Ташкентское ВОКУ Tашкентцы История

Это отрывок из книги воспоминаний человека, о котором его соратник по лейтенантской службе О. В. Кривопалов писал:

Выдающимся командиром стал взводный Стодеревский — харизматичный двухметровый красавец со стокилограммовоймышечной массой и такой же энергией, что придавало ему мужского магнетизма. Игорь Юрьевич Стодеревский родился 15 марта 1948 года в Ашхабаде в семье офицера-пограничника, четверть века прослужившего в Туркмении. Игорь и его младший брат Юрий окончили Ташкентское ВОКУ и служили долгие годы в спецназе. Настолько долгие, что полковника Стодеревского и в этом веке знают в российском спецназе. Кавалер трех боевых орденов. Дважды служил в Афганистане. Два года командовал легендарным 154 отдельным отрядом спецназ. Игорь написал добротную книгу воспоминаний «Автобиография (записки офицера спецназа ГРУ)», которую с интересом читают курсанты и молодые офицеры. Ему есть чем поделиться с молодежью. Это неординарный офицер.

Третью главу книги (первого издания 2006 года), посвященную Ташкентскому ВОКУ, с небольшими сокращениями, предлагаю вашему вниманию.

1

Мощь армии — в мужественном идеализме офицерского корпуса.

Карем Раш «Армия и культура».

В Ташкенте к поезду пришёл дядя Костя, бабушкин брат, они с отцом выпили по сто грамм за встречу, семья поехала дальше, а я остался. Переночевал у дяди Кости, и утром мы пошли с ним в училище.

В училище была большая и красивая территория. Прямо от КПП №1 через всё училище проходила дорога с тенистой аллеей, она выходила на КПП №2, где, за основной территорией, находился парк автотранспортной и бронетанковой техники. Здесь же размещались казармы батальона обеспечения и стрелковый тир. Справа от КПП №1 находился плавательный бассейн. Влево от КПП шла широкая тенистая аллея, которая метров через 100 упиралась в площадку круглой формы. Там по окружности располагалось десятка полтора парковых скамеек, а в центре возвышался обелиск, на котором было выбито: «Слава Ленинцам всех поколений». Дело в том, что училище с 1918 года, когда оно было основано, носило имя Ленина. В Ташкенте нас так и называли: «курсанты-ленинцы».

В училище была традиция: в ночь перед выпуском, связав две лестницы (обелиск был достаточно высок) на макушку устанавливали бутылку водки, закрепив её пластилином. И никакие противодействия командования училища эффекта не имели. Перед одним из выпусков у обелиска даже выставили пост, но к утру у подножья лежал связанный часовой, а бутылка была на своём месте.

Позже, когда уже учился мой брат, традицию изменили. Училище находилось на площади им. Пушкина, и местные власти открыли памятник поэту. Этим сразу воспользовались выпускники. В ночь перед выпуском они стали надевать на Александра Сергеевича комплект химзащиты, включая противогаз, благо размеры памятника ненамного превышали рост обычного человека.

Сразу после образования и до Великой Отечественной войны в училище было то ли три факультета, то ли три отдельных училища с единым командованием, я точно не помню. Готовили офицеров трёх специальностей: кавалеристов, артиллеристов и пехотинцев. Во время войны стали готовить только пехотных офицеров. Подготовка шла по ускоренной программе, четыре месяца и выпуск. Фронт остро нуждался в офицерах. За четыре года войны офицеров подготовили столько же, сколько за все годы мирной жизни, 46 из них стали Героями Советского Союза.

Да и остальные года мирными можно назвать условно. До 1939 года училище постоянно привлекалось к борьбе с басмаческими бандами. Под потолком клуба, вдоль периметра были помещены таблички с названиями всех походов училища. Рядом с клубом, в одном здании находился прекрасный музей истории училища, где находился пулемёт «Максим» легендарного человека, Командующего Туркестанским военным округом генерал-полковника Лященко Николая Григорьевича, он выпускник нашего училища. Воевал с басмачами. Затем в Испании, испанцы дали ему кличку «Большой Николай», был он громадного роста. Прошёл всю Великую Отечественную. Будучи Командующим нашим округом, был в училище на всех выпусках офицеров. В то время была традиция: из музея выкатывали его пулемёт, и Лященко фотографировался со всеми выпускниками на парадной лестнице клуба. Нашему выпуску не повезло. Был создан новый Среднеазиатский военный округ, и Лященко его возглавил, уехав в Алма-Ату.

Вплотную к обелиску примыкал стадион, а сразу за ним и за широкой, красивой, с вековыми деревьями аллеей находился главный корпус училища. Все корпуса училища представляли собой красивые старинные здания, конца 19 века, в стиле барокко. Строились они для кадетского корпуса. Над высокими и широкими окнами имелась лепка, изображения голов римских воинов в шлемах. Окна закрывались с помощью шпингалетов, закреплённых на латунной штанге. На ручках этих штанг было выдавлено клеймо с надписью по кругу: «Привилегия заявлена. Санкт-Петербург. Растеряев. 1903 г».

Основной корпус был двухэтажный, Ш-образный, и своей парадной лестницей выходил к стадиону. В центральной его части размещались клуб и музей училища. Внутри здания практически полностью был сохранён первоначальный интерьер. В зале клуба, где проходили выпускные вечера, запросто можно было снимать бал Наташи Ростовой.

В фойе первого этажа висели громадные картины, как советские, так, видимо, и досоветской эпохи. Когда я уже учился на третьем курсе, какой-то специалист у нас в клубе случайно обнаружил полотно Айвазовского. Его сняли и увезли. Мы три года ходили и не знали, что смотрим на шедевр, ну море как море. С этим специалистом нам явно не повезло. Из фойе на второй этаж, в клуб, вели две широкие лестницы. Перила были сделаны из какого-то крепкого дерева, видимо из дуба, да и лет им наверно было столько же, сколько зданию. На поворотах перил, а их до второго этажа было несколько, тем более, что этот второй этаж по высоте был не меньше, чем современный четвёртый, стояли вырезанные из чёрного дерева фигурки мужчин и женщин, где-то более метра высотой, в африканских мотивах. Их, объявив произведением искусства, тоже сняли и увезли.

Из клуба можно было выйти на второй этаж среднего корпуса здания, в нём размещалась столовая. Но двери открывали только на выпускные торжества. В правом здании размещался учебный корпус. В левом — курсантские казармы. Ещё одно жилое одноэтажное здание находилось на отшибе, за зданием управления и штаба училища.

Под зданием имелись обширные лабиринты подвалов, высота некоторых помещений достигала четырёх метров. Там находилась старая система отопления. Только часть из них использовалась, там располагались склады. Остальные были заперты или вообще заложены кирпичом. Но курсанты нашли им другое применение. Разобрав половицы первого этажа (сделать это было несложно, все полы были паркетные), по подвалам можно было выйти в любую точку здания, а затем выбраться на улицу. Так что казарму можно было покинуть в любое время суток, не привлекая чужого внимания. В подвале переоделся в гражданскую форму, и Ташкент твой.

С лицевой стороны училище было закрыто красивой металлической оградой. С востока и юга — обычным кирпичным забором. А с западной стороны забора не было, там имелось естественное препятствие, протекала река Салар.

Абитуриентам определили для проживания спортзал, мы спали прямо на полу на матах, застилая их простынями. Готовились к экзаменам, но и к хозяйственным работам нас иногда привлекали. Командир роты абитуриентов, заметив во мне какие-то задатки лидера, назначил командиром взвода таких же соискателей на место среди курсантов первого курса.

Среди абитуриентов было много ребят национальностей республик Средней Азии, в основном сельской местности. Они плохо представляли себе, что такое воинская служба вообще и офицерская служба в частности. Была какая-то директива, требовавшая иметь в училище определённый процент курсантов местной национальности. Но они шли в военные училища неохотно. К тому же большинство из них плохо говорили по-русски. Однако военкоматы выполняли разнарядки всеми возможными и невозможными способами. Им главное было отправить, и чтобы абитуриент доехал до училища, а поступил или нет — это уже их не касалось.

Конкурс был человека 3-4 на место. И тогда местные ребята стали уезжать, узнав, что в училище готовят не учителей, как им говорили в военкомате, а офицеров. Мы ещё подливали масла в огонь, рассказывая в приватных беседах о тяжёлой офицерской жизни.

Работники военкоматов, вербуя кандидатов в училище, не сказать чтобы полностью лгали им. На самом деле выпускник Ташкентского ВОКУ по окончанию училища получал среднее военное образование и высшее гражданское, физмат, с правом преподавания в средней школе.

Выпускные экзамены по этим предметам принимала Государственная комиссия из Ташкентского университета. Поначалу, когда в 1959 году училище сделали высшим военным заведением, подготовка курсантов по этим предметам была очень высокая. Команда училища всегда одерживала верх над командой университета при проведении олимпиад. Но потом все поняли, что эти знания при службе в войсках не понадобятся, об этом говорили и приезжавшие в училище бывшие выпускники. Так что когда уже учился я, мы относились к этим предметам с прохладцей, лишь бы не завалить сессию. И мы были последние, кто получил такой диплом. После нас ребята уже получали дипломы инженеров по эксплуатации автотракторной и бронетанковой техники.

Решение было правильное. Армия была насыщена техникой. Но для её эксплуатации достаточно было иметь среднетехническое образование, я имею в виду офицеров-командиров общевойсковых подразделений. А высшее образование надо было давать по иностранному языку. Язык мы, конечно же, учили, но преподавание шло почти как на школьном уровне. Ну что говорить, если в училище даже не было лингафонных кабинетов. Когда я пришёл служить в бригаду спецназ, там таких кабинетов было два, каждый ёмкостью на взвод. Но это было потом.

А сейчас мы сдавали экзамены. Я сдал всё без особой натуги, на экзаменах был совершенно спокоен, ни у кого не списывал, помнил прошлый опыт. Кроме общеобразовательных предметов, мы ещё сдавали физическую подготовку.

У меня оставалось презрительное отношение к пехоте, и я не очень-то рвался в училище. Видимо, поэтому и поступил.

Всех зачисленных на первый курс построили на плацу и стали формировать три роты курса. А делалось это следующим образом. Всех построили по языковому принципу и по росту, в две колонны, в одной кто изучал английский язык, а в другой — кто немецкий. Я был во второй. Затем отсчитали по 150 человек в каждой колонне. Получилось две роты, наша четвертая, у англичан девятая, а остатки от двух колонн свели в третью роту, под десятым номером. Делёжка в ротах на взвода проводилась также по ростовому принципу, просто разделили оставшиеся колонны на четыре части и всё. Так я оказался в 1-ом взводе 4 роты. Самый маленький в нашем взводе был Саид Бобокалонов, таджик по национальности, 177 см, я при росте 185 см в шеренге стоял лишь восьмым. И мы ещё росли, я за училище подрос ещё на 2 см.

Рота наша, как и весь наш курс, как и всё училище, как и весь наш народ, была многонациональна. В роте были: узбеки, туркмены, таджики, татары, корейцы, заместителем командира нашего взвода был немец Виганд Нейфельд, и никаких межнациональных проблем. Большинство, конечно, составляли славяне, так уж сложилось, что у этих народов служба в Армии была более почётна и престижна.

Я опять прорвался в начальники, назначали командиром отделения. А это давало ещё и материальные преимущества, курсант 1 курса получал денежного довольствия — 8 рублей 30 копеек, а командир отделения — 11 рублей 80 копеек. Но главное было не в этом, у меня на погонах появились две лычки младшего сержанта. Проучившись месяца два, я изменил своё отношение и к училищу, и к матушке-пехоте. Я понял, что общевойсковые соединения являются в Армии основными, а все остальные, даже и боевые, работают на них и помогают им в выполнении поставленных боевых задач. Теперь я посматривал на свои погоны с гордостью и даже с любовью.

Командиром взвода к нам назначили старшего лейтенанта Валерия Самсонова. Мастер спорта по военному троеборью, высокий, поджарый, резкий в движениях и суждениях, он одним своим видом показывал нам, каким должен быть офицер.

Ротным был назначен капитан Демиденко П.М., белорус по национальности, добрейшей души человек. Правда, ему не хватало жёсткости, нашу роту надо было держать в «ежовых рукавицах».

Батальон принял подполковник Бурцев Н.В., военный интеллигент, всегда одетый с иголочки, говорящий спокойно и не пытающийся давить на тебя своим служебным положением. Глядя на него, было видно: такой человек никогда не уронит офицерской чести.

Нам всем повезло, что во время нашего армейского становления нами командовали и воспитывали нас эти люди. К сожалению для нас, Самсонов ушёл в войска, а Демиденко и Бурцева подвинули с должностей, рота у нас была не простая. Но на выпускной фотографии мы нашли место для них. В начале первого курса в роте было 146 человек, а окончил училище только 91 человек.

За четыре года нашей ротой успели покомандовать три ротных. А вот замполит батальона попался долгожитель, все четыре года удержался на этой должности. Фамилии его не помню, пустой человек был, правда беззлобный. Кличка у него была странная, кто уж окрестил, не помню — «Мокушка». Мы любили над ним подшутить. У него была машина «Москвич». Как только он оставлял её у казармы, наш взвод поднимал машину и ставил или поперёк угла здания, носом и кормой к стене, или поперёк широкого бетонного арыка так, что он не мог тронуться ни вперёд, ни назад. Спрятавшись, мы наблюдали, как он бегал, махал руками, возмущался и пытался собрать народ для того, чтобы вытащить машину из западни.

Отсев из училища был по разным причинам. Первые полгода уходили сами те, кто понял, что военная служба не для них. Кому-то было тяжело, а Армия — это прежде всего тяжёлый физический труд. Кого-то не устраивала жёсткая дисциплина, они хотели бы, чтобы им подчинялись все, а они никому. Эти две категории, поныв 3-4 месяца, писали рапорта.

Была категория ребят, которые хорошо учились, стойко преодолевали все трудности военной службы, но не имели задатков лидеров и сильных волевых качеств. Из них никогда бы не получилось настоящих офицеров. Понимая это и видя, что это не их хлеб, они уходили. И слава богу, потому как те, кто всё-таки не ушёл и дотянул лямку до конца, затем, уже будучи офицерами, дискредитировали это высокое звание. Они или спивались, видя, правда уже с опозданием, что сели не в тот поезд, или, как у нас говорили, «забивали на службу болт».

Уйти с Армии офицеру в то время было практически невозможно. Так и тащились они по службе, мучая себя, подчинённых и своих командиров. Только злостный враг Советской Армии мог протащить такой приказ, разрешающий увольнение только после 25 лет службы.

Я помню случай, когда служил заместителем командира 90 мотострелкового полка 145 мотострелковой дивизии в городе Батуми. В разгаре уже была наша, а точней горбачёвская перестройка. «По России мчится тройка: Миша, Рая, Перестройка» — поговорка того времени. И чтобы уволиться с Армии, командир взвода нашего полка демонстративно украл в магазине пару туфлей. Его, естественно, задержали, под суд не отдали, а в течение двух недель уволили. Он добился своего, опозорив Вооружённые Силы.

Ещё один неприглядный случай был, когда я прослужил в офицерском звании лишь два года, в городе Чирчике, в 15-й бригаде спецназ. Прибыли молодые офицеры с Киевского ВОКУ. Среди них был крепкий парень, мастер спорта по плаванию. Прослужил он у нас недолго. Заступив в наряд начальником караула, лёг на кушетку и выпустил в потолок всю обойму из пистолета. Потом выяснилось, что он, ещё учась в училище, дважды пытался уйти из Армии, но его уговорила мама и почему-то командование училища закончить учёбу. И этот фрукт прибыл служить в бригаду спецназ. Его, после того как он прошёл психиатрическую экспертизу, конечно, уволили, но ведь сделать это надо было ещё в училище.

В Ташкентском ВОКУ ещё до моего поступления туда практиковалось правило: отправлять курсантов 1 курса на год в город Самарканд, в учебную часть, готовившую сержантов, как в армии говорят — в учебку. Самаркандская учебка славились исключительно жёсткой дисциплиной. Случайные люди там в течение года уходили, и когда курс спустя год возвращался в Ташкент, отсева почти не было.

А ещё раньше, до Самарканда, отправляли в Кушку, и первый год курсанты носили солдатские погоны. Прекратили это делать в связи с тем, что училище стало высшим, а на периферии было тяжело с учебно-материальной базой и преподавательским составом.

Исключали из училища ещё и за неуспеваемость, но это первые два курса. Затем уже оставались только те, кто способен был усвоить программу обучения. Отношение к учёбе было очень жёсткое. Если курсант на зимней сессии имел хотя бы одну тройку, он лишался зимнего отпуска. Зимой давали десять суток и летом месяц. Но летний отпуск был обязателен, и троечники тоже могли попасть домой. Обязателен-то обязателен, но не для всех. Получившие на сессии три неуда отчислялись, а получившим одну или две двойки предоставлялось право подготовиться за счёт своего отпуска и пересдать.

Таких было очень мало, но они были. Я не ездил в зимний отпуск на втором курсе, получил тройку, а на четвёртом попал в драку. Хоть я в драке и не участвовал, а был только рядом, отпуска я был лишён. Дисциплина — вот за это тоже отчисляли нещадно.

Сразу после зачисления в училище и формирования рот нас стали переодевать в форму, её выдавали прямо в бане. Я с детства любил военную форму и умел её носить. Отец часто получал форму не на себя, а мой размер, у прослужившего много лет офицера всегда был запас формы. Я в полевой форме ездил на уборку хлопка. Получая форму, я помогал ребятам правильно заправлять гимнастёрку и правильно наматывать портянки. Много ребят было городских, и они никогда не носили сапог. А вот на меня сапог не нашли. Самый большой был 45 размер, а я носил 47. Мне принесли 46 размер, но офицерские, яловые сапоги, и я купился этим, заработав впоследствии себе вросшие ногти на обеих ногах.

У меня был не самый большой размер обуви в роте, Саша Уланович с нашего взвода носил 50 размер. Он гордился тем, что ему сапоги шили с одной колодки с Командующим Туркестанским военным округом генерал-полковником Лященко Н.Г., но большой размер был и его головной болью. Каждое утро он, пока нам не выдали тапочки, искал их по казарме. Дело в том, что, встав ночью в туалет, никто не хотел влезать в свои сапоги, это была трудоёмкая работа. А в Сашины сапоги сунул ноги и пошёл. Он по утрам орал: «Мужики, берёте сапоги — чёрт с вами, но вы хоть ставьте их на место».

Кстати, летом в казармах спать было невозможно, страшная духота. Намочишь простыню, расстелишь, слегка отжав, и тогда можно уснуть. Но часа через два она высыхает, и снова надо идти в умывальник. Так мы приспособились спать во дворе, на газонах вокруг фонтана. Но нас за это гоняли. Приходит дежурный по училищу с проверкой, а в казарме только дневальный и голые кровати. Удивлённо спрашивает: «Где люди»? Тот тычет пальцем в окно, и дежурный с высоты второго этажа созерцает лежбище «котиков». А попробуй посчитай, все ли на месте.

2

«Из всего существующего заслуживают внимания:
женщины, лошади, власть и война».

Наполеон.

Начались занятия. Упор первое время делался в основном на военные дисциплины. Особенно на физическую и строевую подготовки. Мы заново учились ходить, но теперь строевым шагом. Все приёмы строевой подготовки отрабатывали с удовольствием, тем более что нам сказали о том, что будем участвовать в параде 7 ноября. Это был парад, посвящённый 50 годовщине революции. К октябрю месяцу мы полностью прошли курс молодого бойца. Отстреляли положенные упражнения по огневой подготовке, довольно прилично ходили в строю и неплохо пели строевые песни.

В увольнение в город нас не пускали, не положено, пока не примешь присягу. Присягу мы принимали 10 октября. Дня за три нам выдали парадную форму: мундир защитного цвета, брюки в сапоги синего цвета и хромовые сапоги. Когда мы надели хромовые сапоги, было такое ощущение, что на ногах тапочки, настолько они были легче яловых.

В каждой воинской части день приёма присяги объявлялся праздничным днём, не исключением было и наше училище. С утра была прекрасная погода, октябрь в Ташкенте был одним из лучших месяцев года. Летняя жара уже спала, а холода ещё не наступили, такое тебе бабье лето, длиной почти в месяц. Всё училище выстроилось на плацу, вокруг было очень много гостей, пришли родители и знакомые ребят, которые из Ташкента и области, немало приехало и из других городов и республик. Какие-то шефы, какие-то подшефные. Цветы и очень много девушек, а мы их не видели более двух месяцев.

Не просто так говорят, что у военных особое отношение к женщинам, да и у женщин к военным тоже. Люди цивильные просто не понимают, какая необыкновенная красота находиться рядом с ними. Они просто к этому привыкают, свыкаются, и это для них становится обыденным.

Люди гражданские не в состоянии почувствовать то, что чувствует человек военный, который постоянно находится в сугубо мужском коллективе, даже если гарнизон находится в городе. А если полигон, а если гарнизон в глухомани? Ну и, конечно же, воспитание. Весь воспитательный процесс в училище поставлен на воспитание в курсанте чести и достоинства, готовности пожертвовать собой ради других. Воспитывая любовь к Отечеству, воспитывалась любовь ко всему, что это Отечество составляет, и прежде всего к женщине-матери.

Что ещё почитать:  Балхаш

Оторванные от семей, вчерашние пацаны тянулись к женской ласке. И дамы отвечали взаимностью, не зря в фильме «О бедном гусаре замолвите слово» сказано: » Жизнь в городе начинается тогда, когда в город входят военные».

Уже служа в 15 бригаде специального назначения, я воочию видел пример рыцарского отношения к женщине. На вечеринке один из офицеров оскорбительно отозвался об одной из присутствующих дам. Владимир Манченко, выпускник нашего училища, впоследствии начальник всего спецназа СССР, а затем и России, одним ударом сломал ему челюсть. Это «ЧП». За такое могли влепить взыскание по партийной линии, понизить в должности, да и вообще убрать из спецназа. Но здесь была задета честь женщины, все начальники, включая командира бригады и начальника политотдела, сделали вид, что ничего не произошло.

Приняв присягу и пройдя торжественным маршем мимо трибун, мы загремели всем курсом на хлопок. Узбекистан не выполнял план по хлопку, а тут ещё юбилейный год. Никогда такого не было, чтобы курсантов привлекали, а нам «повезло», мы были дважды, на первом и четвёртом курсах. Везли нас в шикарных автобусах, в училище мы уже привыкли ездить в грузовиках.

По прибытию на место, а прибыли мы в Голодную степь, это километров 150-200 от Ташкента, нас распределили по бригадам. В каждую бригаду рота. Спали мы в каком-то глинобитном здании, бросив матрасы прямо на пол. Нам объявили норму, и за работу. Мне-то это было привычно, в Тахта-Базаре получил хорошую практику, а вот тем ребятам, которые приехали учиться с европейской части страны, было тяжеловато. Тем более что норму дали очень большую, и попробуй не выполни. Начинались беседы о том, что Родина нас кормит, одевает и учит, и то, что на неё тоже надо поработать. Что форма на нас из хлопка, да и для производства взрывчатых веществ также он необходим.

Кстати, норма у студентов была чуть ли не в два раза меньше, да им ещё и деньги платили. А нам ни копейки, только тем, кто курил, бесплатно выдавали дешёвые сигареты.

Было жарко, скучно и противно. И вдруг, о фортуна, штаб по уборке хлопка совершает две грубые ошибки. Одну стратегическую: в трёх километрах от нас они размещают группу студентов, а точнее студенток, там было всего человек пять ребят. Другую тактическую: они поставили нас собирать хлопок на одно поле с ними, только с противоположных сторон, правда, оно было очень большое, около двух километров.

Никогда ещё мы так быстро не работали, уже часа через два, пройдя три четверти пути, мы встретились с лучшей половиной человечества. Им тоже было нудно торчать под палящим солнцем, тоже было очень скучно, это были студенты 1 курса Ташкентского медицинского института.

Как-то само собой на поле все исчезли, расселись небольшими компаниями, и из-за высоких кустов хлопка никого не было видно. Первыми забили тревогу наши командиры. Нас собрали и увели с поля, но было поздно, дружеские отношения были уже налажены.

Больше нас уже никогда не ставили на одно поле. И наше начальство спокойно спало по ночам. А мы, человек шесть, выждав, когда они заснут, выбирались из здания и совершали ночной марш. Дорогу приходилось себе подсвечивать лампой «Летучая мышь», ничего другого не было. На месте встречи, недалеко от дома, в котором жили девчонки, нас уже ждали. Эти посиделки продолжались часа два-три, а затем марш в обратную сторону. Спали мы часа по три-четыре, не больше. Но нас это устраивало. Мы были молоды и физически крепки. Так продолжалось с неделю.

А затем три балбеса с третьего взвода нашей роты, узнав о наших похождениях, решили совершить культпоход. Не имея ни с кем из девчонок знакомства, они взяли аккордеон и ночью потащились в гости, на что надеялись — не понятно. Пришли, все двери, все окна закрыты. Они залезли на крышу, благо она плоская, и стали распевать песни. И это в двенадцать часов ночи. В результате до ужаса перепугали руководителей студентов, а это были две женщины.

Наутро вызвали милицию, потому как неизвестно, кто по ночам на крышах воет. Совершенно справедливо решили, что кроме курсантов-ленинцев, некому. Доказать ничего не смогли, не пойман — не вор, но с этого момента у нас ночью в помещении дежурил офицер. Эти три кота прервали так хорошо начавшееся знакомство.

Здесь, на хлопке сколотилась наша дружная четвёрка: Фарид Канцеров, Толик Сидякин, Женя Плоткин и я. Мы дружили всё время учёбы. А по окончанию училища разъехались в разные концы страны.

С Женей мы встречались в 1975 году на полигоне «Отар» Среднеазиатского округа, он служил там в военном городке «Гвардейский», а я приезжал из Чирчика для участия в проведении показных занятий для начальников разведок корпусов и дивизий Сухопутных войск.

С Толиком мы встречались несколько раз. Первый раз зимой 1981 года в Москве. Он учился в академии имени Фрунзе, а я в Подмосковье на курсах повышения квалификации офицеров разведки. Летом этого же года Толик заезжал ко мне в Чирчик по дороге на новое место службы, он закончил академию. Последний раз мы с ним виделись в 1987 году в Москве, когда я завершал учёбу в академии имени М.В. Фрунзе. Но я знаю, что он сейчас является заместителем командующего Приволжско-Уральского округа и живёт в Екатеринбурге. Мы с ним иногда созваниваемся.

А вот с Фаридом судьба так больше и не свела. Были сведения, что он ушёл служить в КГБ и окончил курсы в Новосибирске, но это и всё.

Армейская дружба — это совсем не то, что на гражданке. Вместе, рядом все двадцать четыре часа в сутки. Спишь в одной казарме, старались, чтоб и кровати рядом стояли; кушаешь за одним столом, а порой и из одного котелка. Вместе, поддерживая друг друга, преодолевали трудности воинской службы. И так на протяжении четырёх лет. Люди становятся братьями. Кто не служил в Армии, ему это понять сложно, да наверно и не дано.

По приезду с хлопка началась интенсивная учёба, навёрстывали упущенное. Преподаватели училища были не только профессионалами высочайшего класса, но и прекрасными педагогами-воспитателями.

Нас готовили к непростой офицерской жизни. Ни для кого не секрет, что становым хребтом Армии является офицерский корпус.

К сожалению, я не помню всех преподавателей пофамильно, но некоторых запомнил хорошо.

Так, преподаватель по огневой подготовке подполковник Штанько Н.В. на первом занятии сказал нам, что стрелять мы будем только на пять. И он своего добился. Если у кого-то что-то не получалось, он занимался с ним, невзирая на личное время. Правда, и у курсанта личного времени уже не оставалось, как только появлялись свободные хотя бы полчаса, он был обязан явиться в стрелковый тир, благо тот находился на территории училища. Уже через полгода большинство из нас имели 2 разряд по стрельбе из армейской винтовки (винтовка Мосина).

Сын Штанько, студент Ташкентского института связи, высокий, но с избыточным весом молодой человек, часто бывал на наших занятиях в тире. В конце концов он после второго курса бросил институт и поступил в наше училище. Буквально через полгода превратился в мускулистого крепкого парня. Кстати, и мой друг Толик Сидякин тоже поступил в училище, бросив после первого курса какой-то, сейчас не помню, Джамбульский институт.

Меня всегда удивляло, как люди могут издеваться над собой с помощью всевозможных диет, и более того — делают себе операции, чтобы восстановить фигуру. Ну, когда человеку за пятьдесят, да, наверно ограничения в пище нужны, но все равно это не основное. Надо поменять образ жизни, сделать его более подвижным, делать по утрам элементарную зарядку и обязательно бегать.

Понятно, что это физический труд, и не каждый в состоянии себя заставить. У меня давно была мысль помочь таким людям.

Есть также люди, которые наоборот — страдают отсутствием аппетита и дефицитом веса. Кроме того, немало людей страдает от бессонницы. И такое встречается у людей разных возрастов, обоих полов.

Так вот рецепт от всех этих напастей прост, необходимо этих людей хотя бы временно, на два-три месяца окунуть в армейские условия жизни.

В войсках, там, где чётко выполняется программа боевой подготовки, как у нас шутили, солдат до обеда борется с голодом, а после обеда со сном.

Не потому, что плохо кормят и не дают спать, а потому, что очень большие физические нагрузки.

Солдат умудряется спать даже на ходу, всегда хочет есть, ест много и не имеет избыточного веса. Мне скажут, что это потому, что они молоды. Посмотрите вокруг себя. Сколько молодых людей с безобразными фигурами. Просто лень собой заниматься.

Можно создать военно-спортивную базу, куда будут принимать всех желающих пройти курс солдата спецназа. Условие одно, чтобы человек был здоров. Программу подготовки можно сделать месячную и трёхмесячную. Кроме укрепления здоровья, обучаемые за их счёт, конечно, будут постигать азы организаторской деятельности, учиться распорядительности и воспитывать в себе самодисциплину. Как говорят американцы, чтобы стать преуспевающим бизнесменом, нужны три обязательных условия: быть честным, закончить престижный колледж и отслужить 4 года в морской пехоте.

Но вернусь к училищу. Преподаватель по военной топографии подполковник Завьялов на практических занятиях задавал нам такие головоломки, так усложнял программу, что получить у него отличную оценку было очень сложно.

На выпускных экзаменах он нам такую свинью подложил, так построил полевое занятие, что суммарная оценка у большинства оказалась тройкой, включая и меня.

Оценка по топографии складывалась из нескольких оценок, и среди них была оценка за определение точки стояния. Он вывез нас на местность, где мы должны были это проделать, а делалось это на время, по секундомеру. В принципе это было не сложно. Ведь мы были уже асы, проучились четыре года, и могли ориентироваться на любой местности без карты. Перекрыв все нормативы, поставив на карте точку, мы сдали их для проверки. И тут оказалось, что нас крупно надули. За основной ориентир мы брали большой и единственный дом, стоящий в километре от нас, вокруг была пустынная и ровная местность. А оказалось, дом построили два года назад, картам шесть лет, и тот дом, который был на них нанесён, давно снесли, и находился он 500 метров севернее вновь построенного. То есть многие из нас совершили ошибку в 500 метров. А ошибка допускалась не более 200 метров, то есть по карте масштаба 1:100000 не более 2 мм.

Получив за этот норматив неуды, мы могли рассчитывать только на общую тройку, даже имея остальные отличные оценки. Но я безмерно благодарен подполковнику Завьялову за его науку. Имея его тройку по топографии, я ни разу за все 29 лет службы в Армии не сделал ошибки ни в мирное время, ни, слава богу, при ведении боевых действий. Никогда не блудил ни в горах, ни в пустынях.

Высшую математику в нашей роте преподавала Нина Дмитриевна Кондаурова, молодая женщина, до 30 лет. На её занятиях дисциплина была даже жёстче, чем у преподавателей-офицеров, никому не давала спуску. На её уроках можно было заниматься только математикой, и никаких лишних слов. Даже наши курсовые начальники её побаивались.

Они имели привычку ходить по классам во время занятий и проверять, все ли мы на месте. К Нине Дмитриевне в класс никто никогда не заглядывал. Один раз по ошибке к нам заглянул какой-то полковник, он немедленно жёстким командирским голосом получил приказ закрыть дверь с обратной стороны. Нина Дмитриевна не терпела, чтобы кто-то прерывал занятие.

А вот в перерывах между занятиями она любила пофилософствовать. Интересный человек, приятный собеседник. Однажды, придя на занятие, она объявила, что всем нам предстоит жениться, а поэтому мы обязательно должны посмотреть фильм «Укрощение строптивой» как учебное пособие. Там чётко и ясно показано, как надо обращаться с женщиной.

Тогда на экраны только вышел новый цветной фильм, то ли итальянского, то ли американского производства. Как она сказала, «Женщин баловать нельзя, на голову сядут». Во многом она права, но я думаю, что женщин баловать не только можно, но и обязательно нужно. Вот только на голову садиться давать нельзя.

Были занятия и по психологической подготовке, хотя они так и не назывались. Это обкатка танками. Из литературы о Великой Отечественной войне многие помнят такой термин — танкобоязнь. Это когда солдаты разбегались, только услышав моторы танков. Так вот, чтобы исключить подобные случаи, в войсках проводится обкатка танками. Сначала в составе отделения. Люди сидят в окопе, а танк идёт прямо на них. При его приближении по нему метаются противотанковые гранаты. А после его прохождения через окоп надо залезть на двигающийся танк. И закрыть смотровые щели плащ-палаткой. Затем всё то же самое, но уже в одиночку. А в заключение — вообще никаких окопов. Лежишь на земле. Танк идёт на тебя прямо гусеницей. Бросаешь гранату и отползаешь так, чтобы оказаться между гусениц. Как только танк через тебя прошёл, заскакиваешь на него и на смотровые приборы набрасываешь плащ-палатку.

В конце второго курса мы получили права водителей. Этому предшествовала учёба и длительная подготовка по вождению. Я это вспомнил к тому, что имел возможность наблюдать совершенно разный подход инструкторов по вождению к обучению курсантов. Один опытный, лет под сорок сверхсрочник, а другой — сержант срочной службы. Сержант на этой должности был временно, не хватало инструкторов по вождению. Так вот этот сержант спокойно и доходчиво объяснял курсантам их ошибки и не шёл дальше, пока его обучаемый не осваивал того, что у него не получалось. У меня плохо получалось с переключением передач. Так он загнал меня в район частных домов, кварталы там были не больше 200 метров. И я полдня крутился в этом районе, каждые 2-3 минуты поворот, а значит и переключение передачи. Отдых десять-пятнадцать минут и снова за руль. А сверхсрочник при каждой ошибке обучаемого страшно кричал, размахивал руками и даже делал попытки выпрыгнуть из кабины во время движения. Слава богу, что такой инструктор был только один, никто из нас не хотел садиться в его машину, так как научить он ничему не мог.

В училище не было занятий по горной подготовке, и это было совершенно непонятно. Ведь будущий театр военных действий на огромных пространствах был покрыт горами. Эту ошибку, учитывая опыт уже идущей Афганской войны, исправили в 1980 году и ввели занятия по альпинизму.

Учебных предметов было несколько десятков, как военных, так и сугубо гражданских. Одно я считаю недостатком, то, что в программе училища не было занятий по музыке, и не обучали бальным танцам. Так как уверен, что для офицера умение вальсировать — это такая же необходимость, как умение ходить строевым шагом.

Пытались наши ребята устранить этот недостаток. В соседнем парке культуры и отдыха, как их тогда называли, была студия. Но занятия там были в неудобное для нас время, и к сожалению, сходив несколько раз, пришлось бросить эту затею.

Крайне необходимы также уроки этики и эстетики. Те несколько часов, что были на первом курсе, были явно недостаточны.

И ещё я считаю, что настольной книгой каждого офицера, а тем более курсанта, должна быть книга А.И. Куприна «Юнкера». Лучше, чем Куприн, капитан Российской Армии, никто не написал о воспитании будущего офицера и его становление как защитника Отечества. Особенно о воспитании чести и собственного достоинства.

По выходным дням, получая увольнительные, мы начали осваивать Ташкент. Да и не только по увольнительным, чего уж там греха таить. Особенно, когда уже перезнакомились с девчонками. Часто бывали на всевозможных вечерах отдыха, их в то время называли «огоньками».

Было принято, что курсантов первого курса приглашали в школы или техникумы, а со второго курса уже в институты. Хорошие вечера танцев организовывались и в училище. Познакомишься с девушкой, надо было обязательно её проводить, иначе какой ты курсант. Увольнительной нет, но пока девушки через КПП выходят, мы, перемахнув через забор, уже их на автобусной остановке ждём. Проводить-то проводишь, а вот назад приходилось возвращаться во второй половине ночи, а то и под утро, это как повезёт. Обязательно надо прибыть до подъёма. Общественный транспорт уже не ходит. На такси, естественно, денег нет. И приходилось ночной Ташкент мерить шагами. Правда, иногда, возвращаясь порожняком в таксопарки, таксисты подбирали.

А днём на занятиях хоть спички в глаза вставляй, они все равно закрываются. С занятий под каким-либо предлогом, если старшина прикроет, сбежать можно было. А вот спать лечь негде. В казарме на кровать, конечно, не ляжешь, всё просматривается. Но вдоль стен стояли вешалки для шинелей, между ними и стеной было сантиметров 25. Если лечь боком, то можно поместиться. Но этот вариант подходил только тем, кто не храпит, во время занятий казарма совершенно пуста, и любой звук был бы слышен.

Летом был ещё один вариант. Можно было пойти на речку, через училище текла река Салар, и завалиться в камышах. Но важно было не проспать обед, на построении проверяли наличие личного состава.

Ну и конечно, как и все первокурсники, мы хаживали к девочкам в общежития текстильного комбината. Вот здесь требовалась хорошая физическая подготовка. Дело в том, что в общежитие мужчин дальше порога не пускали. На окнах первого этажа были решётки. Но для нас это было не помеха. Общежития были пятиэтажные. На углах торцов зданий имелись террасы, входные двери на них были забиты гвоздями. По деревянным столбам террас мы без труда залезали на террасу четвёртого этажа, только там, на торце здания можно было открыть окно, которое выходило в коридор. Девчонки это окно открывали, и наша задача была в него влезть. Это было рискованное дело. Надо было встать на ограждение террасы, прижаться к углу здания и, держась правой рукой за бельевую верёвку, которая была привязана за обыкновенный гвоздь, левой рукой дотянуться до рамы окна. Крепко ухватившись за раму левой рукой, отпустить верёвку. Перехватив руки на раме, надо было как можно быстрей ухватиться за подоконник, рама могла не выдержать веса. Ну а дальше подтянуться и влезть в окно уже проблемы не было. Если в это время по коридору шли девушки, у них от удивления челюсти отвисали. Так как они знали, что за окном не то чтобы лестницы, но даже и дерева не было.

Были случаи, когда из общежития приходилось ретироваться. Коменданту доносили, что в общежитии посторонние, и начиналась зачистка комнат. Чтобы не подвести девчонок, надо было срочно покинуть общагу. Как правило, постучавшись в комнаты второго этажа, мы выпрыгивали в окна.

Учась на первом курсе, мы привлекались на съёмки фильма «Всадники революции». Часть съёмок проводилась прямо в училище. Как я уже говорил, училище располагалось в красивых старинных зданиях. Засыпали асфальт песком, навешали старых фонарей, и площадка для съёмок готова. Нас раздели до нижнего белья, и мы три ночи маршируя по этому песку, распевая песню «Взвейтесь соколы орлами», изображали пленных белогвардейцев. Ребятам из местных национальностей повезло больше, они изображали красноармейцев и поэтому были в тёплых халатах. Съёмки были поздней осенью, и по ночам было довольно холодно. Но искусство требует жертв, и мы всё стойко перенесли. Но оказалось зря. Всё, что снималось три ночи, в фильме заняло не более 10 секунд. Мы себя и рассмотреть-то не смогли.

На первом курсе я получил свой первый опыт в общении с криминальными элементами. Я ехал по Ташкенту в автобусе, так получилось, что в нём же находился военный патруль во главе с лейтенантом. На одной из остановок закричала женщина, что украли кошелёк. В это же мгновение из автобуса выпрыгнул молодой парень и стал убегать. Я скомандовал патрулю «за мной» и бросился его догонять. Видя то, что убежать не получится, он остановился и принял боксёрскую стойку. Я с разбега дал ему в лоб, именно в лоб, у меня потом долго рука болела. Он упал на землю и стал истошно кричать, что военные бьют гражданских. Видимо, рассчитывал на помощь проходящих мимо ребят. Но тут уже прибежали патруль и пострадавшая женщина. Воришку скрутили и повели в отделение милиции.

Второй подобный случай у меня был, когда я уже был офицером. Я был в отпуске у своих родителей в городе Донецке. Мы с женой стояли в очереди в каком-то магазине. Мужичок, лет сорок, невысокого роста, выхватил у женщины кошелёк и бросился бежать. Но пробежал он не более 40 метров. Я поймал его за шиворот и хорошо встряхнул. Он сопротивляться не стал, а просто выбросил кошелёк, зная то, что при отсутствии кошелька его вину доказать будет невозможно. Я, как Пинкертон, взял кошелёк носовым платком и сунул воришке в карман. При этом дал ему затрещину и предупредил, что если попытается его выбросить, то отверну ему голову. Невдалеке находился постовой милиционер, ему я и сдал вора. Но видимо, его отпустили, так как меня никто не пытался вызывать как свидетеля.

Третий случай был уже в Чирчике. Я был дежурным по караулам, есть такая должность в каждом воинском гарнизоне. Ехал с нарядом патрулей по городу. И вдруг вижу: по тротуару бежит девушка, высоко поднимая ноги, так, будто собирается выполнить разряд по бегу. Юбка во все стороны развевается. Так по городу не бегают. А впереди неё, метрах в ста, бежит парень. Я понял, что-то не так. На ходу открыл дверку, вылез на подножку и жестами показываю ей, что наверно надо того парня поймать. Она утвердительно махнула головой. Мы обогнали бегущих, и я приказал солдатам поймать парня. Он пытался бежать, потом сопротивляться, но от спецназа не сбежишь. Его поймали и слегка успокоили. И опять была попытка выбросить кошелёк, которую мы, естественно, пресекли. Вора сдали в милицию, оформив все положенные документы. Он оказался не местный, из Ташкента. Но через неделю, находясь в Ташкенте, я его видел, спокойно гуляющего по улице. Милиции не нужны лишние преступления, да ещё от гастролёра, общую положительную картину портят.

Что ещё почитать:  Дом специалистов

Четвёртого карманника я поймал, когда был уже давно на пенсии, в марте 2005 года на вокзале в Киеве. Жена провожала меня в командировку. Стоим у вагона, до отправки оставалось минут десять. К вагону идёт молодая женщина с ребёнком на руках, а сзади к ней буквально прилип парень. Я сначала подумал, что он её сопровождает. Но шёл он как-то неестественно сзади, сбоку, и рука его лежала на сумочке. Я понял, что это вор, и пошёл в их сторону. Женщина подошла к вагону, и в тот момент, когда она стала подниматься по ступенькам, воришка выхватил из её сумочки кошелёк и быстрым шагом пошёл вдоль состава. Я догнал его и, схватив сзади за плечи, слегка встряхнув, потребовал отдать кошелёк. Он попытался выразить своё недоумение, но когда я тряхнул его ещё раз, он, извинившись, кошелёк отдал. Поднявшись в вагон, я отдал его женщине, но, правда, не удержался и прочитал ей лекцию о бдительности.

3

«Армия баранов, предводительствуемая львом, сильнее армии львов, которой командует баран».

Наполеон.

В конце первого курса я уже чувствовал себя в училище как рыба в воде. И поэтому решился на авантюру. В Тахта-Базаре у меня осталась девушка, и я решил на майские праздники к ней съездить. «Зов женщины сильней воли командира».

Всё просчитал до мелочей. 30 апреля улетаю самолётом в Мары, вечером идёт поезд на Кушку через Тахта-Базар. Два дня там, и четвёртого я уже в училище. В праздничные дни, их было тогда четыре, ребята на вечерних поверках меня прикроют, а к началу занятий я уже буду стоять в строю. Отпускного билета у меня, конечно, не было, сделал только липовую увольнительную записку. Но она годилась только в Ташкентском гарнизоне, а мне предстояло пройти через погранзону. Режим погранзоны я знал, в поезде проверялись документы 100 % пассажиров, и если нет специального пропуска или отметки в паспорте, что ты местный житель, с поезда снимали для разбирательства. Да и билет на поезд без этих документов не продавали.

Я взял билет до границы зоны в общий вагон, никто не будет контролировать, вышел я на своей станции или нет, тем более, что поезд шёл ночью. При приближении пограннаряда я залез на третью полку, туда, куда складывают матрасы, в надежде, что меня не заметят. Но прапорщик, старший наряда, попался глазастый, пришлось слезать и показывать документы. Я уж думал, что влип. Но, прочитав мою фамилию в военном билете, и уточнив, не сын ли я майора Стодеревского, прапорщик отдал мне документы и ещё минут пять рассказывал солдатам, какой толковый офицер мой отец. Мне было приятно, что спустя 2 года после увольнения в запас отца в погранотряде помнят.

Так что до Тахта-Базара всё шло по плану, а вот на обратном пути произошёл сбой. Доехал я поездом до города Мары, а на самолёт билетов нет. Пытался прорваться без билета. Подождав, пока закончится посадка и контролёр уйдёт, я подошёл к самолёту. Это был АН-24, у него уже закрыли дверь, но был открыт грузовой люк. Подбежал какой-то мужчина в лётной форме, крикнул: «Валера». Ему протянули из люка руку, и он влез в самолёт. Я тоже крикнул: «Валера». Ухватился за протянутую руку, и был готов влезть в самолёт. Но тут на моих ногах мёртвым грузом повисла женщина-контролёр. Никакие мои доводы не были взяты в расчёт, и я остался на земле.

Пришлось ехать на вокзал и садиться на поезд. В результате я опоздал в училище на одни сутки. Там меня уже ждали и сопроводили прямёхонько на гауптвахту. Получил я 15 суток ареста и был посажен в одиночную камеру. Это самое большое дисциплинарное наказание. С одиночки не то что на хозяйственные работы, даже на прогулку не выводили. Пищу приносили в камеру. Читать разрешалось только газеты и, конечно, уставы, я их там так вызубрил, что на всю оставшуюся жизнь хватило. Из мебели днём в камере положено было иметь только тумбочку и табурет. На ночь выдавался щит из досок, стянутый металлическим уголком, у нас его почему-то называли «вертолётом», размером 60 на 170 см. Его клали прямо на пол. Постельные принадлежности не полагались. На ночь выдавалась шинель, она служила и матрасом, и подушкой, и одеялом. Но и её начальник караула пытался не выдавать под предлогом того, что температура в камерах была выше 18 градусов. Я, опираясь на требования устава, который вызубрил, потребовал шинель. Он меня проигнорировал. Тогда пришлось подбить на акцию арестованных других камер. Требуя выдачи шинелей, мы стали петь «Интернационал», эхо разносилось по коридору, и нас было слышно даже на улице. У начальника караула просто не было выхода, и шинели он нам выдал.

Тяжело было днём коротать время, к тому ещё давила неизвестность, что со мной будет за мои художества. Отсутствие в части до трёх суток считалось самовольной отлучкой, и это деяние каралось дисциплинарными взысканиями. А у меня было более трёх суток, это было уже самовольное оставление части, за это могли и под суд отдать. Я уж не говорю о том, что дальнейшее пребывание в училище было под большим вопросом. Днём в камере лежать запрещалось, или сиди на табурете, или броди по камере, а она всего два на три метра. Окна в одиночке было не положено, только глазок в двери. Но я умудрялся и днём поспать. На пол не ляжешь, так как бетонный. Переворачивал тумбочку на бок. Вынимал из неё верхний ящичек, он служил подушкой. Под ноги ставил табурет, и можно было прилично отдыхать.

Раз в неделю гауптвахту посещал начальник училища генерал-майор Положенцев.

У нас в училище его любили. Строгий, но справедливый, никогда не повышающий голоса. Спортивный, любил поплавать и всегда возглавлял футбольную команду офицеров управления и штаба училища в спортивных баталиях с офицерами подразделений. Эти матчи всегда проходили при полных трибунах. Это даже были не матчи, а своеобразные спортивные шоу с элементами юмора.

По случаю прибытия начальника нас выстраивали во дворе гауптвахты, и он обходил строй, задавая только один вопрос: «За что арестован»? Все уже знали эту процедуру, и у многих был шанс уйти с гауптвахты. Для этого надо было ответить, что арестован за любовь. Это касалось тех, кто арестован за самовольную отлучку. Куда бы ты ни ходил, надо было ответить, что был у девушки. Таких генерал приказывал немедленно отправить на учёбу, говорил, что нечего им тут отдыхать, от программы отстанут. Но если ему попадался тот, кто арестован за пререкание с командирами, то немедленно получал дополнительно пять суток ареста.

Отсидев свои 15 суток, я вернулся в роту и, продолжая учиться, ждал учебного совета училища, где должна была решаться моя судьба. Когда меня вызвали на учебный совет, я долго сидел в коридоре, ожидая своей очереди. Помню, передо мной, человека за два, на учебный совет вызвали курсанта четвёртого курса, у него было три часа самоволки. Его исключили из училища, несмотря на то, что он уже даже сдал два выпускных экзамена. После этого я уже сидел спокойно, был уверен в том, что меня выгонят и отправят служить в войска. Я уже начал строить планы. Как через год буду писать рапорт и проситься назад в училище. Такие прецеденты были, вот только год терять жалко было, да и с друзьями расставаться не хотелось. Когда я зашёл на учебный совет, начальник училища задал мне только один вопрос: хочу ли я учиться. Я ответил утвердительно. «Ну, иди учись». Такого оборота событий я не ожидал и пулей вылетел с совета. Как потом мне рассказывали преподаватели, генерал сказал, что из этого первокурсника мы ещё сделаем человека, время есть. А вот если в самоволку идёт человек, который через месяц наденет офицерские погоны, он уже для нас потерян.

После этого меня разжаловали, сняли с должности командира отделения и два месяца не пускали в увольнение. Слава богу, что так всё обошлось.

На втором курсе хорошо запомнились два события: батальонные учения в декабре 1968 года и стажировка в Кушке в феврале 1969 года. Учения проходили на полигоне в районе города Чирчика в урочище «Багиш». Ничем они были не примечательны, за исключением суровых условий. Проводились они в два дня, 20 и 21 декабря. Весь первый день мы отрабатывали наступление, и проблем никаких не возникало. Было градусов 15 мороза, а снега практически не было, сантиметров пять. Мы были весь день в движении, и замерзать было некогда. К вечеру нас остановили и приказали батальону перейти к обороне. Мороз крепчал, поднялся ветер, вокруг голые сопки, ни кустика, ни колючки. Костёр развести не из чего, укрыться негде, кроме шинелей на нас ничего не было. На каждую роту было всего по одному бронетранспортёру, туда и попрятались офицеры.

Плохой пример — тоже пример, в эту ночь мы получили науку на всю оставшуюся жизнь. Да, у офицера при ведении боевых действий комфорта

должно быть больше, чем у солдата. Разные задачи они выполняют, и чем выше должность, тем этого комфорта должно быть больше. От того, как офицер подготовит бой, как будет им руководить, зависит выполнение поставленной задачи, да и сами жизни тех же солдат. К сожалению, в Советской Армии штабные салоны на машинах имелись в штабах от дивизии и выше. А надо бы было иметь, начиная с батальона. Но каждый офицер просто обязан создать относительно приемлемые условия для подчинённых, да и устав этого требует. А уж командир взвода обязан всегда быть рядом с солдатом.

Эта ночь с 20 на 21 декабря стала первым очень тяжёлым физическим и морально-психологическим испытанием в моей жизни. Затем, в Афганистане, с 3-го на 4-е апреля 1982 года была вторая, но об этом позже. Попадал я и в более тяжёлые условия, когда неделями приходилось спать в снегу, но тогда уже было больше опыта, да и как командир я мог принять решение на какие-то перемещения по местности. А здесь указали точку и ни с места.

Батальон стал окапываться, но лопаты не брали мёрзлую землю. Тогда первые 10-15 сантиметров мы стали вырезать штык-ножами. Самые слабые из нас, слабые психологически, собрались около бронетранспортёра и, ноя на жизнь, пытались согреться у работающего двигателя. Я даже видел одного плачущего, противно было смотреть.

Работая, мы согревались. Часа через два никого из пехоты уже не было видно. Ребята выкопали круглые ямы небольшого диаметра, позволяющие туда пролезть. Накрылись сверху плащ-палатками, и их занесло снегом.

Я на этих учениях оказался в артиллеристах. Мы вшестером часов пять копали окоп под орудие. Но ещё сложнее было тем, кто попал в танкисты. На учения нам дали танки Т-34, где их только откопали, дело в том, что в них не было приборов наблюдения, а были просто смотровые щели. Пока машины были ещё тёплые, они над нами посмеивались, а как остыли, им приходилось вылезать и бегать вокруг танков.

Но самый сильный мороз был под утро, когда стало рассветать. Приехал новый начальник училища полковник Лебедев (генерал-майор Положенцев ушёл на повышение) и стал осматривать наши боевые порядки. Мы уже лежали в цепи готовые к атаке, никогда в жизни так не желали быстрейшего её начала. Кому уже было совсем невтерпёж, ротный разрешал согреться, побегав в соседнем овраге, но для этого сначала надо было проползти метров 150, противник за нами наблюдает, и ходить в полный рост было нельзя. Когда перед атакой нам подали команду «Газы», у преподавателей, приехавших вместе с начальником училища, челюсти отвисли. Мы так замёрзли, что никакая сила не могла нас заставить снять шапки, и мы надели противогазы прямо на них. Получив команду «В атаку», первые 500 метров пробежали как стометровку, разогрелись, и только потом перешли на ускоренный шаг.

В конце зимы 1969 года по программе учёбы у нас была войсковая стажировка. Нашей роте, как я и хотел, выпало ехать в Кушку. Правда, второй взвод роты высадили в Чарджоу, там было наводнение, начались грабежи и мародёрства. Ребята недели три патрулировали по улицам города, пока не спала вода. Милиция не справлялась, а как только наши парни применили оружие по грабителям (патрулировали с автоматами), бесчинства прекратились.

По приезду в Кушку, при распределении я попал в мотострелковый полк, который располагался на холмах, рядом с крестом. Таких крестов, поставленных ещё царём-батюшкой по окраинам империи, было четыре. Наш был самый южный. Полк размещался в бывших казачьих конюшнях, переоборудованных под казармы. Новым зданием была только столовая. Стажировку я проходил в должности командира пулемётного отделения. Время для стажировки было выбрано удачно, в частях шла интенсивная боевая учёба, и месяц пролетел как один день.

Позже такую стажировку в должности командира отделения в училище отменили. Оставили только стажировку в конце третьего курса, в должности командира взвода. Я считаю это ошибкой, тем более что и время было выбрано неудачно. В войсках заканчивался зимний период боевой подготовки и наступал подготовительный период. Шла подготовка к летнему периоду боевой учёбы. В это время приводились в порядок военные городки, полигоны, войсковые стрельбища. Я на третьем курсе попал на стажировку в город Ашхабад, в учебную часть. Но вместо того, чтобы заниматься боевой подготовкой и командовать взводом, был старшим по ремонту столовой.

В Кушке я обратил внимание на две инициативы командира полка. Первая — то, что по его приказу солдатам готовили пельмени, такого блюда в рационе солдат не предусмотрено. Но солдату надоедает армейская пища, хочется чего-нибудь домашнего, и эти пельмени как праздник. Так как повара с такой массой пельменей справиться не могли (в полку около 2000 человек), для лепки привлекалась почему-то разведрота.

Став командиром полка, я всегда старался на праздники солдатам готовить пельмени, хоть этому и пытались мешать дивизионные начальники. Первая причина, что не существует расчёта продуктов на приготовление пельменей. А вторая, что у меня в полку готовили жены офицеров, по моей просьбе это делали члены женсовета, а им нельзя готовить, так как они не проходят ежемесячного медицинского осмотра. Я пытался объяснить начальству, что у меня в полку нет ни одного больного офицера, а вот солдат пол-санчасти. Узнав за сутки о наших кулинарных приготовлениях, мне позвонил заместитель по тылу командира дивизии и запретил это делать. Но меня остановить было уже нельзя. На следующий день, в тот момент, когда женщины, уже закончив лепить, готовились к варке, в столовую буквально ворвался заместитель по тылу дивизии. Пообещав мне 101 наказание, запретил выдавать пельмени солдатам, выдвинув всё те же аргументы. Но тут уже ему пришлось спорить не со мной, а с женщинами. В какой-то момент мне его даже стало жалко, казалось, что они его живьём в котле сварят. Будучи джентльменом, он был вынужден отступить, и пельмени были спасены.

Вторая инициатива командира Кушкинского полка — это то, что на всех приёмах пищи в столовой играл духовой оркестр. Правда, это я на вооружение брать не стал, в столовой стоял такой грохот, что хотелось быстрей из неё выскочить. А вот по воскресеньям в военном городке оркестр у меня играл. Два часа с 12.00 до 14.00 народ собирался слушать вальсы и марши.

В Кушкинском полку солдаты нам рассказывали, что прошлым летом у них испытывалась новая форма одежды. Весь батальон переодели в шорты и рубашки с коротким рукавом. Это была бы прекрасная повседневная или выходная форма, а батальон занимался в ней боевой подготовкой. Конечно, она не прошла как полевая. Солдат не мог бежать через заросли верблюжьей колючки — ноги голые, не мог ползти — сбивал колени и локти, не мог стрелять лёжа — сбивал локти. Хорошая идея, но её загубили на корню.

Уже служа в Афганистане, я ввёл у себя в отряде шорты, обрезав по колено один комплект спецформы, и рубашки с коротким рукавом, обрезав по локоть рукава на одном комплекте рубашек. Но это была повседневная форма, в ней ходили во внутренний наряд и находились в лагере. Я это сделал в 1982 году, в Советской Армии рубашки с коротким рукавом ввели лишь в 1988 году, да и то только для офицеров.

В апреле месяце нас стали готовить к спортивному параду, который должен был проходить в честь праздника 1 мая на центральной площади Ташкента. Но я готовился недолго, на первой же тренировке сломал себе большой палец на ноге. Было это так. Меня, раскачав на скрещенных руках, подбрасывали вверх четыре курсанта. А я должен был, оттолкнувшись от них, сделать ласточку и упасть плашмя на скрещённые руки ребят, стоявших в две шеренги. Но у меня к этому времени уже был выработан чёткий рефлекс, падать только головой вниз, как в воду. Что я и сделал. В результате проскочил мимо рук товарищей и головой в асфальт. Разбил себе нос и ударил ногу. Ротный отправил меня в санчасть. Там сделали рентгеновский снимок и за результатом сказали подойти на следующий день. Сдав с утра экзамен по вождению автомобиля, на водительские права, я, прихрамывая, явился в санчасть. Врач, увидевшая, что я в сапогах, всплеснула руками и сказала, что у меня перелом. С гипсом на ноге я уже через полчаса лежал в койке.

Но просачковал я недолго. На следующий день в училище был вечер танцев, этого я пропустить не мог. Сбежал с санчасти, в казарме снял гипс и натянул хромовые сапоги. Спустя три часа, возвращаясь, прихрамывая, в санчасть (гипс уже был на ноге), на ступеньках увидел дежурного врача.

— Молодой человек. Я лицезрела ваши па с дамами. Вы в лечении не нуждаетесь, — и указала рукой в сторону казармы. Оказывается, меня искали, и направление поиска врач сразу определила правильно. Недели две я как скоморох ходил по училищу на занятия, одна нога в сапоге, другая в тапочке.

В конце второго курса нам что-то ударила дурь в голову, и мы всем взводом окрасились в чёрный цвет. Глядя на нас, ребята второго взвода нашей роты окрасились в рыжий цвет. Утром на построении, глядя на разномастные взвода, ротный хмыкнул и сказал, что чёрный цвет это ещё терпимо, а вот рыжие поедут в отпуск, когда почернеют. На следующий день второй взвод стоял стриженный наголо.

Но в отпуск мы все равно поехали на месяц позже запланированного срока. Брежнев объезжал с визитами республики Средней Азии. И мы, являясь ротой почётного караула, должны были бы его встречать, если бы он приехал в Ташкент. Как мы тогда его материли! Да к тому же сидение оказалось напрасным, объехав все без исключения республики, именно в Узбекистане он и не появился.

За этот месяц мы вдоволь походили по плацу, да ещё по жаре, и к тому же в форме старого образца.

Новую форму ввели весной 1970 года. Форма почётного караула была стального цвета. Мундир был похож на мундир солдат войны 1812 года, вставка на груди из красного материала (мы называли её слюнявчиком) и два ряда пуговиц.

Женя Плоткин нёс знамя, я и Валера Тугай, парень с нашего взвода, по бокам с шашками. Нам повезло, мы шагали меньше других, оружейные приёмы с шашкой проще, чем с карабином, да и синхронности втроём добиться легче. Остальные ребята часами на плацу отрабатывали слаженность действий.

Отбор в роту почётного караула был достаточно жёстким. Рост не ниже 175 см. и стройная, пропорциональная фигура. Отбирали как топ-моделей. Ну, с ростом и стройной фигурой проблем в нашей роте не было, а вот из-за кривизны ног некоторых ребят отсеяли. Приказали поставить ноги вместе, прижав пятки. Вдоль шеренги прошёл офицер и, если его рука ребром ладони проходила между колен, такого убирали.

После перехода на третий курс наш социальный статус значительно повысился. В столовой с первого этажа нас перевели на второй этаж.

На первом кормили первый и второй курсы. Помещение было оборудовано как кафе, столы с пластиковым покрытием без скатертей и полумягкие стулья с железными ножками. На столы накрывали дневальные по роте.

На втором этаже кушали третий и четвёртый курсы. Помещение было оборудовано как ресторан начала 60-х годов. Вся мебель деревянная. На столах белые скатерти. Стулья обтянуты до самого пола белыми чехлами. На столы уже накрывали официантки. Ну и самое главное, третий курс уже не ходил в наряд по кухне.

Что ещё почитать:  Н. К. Пиксанов

В начале третьего курса у нас в роте произошло «ЧП», курсант третьего взвода заснул на посту. Это являлось одним из самых тяжёлых нарушений устава гарнизонной и караульной службы, этот парень подлежал отправке в войска. Но тут вмешался новый начальник учебного отдела. Его предшественник полковник Александров уволился в запас. Прекрасный был офицер, много лет прокомандовал полком в Туркестанском военном округе, курсанты его любили. А новому сразу дали кличку «Гадкий утёнок».

Он приказал построить роту перед штабом училища, подошёл к провинившемуся и сорвал с него погоны. Это уже по нашим меркам был полный беспредел. Строй зароптал, полковник ещё нам поугрожал и удалился.

Я, придя в казарму, сел и, с одобрения ребят, написал письмо в газету «Красная Звезда». Затем мы собрали комсомольское собрание курса, обсудили это письмо и единогласно его утвердили. Курсант Виганд Нейфельд получил комсомольское поручение бросить письмо в почтовый ящик за пределами училища.

Руководство училища, узнав о нашей затее, забегало. Нейфельда вызвали к начальнику политического отдела училища, и тот потребовал, чтобы он отдал ему письмо. На что Виганд ответил категорическим отказом, сказал, что ему комсомольская организация поручила отправить письмо, и он это сделает. Начальник политотдела полковник Москалёв давить не стал, а попросил снова собрать курс. Выступая перед нами, как перед равными себе, извинился за начальника учебного отдела и попросил не отправлять письмо. После непродолжительных дебатов мы согласились, тем более что он пообещал не исключать из училища нашего засоню, а ограничиться только арестом на гауптвахту.

Я почувствовал силу коллектива и, уже будучи командиром роты и отряда, в своей работе опирался на комсомольскую организацию. Правда, для этого её пришлось создавать, ведь в большинстве подразделений она только числилась на бумаге, а никакой реальной работы не проводила. Став командиром полка, я создал у себя в полку солдатский комитет, в котором были представители всех подразделений. Их избирали на общих собраниях. Стало проще работать. Я имел информацию с самого низа, от солдата. И эту информацию до меня доводили не какие-то стукачи, которых я всегда презирал, а официальные представители солдатских коллективов.

4

«Здоровое тело — продукт здорового рассудка».

Бернард Шоу.

В конце третьего курса, кажется во второй половине июня, наш курс принимал участие в общевойсковых учениях Туркестанского военного округа. Они проходили на равнине Бадхыз, километров 60 севернее Кушки. Сплошные барханы на многие километры.

Доставляли нас в район учений железнодорожным транспортом. Пассажирский поезд это расстояние проходит чуть больше чем за сутки, мы ехали трое суток. Как правило, ночью стоим, днём едем. Вагоны обыкновенные товарные, переоборудованные в теплушки. Нары в два яруса на 72 человека, и на этом все удобства заканчиваются.

Была проблема и с раздачей пищи. Кухню оборудовали в одном из вагонов. И когда поезд шёл без остановок, приходилось пищу разносить по крышам вагонов, хорошо, что в Средней Азии железные дороги не были электрифицированы.

Прибыли мы на станцию Калай-Мор, разгрузились и убыли в назначенный нам район. В районе поступил приказ окопаться, но оказалось, что это невозможно. Ты копаешь, а песок осыпается. Необходимы укрепляющие материалы, а их не было. Стали набивать песком всё, что можно, начиная с вещевых мешков, и укладывать бруствер. Но я этим не занимался. На время учений нам дали нового командира роты, эстонца по национальности. Он страшно боялся всего, что ползало и бегало по пустыне. Узнав, что я родом из этих мест, назначил меня своим ординарцем. Основной задачей было не допустить заползание на него ползучих гадов.

Жара стояла страшная, до брони нельзя было дотронуться голой рукой, можно было получить ожоги. У нас в каждом бронетранспортёре была дополнительная ёмкость на 100 литров, её хватало не надолго. Но пили, сколько хотели, подвоз воды организован был хорошо.

Где-то около полудня прибыл Командующий войсками округа. Осмотрев расположение войск, спросил у сопровождающих его офицеров: «Какая температура воздуха?» Ему ответили, что 58 градусов. «А над песком? Пехота ведь лежит на песке». Сказали, что 60 градусов. «А в боевой технике?» Ответили, что в БТРах — 69 градусов, в танках — 70. «Где люди?» «Все на своих местах, товарищ командующий». «Это не люди, это золото!»

Я всегда, всю свою службу был горд за нашего советского солдата, которому нипочём ни мороз, ни зной, ни горы, ни пустыни. Который никогда не роптал на трудности и тяготы воинской службы и всегда был готов подставить плечо товарищу. И главное, я его видел в деле, в бою. Такого солдата победить нельзя. Убить можно, победить — нет. Даже преданный собственным правительством, он продолжал выполнять свой воинский долг по защите Отечества. Так было в Закавказье и Прибалтике в конце 80-х годов. В начале девяностых по восточной Германии маршировали дивизии под флагом того государства, которого уже не было на политической карте мира. Советская Армия ушла непобеждённой.

Да, развал коснулся и Армии, но она последней из государственных институтов продолжала служить своему народу. Потому, что была крепко спаяна структурой, которая видела свою жизнь только в одном: в служении Отечеству. И название этой структуры — офицерский корпус.

В какой армии солдат придёт жаловаться на командира за то, что тот не берёт его на боевую операцию? По сути, увеличивая его шансы остаться живым. Так было у меня в отряде в Афганистане. И здесь уже не имеет значения та причина, по которой солдата оставляют в лагере. Здесь нет никакого фанатизма, как это может показаться на первый взгляд. А присутствует чувство высокого долга перед Отечеством и своими товарищами. Чувство коллективизма и высокой профессиональной гордости за принадлежность к Советской Армии в целом и к её элите — спецназу ГРУ, в частности.

Единственное, что требовалось от командиров — это научить его грамотно, профессионально воевать.

К вечеру, когда спала полуденная жара, из своих нор повыползала разная живность.

Ночь для меня прошла неспокойно. Мой эстонец вообще не спал, он сидел на постеленной ему плащ-палатке и всё время озирался по сторонам. Периодически, каждые 15-20 минут он будил меня, я спал рядом на песке, и я с фонариком в руках осматривал, не залез ли на него какой-нибудь гад. Поправляя на себе снаряжение, спали мы в полном боевом, с автоматом в обнимку, я случайно раздавил фалангу, залезшую мне на подсумок. Стало противно, попробуйте вы раздавить обыкновенного домашнего паука, а здесь жирная фаланга. Я машинально вытер руку о сапог ротного, его как будто пружиной отбросило от меня метра на два. Он долго мне что-то выговаривал, мешая русские слова с эстонскими. А вообще-то мужик был неплохой. Буквально за месяц до учений он прибыл для дальнейшего прохождения службы из Европейской части СССР, и естественно, адаптироваться ещё не успел.

После учений меня ждала приятная новость, из Ленинграда приехала меня навестить девушка. Я с ней познакомился ещё во время летнего отпуска, после первого курса. Вместе отдыхали на Азовском море, затем долго переписывались. Она была студенткой Ленинградского института культуры.

Рядом с училищем находился парк имени Тельмана, любимое место отдыха наших курсантов. Мне было приятно дефилировать по парку с красивой высокой дамой. Встречающиеся знакомые курсанты и офицеры делали умные лица. Когда мы с ней зашли в музыкальную комнату и она села за фортепьяно, пустое помещение буквально за 10 минут наполнилось слушателями. Играла и пела она превосходно, позже Люда стала солисткой московского ВИА «Девчата». Я стоял рядом, опираясь одной рукой на инструмент, и всем своим видом показывал, что для Армии это нормально, знай наших. К сожалению, у нас с ней не сложилось, и всё по моей вине. Жизнь распорядилась иначе, но приятные воспоминания остались.

В конце третьего курса я написал рапорт с просьбой, чтобы меня после окончания училища отправили служить в части специального назначения. Я знал, что одна из таких частей находится в Чирчике. В 1969 году около 25 наших выпускников попали туда служить.

В начале четвёртого курса нам ускоренными темпами стали шить офицерскую форму. Дело в том, что впереди опять был парад 7 ноября. Парад всегда открывала офицерская коробка. Комплектовалась она из офицеров штаба округа и офицеров военных кафедр гражданских вузов. Эти люди были уже далеки от войск, от строевой подготовки, да и возраст у многих был под 40 лет. Командующий приказал убрать из коробки кривоногих и с животиками, заменив их нами. Форму нам выдали за два дня до парада, естественно, мы не могли упустить такой случай и на свидания к девчонкам являлись в парадной офицерской форме. После парада у нас её неделю собрать не могли. Проблем с увольнениями в город не было, уже второй год в нашем училище четвёртый курс имел свободный выход в город. А женатые курсанты имели такое право с третьего курса, но, правда, только три дня в неделю.

Каждый год в декабре проходило первенство училища по боксу. Я, начиная со второго курса, когда мне уже было двадцать лет, ходил на тренировки. Но всё это было эпизодически. Секции в училище не было, приходилось ездить в какую-то школу. Не всегда отпускали. Да и проку от этого было мало, тренер просто отрабатывал время. Но я уже видел, что это мой вид спорта.

Когда впервые вышел на ринг в соревнованиях на первенство училища, это случилось на третьем курсе, зал грохотал от гомерического хохота. Не умея даже правильно двигаться в ринге, я на полусогнутых ногах подкрадывался к противнику. То есть по боксёрским меркам я был «дрова». Но зал неистовствовал, и я бросался в драку, именно в драку, а не в бой. Против меня, как правило, были такие же «дрова», и я побеждал. Когда жребий сводил с настоящими боксёрами, то есть имеющими первый разряд и выше, работать не давали, объявляли технический нокаут, хоть я и готов был драться.

На четвёртом курсе я вышел в финал первенства училища. В финале должен был встречаться с кандидатом в мастера спорта, но мне опять дали технический нокаут.

В январе в Самарканде проводилось первенство округа по боксу, но туда ехали только лица, занявшие первые места. Так что я пролетал. Но как потом оказалось, этот КМС отказался ехать, мотивируя тем, что не готов. Мне срочно сделали документы на первый разряд, и вперёд, защищать честь училища.

В Самарканде я стал призёром первенства в тяжёлом весе, правда, потерял зуб. Ведь работал без капы, да и без бандажа. Рефери, который всё это проверяет на ринге, спросил меня: «Ты что, гладиатор?» Я ему ответил: «Нет, курсант». Спортивной злости на этих соревнованиях добавляло то, что во время боя зрители кричали: «Бей студента». Это значит меня бей, лучшего стимула для атаки невозможно было придумать.

В конце четвёртого курса, весной принимал участие в соревнованиях по боксу на первенство Ташкента. Сборная округа была где-то в отъезде, и команда нашего училища защищала цвета СКА. Я пролетел в первом же бою. Соперник попался весом в 114 кг, я тогда имел вес 84 кг, да и подготовлен он был лучше. В то время ещё не было супертяжёлой категории, и в тяжёлом весе работали от 81 кг и выше. Хорошо, что правой он в меня ни разу не попал. Так что три раунда я выстоял и проиграл только по очкам.

Я полностью согласен с Владимиром Енгибаряном, который сказал: «Есть много способов вырастить из мальчиков мужчин, и бокс один из них».

Ты, противник и четыре ряда канатов. Тебя будут бить, но ты должен атаковать, другого выбора нет. Или ты, или тебя. Волнения остались там, за канатами, а здесь только воля и желание победить.

Мне эти навыки и качества, полученные при занятиях боксом, помогают идти по жизни. Я всегда, не задумываясь, шёл на помощь слабому. Не терпел хамства и наглости. И бил подонков, даже понимая, что преступаю черту закона. Были и курьёзные случаи. Вот некоторые из них.

Как-то, уже на четвёртом курсе, я провожал после танцев в нашем училище свою будущую жену и её подругу. Перед нами шли две девушки, и вдруг пять парней окружили их, взявшись за руки. И, несмотря на их громкие возмущения, не выпускали из круга. Я вмешался. Ребята попались нормальные, меня не тронули, а могли бы наверно отбивную сделать. Я шёл важный и самовлюблённый, как павлин. Ну как же, таким героем показал себя перед своей девушкой. Впереди стояли те, которых, как мне казалось, я спас. Одна из них мне и говорит: «Послушай, парень. Кто тебя просил лезть? Такие парни были, а ты всё испортил». Говорю: «Так какого же чёрта вы орали?» «А это уж не твоё дело». Мои девчонки, наверно, целый квартал смеялись.

Уже будучи старшим лейтенантом, служил в Чирчике. Еду на автобусе, на остановке мужик женщину бьёт. Выскакиваю, он стоит спиной ко мне. Левой рукой рву его за правое плечо, и провожу правой боковой в челюсть. Этот удар у меня хорошо был поставлен. Мужик падает, а я назад в автобус. Народ уважительно смотрит, я был в форме. На следующей остановке схожу и сажусь в автобус, идущий в обратном направлении. Я всегда волновался за последствия, ведь могли и к уголовной ответственности привлечь. Поэтому бил вполсилы, чтобы челюсть не сломать. Для того, чтобы отправить в нокаут, сильный удар не нужен, главное — точно и резко ударить. Подъезжаю к той остановке. Мужик полулёжа сидит на скамейке, а его жертва его гладит и обмахивает его же шляпой. Вот и пойми этих женщин. Выходит, если бы меня задержала милиция, она бы свидетельствовала против меня.

Там же в Чирчике. Поздно вечером возвращаемся с женой домой. А проходить надо было через пустырь, там отмечались нападения на женщин. Одно время от бригады туда даже наряд выделяли. Слышу женский крик о помощи, бегом туда. Жена за мной. Темень, почти ничего не видно. Бегу, впереди две бетонные плиты одна на другой лежат. Преодолеваю препятствие, а жена коленом прямо в плиту, потом в санчасти семь швов наложили. Подбегаю, мужичонка 170 см, не больше, бьёт женщину. Я его за шиворот и уже был готов врезать по морде. А мадам как завопит: «Не трогайте, это мой муж».

Но бывали у меня и помощники. Ехал я с тренировки. На остановке сели три молодых парня. Стали сквернословить и приставать к девушке. Я сделал замечание, хотя и считаю, что такую сволочь можно остановить только ударом в лоб. Они на меня матом, я встал и в атаку.

В общественном транспорте удобно вести рукопашный бой, один против нескольких противников. Проход узкий, и больше чем по одному они к тебе не подойдут, а бывает, лезут гурьбой и даже мешают драться впереди стоящему. Здесь действия простые. Правой прямой в челюсть переднему. А ещё лучше, ухватившись двумя руками за поручни, что идут вдоль всего автобуса, двумя ногами ударить в грудь. Передний падает на руки второго, и перед тобой его незащищённая челюсть. Удар, и схватка выиграна. Потому как оставшиеся один или два, не ожидавшие такого оборота событий, полностью деморализованы и при продолжении вами атаки немедленно ретируются.

В этом случае первого я ударил нормально, а второго смазал, удар получился скользящий, и он только отлетел на сиденье. При атаке мной третьего человека он мог ударить сзади. Но мне эта атака и не понадобилась. Какая-то женщина лет сорока с криком: «Подонки», вцепилась сзади ему в волосы. Я видел, как клочья их летели по автобусу, и пошёл на добивание того, кто упал на сиденье. Но, увидев мои намерения, он жалобно завопил: «Дяденька, не надо», куда только спесь делась. Я больше никого не трогал, только потребовал, чтобы они покинули автобус, захватив с собой ещё находящегося в нокауте товарища.

Сказать, что уж так всегда и везде влезал — нет, конечно. Были в моей жизни случаи, когда я не вмешался. Но не потому, что боялся получить по физиономии. Боялся быть задержанным милицией. Боялся, что будет негативная реакция со стороны командования. Но всё это ерунда, попытка прикрыть свою собственную совесть. Мне до сих пор стыдно за те случаи.

Со второй половины четвёртого курса мы стали усиленно готовиться к выпускным экзаменам. Их было около десятка, сдавшего допускали к государственным экзаменам. На госэкзамены выносились: Научный коммунизм, Высшая математика, Тактическая подготовка, Огневая подготовка, Физическая подготовка. И хоть учился я средне, но экзамены, что в училище, что затем в академии, я всегда сдавал хорошо. Четвёрку получил только по вышмату, а остальные сдал на отлично. Наш курс был последним, кто сдавал на госах физическую подготовку.

Считаю, что отмена этого экзамена в дальнейшем отрицательно сказалась на уровне физической подготовки офицеров, а значит и всех Вооружённых Сил.

«При всех знаниях солдату обязательно нужны крепость духа и крепость здоровья. Приучайте себя к выносливости. Имейте в виду: при всех сложностях нынешней техники в любой схватке побеждать будут сильные и здоровые люди» — писал Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков. Вскоре изменили и саму программу физподготовки войск. Упрощений нормативов не делали, просто из неё практически убрали гимнастику. Оставили простейшие упражнения на гимнастических снарядах. В старой программе военнослужащий должен был выполнять упражнения по второму разряду. Я считаю, что была сделана ошибка. Военнослужащие, особенно солдаты и офицеры низшего звена, должны быть ловкими, цепкими, уметь в совершенстве владеть своим телом. Всё это давала гимнастика. Нам повезло, мы прошли полный, а не урезанный курс. Выйдя из стен училища, на спортивном городке мы могли использовать основной метод подготовки солдата: «Делай как я!» Правда, к сожалению, не все. Были у нас и троечники. К экзамену по физической подготовке готовиться перед самым экзаменом бесполезно и невозможно.

Этот предмет не вызубришь, сидя по ночам за столом. Мы к нему готовились все четыре года. Одних занятий и ежедневной физической зарядки нам было мало. На зарядку мы с друзьями вставали за 40 минут до подъёма, и делали её самостоятельно, усиливая нагрузки. В училище это поощрялось, и никто нас в общий строй не ставил. После вольных упражнений и кросса мы в бытовой комнате, не было времени бежать в спортзал, занимались атлетической гимнастикой.

Вечером мы занимались в спортзале или на стадионе, здесь уж давали полную нагрузку. С утра это было так, в разминочном темпе. Особое внимание было бегу. Я готовился служить в спецназе, а значит был обязан уметь быстро преодолевать большие расстояния на любой местности. На беговой дорожке стадиона тон задавал Лев Рохлин, впоследствии Герой России и депутат Государственной Думы. Для нас он был просто Лёха-лось. Лось — это была его кличка, он ежедневно, как машина, в быстром темпе пробегал 40 кругов, догнать его было невозможно. Заниматься спортом для нас было и необходимостью, и удовольствием.

На четвёртом курсе, весной, под предлогом подготовки к экзаменам, мы бегали кроссы с полигона в Ташкент. Полигон училища располагался в Чирчике, туда нас вывозили каждый месяц на неделю, а иногда мы совершали пеший марш. На кросс разрешалось выбегать после занятий, это около 18 часов. Расстояние было около 40 км. Один из нас ехал на автобусе и в рюкзаке вёз вещи. Мы добегали до Ташкента, принимали душ, и все по своим дамам, для этого кросс и задумывался. А утром при разводе на занятия были обязаны стоять в строю. Чего только не сделаешь ради дамы.

Экзамены были сданы, прошёл выпускной бал, была, конечно, эйфория, впереди была целая жизнь. Но была и какая-то безысходная грусть по училищу, прожитым здесь годам, было ощущение, что прожито здесь лет десять, не меньше. Ну и главное — это расставание с друзьями, почти братьями. Фарид, Толик, Жека, где вы? Тяжёлое расставание со всеми товарищами по училищу, а было их у меня человек сто пятьдесят. Ведь было понятно, что большинство из них я никогда больше не увижу.

В 1941 году под Москвой, на Волоколамском шоссе, путь немцам преградили два военных училища, за ними уже войск не было. За ними была Москва. Почти все ребята погибли, но враг не прошёл. Я уверен, случись что-то похожее, мы бы не были хуже.

Всю последующую жизнь мне снятся, до боли ностальгические, сны о родном училище и моих друзьях. Сейчас, когда я пишу эти строки, по спине бегают мурашки, а на глаза наворачиваются слёзы ностальгии. Сегодня я с полной уверенностью могу сказать: «Да, это были лучшие годы моей жизни. Золотое время».

Пусть меня простят мои коллеги, офицеры, что об училище я пишу только хорошее, и что оно самое-самое. Но я думаю, они меня поймут. Ведь для каждого из нас писать о своём училище — это почти то же самое, что писать о матери. А для каждого нормального человека его мать самая лучшая.

3 комментария

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.