. Огромную площадь и станцию метро переименовали в безликое «Бунёдкор», а уникальный киноконцертный дворец — в стерильное «Истиклол». Только в мае 2018 года, после смены эпохи, монумент триумфально вернули на его законное историческое место, вернув площади и дворцу их родные имена.

Пожирание живых: трагедия профессора Арустамова.

Машина зачистки уничтожала не только мертвых историков ХХ века, она пожирала живых титанов современности ради контроля над их ресурсами. На сцену выходит сюжет с Дмитрием Львовичем Арустамовым — выдающимся урологом, титаном медицинской науки, создавшим урологический центр, аналогов которому не было в Центральной Азии. Благодаря своей близости к Исламу Каримову, Арустамов получил превосходный кусок земли в центре города около 110-й школы, где выстроил маленькую клинику по последнему слову современности и дом для своей семьи. Это был последний достойный дом, выстроенный для интеллигента, по типу знаменитого «дома Слонима».
Но для Азизходжаева и карательной машины этот независимый, успешный и автономный очаг свободы стал желанной мишенью. В глазах системы Арустамов владел слишком лакомым активом, сидевшим на финансовых потоках. Против великого хирурга было сфабриковано уголовное дело по самой обкатанной номенклатурной статье — статье 167 Уголовного кодекса РУз («Хищение путем присвоения или растраты»).
Арустамова полностью сломали через колено, отрезали от доступа к первому лицу и подвергли изнурительным проверкам. По приговору суда его уникальная клиника и семейный дом у 110-й школы были конфискованы в доход государства. Семью великого врача фактически выбросили на улицу.

Встреча у 110-й школы: Пир Вальтасара.

В 2011 году я проходила около этого дома, мимо 110-й школы. Строительный забор на месте конфискованного гнезда профессора Арустамова уже убрали. На месте уничтоженной судьбы интеллигента высилось свежее, безликое здание Мирабадского отделения «Orient Finans Bank», открывшееся в декабре того года.
И в этот момент навстречу мне шёл сам Алишер Азизходжаев.
Официально в этом 2011 году его статус выглядел более чем скромно: отставленный со всех высоких постов, лишенный вице-премьерских кресел, он занимал номинальную должность простого заведующего кафедрой в Юридическом институте. Для внешнего мира он казался угасающим академическим функционером.
Но это была лишь удобная ширма. На самом же деле, пока нация заучивала параграфы его стерильного «Маънавията», сам Азизходжаев уже превратился в теневого гиганта — в одного из первых и главных олигархов зарождающегося «Нового Узбекистана».
Конфискованные земли, отжатые бизнесы, колоссальные активы и финансовые империи, оформленные на подставные структуры и послушных банкиров, делали его настоящим хозяином столичных ресурсов.
Он шёл вдоль банка не один — его окружала плотная, угодливая свита из чиновников и силовиков. Они медленно передвигались вдоль фасада, жестикулировали, указывали на окна, смеялись. Азизходжаев выглядел абсолютно счастливым. В его глазах, в его осанке читался виртуозный триумф гроссмейстера, который разыграл идеальную партию и осматривал плоды своего триумфа в лице нового здания. Они сожрали Арустамова, отобрали землю в центре столицы, и банк стоял как личный памятник их вседозволенности. Они излучали сытую уверенность в том, что эта власть — навечно. Что их концепции «Маънавията» законсервировали умы, что они навсегда заперли джадидов, навсегда сожгли Бартольда, навсегда стерли Ишантураеву, навсегда вычеркнули генерала Рахимова, навечно стерли столетия между Темуром и Каримовым, и навсегда закопали Арустамова.
Они не знали, что в этот самый момент часы уже вели обратный отсчет.
Прошёл всего один год. В январе 2012 года Алишер Азизходжаев, архитектор выжженного культурного поля и подпольный олигарх, умирает в возрасте 58 лет от тяжелой болезни. Его величие рассыпалось в прах. Свита мгновенно разбежалась делить новые куски, а у глянцевого здания банка на Чехова сменились десятки хозяев.

Эпилог. Бумага, которая не горит.

Государственная система совершила колоссальное преступление против памяти собственного народа. Она заперла джадидов в стерильный саркофаг Музея репрессий, лишив их политического духа; она сковала узбекскую землю ширкатами и хлопковым рабством, растоптав их аграрные манифесты; она зачистила карту Ташкента от имен интеллигенции ХХ века, попытавшись прервать живую связь поколений и физически уничтожив независимые дома живых гениев.

Но этот монументальный подлог провалился. Выбитая на граните фраза о памяти действительно стала эпитафией — но эпитафией самой системе. Из искусственно придуманного вакуума между Темуром и Каримовым снова проступили живые лица великой узбекской культуры. Банк остался стоять как бездушный памятник мародерству, а подлинная история Узбекистана ХХ века оказалась не радиацией, которую можно залить бетоном, а живым, несгораемым документом, который сегодня возвращается к нации, требуя детального, честного и беспощадного прочтения.

Источник.