Голос из диктофона Tашкентцы Искусство Разное

Роман Тименчик

13 октября 1997 года исполнительницы идишских песен Полина и Светлана Айнбиндер привели меня к Рахили Баумволь. Я хотел записать ее рассказ о встречах с Анной Ахматовой. В Иерусалиме она поселилась за двадцать лет до меня, в 1971-м. В 1996 году ушел из жизни ее муж, поэт Зиновий Львович Телесин. Ее маленькая квартирка стала для меня неотъемлемым, неотдираемым фоном ее поздних стихов о старческом одиночестве, где ей снились столь знакомые жителям безводного города сны об ускользающем море:

Мне под утро снилось море –
Только небо и вода,
Бесконечные, как горе,
Что приходит навсегда. 

Небо, море цвета стали…
Только вспомнить не могу,
Был ли берег, и едва ли
Я была на берегу.

Незадолго до нашего визита был впервые опубликован ташкентский дневник Лидии Чуковской. Среди других бесед, коротавших месяцы и годы ахматовской эвакуации, там записан диалог от 2 ноября 1942 года:

Тараховская сейчас переводит замечательные стихи, одной еврейской поэтессы. Ах, какие! Замечательные, первоклассные. Я очень хотела показать подстрочники Л<идии> К<орнеевне>. <…> Я сказала, что стихи – как-то родственны Квитко, так же материален мир и так же всё наивно. «Нет, не наивно, по-моему, – сказала Ахматова, – а с нарочитым примитивизмом. Этакий Шагал».

Рахиль Львовна, выслушав от меня пересказ этого места, достала из серванта две книжки: ахматовскую зеленую (так называемую «лягушку») книжку весьма скупо избранных стихов 1961 года –

Рахили Баумволь за чудесные стихи

Анна Ахматова

и вышедший в Ташкенте в 1943 году еще более тощенький сборник с надписью «на память о нашем Ташкенте».

Рассказ еврейской поэтессы, записанный мной на диктофон, обладал всеми преимуществами (хотя, вероятно, и недостатками тоже) устного слова, он был свободен от официальной этикетности и дежурного идолопоклонничества, строптивые интонации ручались за точность припоминания. Рассказ начинался с воспоминания о ее ташкентском визите к Ахматовой. Встретились две биографии, и младшей, видимо, трудно было понять старшую. В 1920 году на глазах шестилетней Рохл поляки расстреляли ни за что ни про что ее отца, саму девочку выбросили из вагона, три года она пролежала в гипсе. Много лет спустя она объясняла:
Большевики спасли меня от смерти, и я была ярой большевичкой. Рисовала пятиугольные звезды, а также шестиугольные, еврейские, – потому что большевики любят евреев и дадут нам страну, которая будет называться Идланд. В голове у меня была путаница и продолжалась долгие годы…

Ахматова 1942 года глазами Рахиль Баумволь:
Она возлежала на кровати. По дороге многие (Алигер и еще такие) купили оренбургские платки (мы Оренбург проезжали), с длинными кистями, белые. Она лежит в таком оренбургском платке, накрыта, торчит голая ножка с изумительным педикюром, очень красивая нога – голая. Я так еще подумала: «Она еще делает педикюр!» Она лежит и говорит: «Ну, почитайте мне. У вас чудесные стихи», – у нее был низкий голос, меццо. Помню, я ей почитала, – в основном, в переводе Инбер. У меня было такое стихотворение, где каждая строфа кончается «Унд дос из шойн а лид» («И это уже песня»), а переводчица сделала «И это уже стих». Она раскритиковала, говорит: «Стих – это не “а лид”», – но стихотворение ей понравилось: «Оно (и это мне все говорили) гораздо лучше в оригинале, чем в переводе»… Я посидела у нее немного, она на меня не шибкое впечатление произвела, она мне показалась такой барыней, а я же по-советски была воспитана, суть ее я не понимала, до меня не доходила суть, а ее лежание, с этой челкой, с этой своей ногой, с этими красными ноготками…

Я спросил про стихотворение «Прогулка». Датированное 24 августа 1954 года, написанное в Доме творчества писателей в Голицыне, оно, переписанное рукой Ахматовой, сохранилось в ее архиве, в папке под названием «В ста зеркалах», куда вносились все стихотворные мадригалы, написанные за полвека. А 2 февраля 1966 года, за месяц до смерти, Ахматова составляла план возможной книги, которая могла бы быть посвящена 60-летию ее литературной деятельности, в этот план включена и «Прогулка».

Сама Рахиль Баумволь опубликовала его впервые в 1976 году в иерусалимской книге своих русских стихотворений.

Ты сегодня особенно как-то тиха,
Королева стиха.

Мы с тобою идем по жнивью.
Я молчать тебе вдоволь даю

И сама я охотно молчу,
Молча думаю то, что хочу. 

Я любуюсь в тиши средь полей
Горделивой осанкой твоей,

Властным взглядом, решительным ртом,
Словно сжатым Великим постом.

Жизнь твоя у Руси на виду.
Я, сестра твоя, рядом иду.

Рост мой мал, я сутулюсь слегка,
За спиною – страданий века.

Хоть и царской я крови, как ты,
Я взирать не могу с высоты.

Мой народ, для кого я пою, –
Разве слышит он песню мою?

Песню отняли злые враги,
Королева, сестра, помоги!

Мне не надо ни стран, ни морей,
Ни чудесной короны твоей.

Только песню заставь их вернуть.
…Мы с тобой продолжаем наш путь.

Мы идем по жнивью не спеша.
Надрывается молча душа.

Впереди простирается лес.
Тишина вопиет до небес.

Р. Фальк. Портрет Баумволь. 1947 год.

При всей рискованности догадок о причинах симпатий и антипатий у поэтов, невозможно не высказать предположение, что это стихотворение должно было, помимо прочего, удивить Ахматову перекличкой с ее собственным стихотворением 1940 года, обращенным к Марине Цветаевой, – «Невидимка, двойник, пересмешник…», где описывается воображаемая прогулка двух поэтесс. Само же риторическое построение стихотворения Баумволь опиралось на то уравнение, которое сформулировала Цветаева: «В сем христианнейшем из миров поэты – жиды!».

Поэтесса Руси и еврейская поэтесса к 1954 году были уравнены двумя акциями советской власти – ждановской кампанией (после которой Ахматова существовала в советской литературе лишь как переводчица и автор подневольных казенных стихов) и антисемитской чисткой, когда закрыли издательство «Дер Эмес». Рахиль Баумволь вспоминала:

Литература на идише перестала выходить, да и по-русски печататься писателям-евреям стало почти невозможно. Я стала писать для детей, а также переводить. От литературы мы с мужем не ушли, и, думаю, это нас спасло морально. Мы голодали, но, когда писали, обо всем на свете забывали. Нашлись хорошие люди, которые давали «негритянскую» работу.

В августе 1946-го была некоторая вероятность сближения двух образов врага. В конце войны Ахматова вдруг получила посылку от «Джойнта». Сильвия Левина-Гитович вспоминала, как встревожилась Ахматова, заподозрив провокацию. В справке Управления Министерства Госбезопасности по Ленинградской области, поданной 15 августа 1946 года Жданову, говорилось:

Известно, что Ахматова в годы Отечественной войны получала из заграницы несколько продовольственных посылок от какой-то Еврейской (или Еврейско-Американской) ассоциации помощи (данные не проверены). По словам Ахматовой, она не имеет понятия об инициаторах этой помощи.

Конечно, трудно соединить в одном персонаже наймита мирового сионизма и «осколка безвозвратно канувшего в вечность мира старой дворянской культуры», «типичную представительницу умирающего дворянского строя», как определял Жданов, хотя некоторые сочиненные карательными органами и агитпропом монстры дивили еще более фантасмагорическими комбинациями. Но, вероятно, в 1946 году еврейская очередь еще не подошла, и будущее направление атаки только мельком обозначилось в ждановской речи, когда он вдруг сказал о «Серапионовых братьях» и Ахматовой: «Они примазались, как паразиты, к широкой советской русской душе и готовы постоянно вас сопровождать».

Стихотворение Баумволь сегодня проходило бы по ведомству еврейско-русского диалога. Кстати, переписывая его, Ахматова позволила себе редакторскую правку, угадавшую неточность употребления принятого в православии термина: «Великим постом» заменено на «суровым постом».

Рахиль Львовна рассказала:
Она была не простая, и подтверждение моего впечатления было, когда она познакомилась с Галкиным.

Когда она приехала в Голицыно, писательские жены облепили ее. Мне она сказала: «Пошли гулять!» Ну, меня не устроило такое «пошли гулять!», – что ж я поплетусь гулять с ней, – и я осталась сидеть. Осталась сидеть и написала это стихотворение, которое называется «Прогулка». Раньше называлось «Воображаемая прогулка». Я его написала тогда, сидя на террасе, когда она ушла гулять с ними. И прочитала Аделине Адалис, – она была жесткий орешек, далеко от сентиментов, но вдруг она заплакала. Я думаю: «Да, она экзальтированная, наверно, очень». Потом я прочитала мужу. Он заплакал. Я говорю: «Что с тобой?» Он говорит: «Вот она придет с гулянья, ты ей прочитай». Я говорю: «Не смей даже пикнуть! Я? Ей? Прочитаю?! Ни в жизнь». И я ей не прочитала. Прошло четыре года, и я издаю книжку в «Советском писателе», переводов. И не помню, то ли мне сказали, то ли подсказали, короче говоря, я попросила Ахматову сделать несколько переводов. Между прочим, она переводит неважно. Она большая писательница, ей самой надо писать. Но Маршак тоже большой писатель, Пастернак – тоже, но они хорошо переводили, она – неважно. И она у меня взяла четыре стихотворения. Она перевела и очень величественно и добродушно сказала: «Рахиль Львовна, вы сами поэт, и если вам что-нибудь не понравится, я вам даю полное право исправить». Что может быть лучше! Я сказала: «Что вы, что вы!» Когда я стала читать переводы, я подумала: «Неплохо бы исправить». Исправила или нет, я не помню сейчас. Но когда вышла книжка, я уже остыла, уже моя наболевшая гордость прошла, я должна же ей послать как переводчице экземпляр (Петровых меня переводила – изумительно! – и Маршак перевел, и Спендиарова). И вместо надписи ей я записала это мое стихотворение. И послала в конверте. Через некоторое время ее посетил Галкин. Пришел и говорит мне таинственным голосом, он такой был романтичный: «Я вам что-то расскажу. Анна Андреевна мне рассказала, что вы написали потрясающее стихотворение. И когда она его читала, у нее слезы были на глазах. И что же? – она собственной своей рукой записала это стихотворение в свой альбом». Ну что же, я была очень рада. Но когда мы с ней увиделись, она сказала те же самые слова: «Вы знаете, я ваше стихотворение своей собственной рукой… – кто же это говорит о себе “своей собственной рукой”?! – …вписала в альбом». Не знаю, мне это не пришлось по сердцу.

Помянутый здесь Шмуэл Галкин, стихами которого Ахматова в 1956 году, по записи Л. Чуковской, была «восхищена», в последние четыре года своей жизни был дружен с русской поэтессой. 5 апреля 1958 года Л. К. Чуковская записывает:

Анна Андреевна вместе с Марией Сергеевной <Петровых> дозванивались Галкину, чтобы поздравить его с еврейской Пасхой. «Галкин – единственный человек, который в прошлом году догадался поздравить меня с Пасхой», – сказала она.

К семидесятилетию Ахматовой Галкин писал в телеграмме:
Дорогая Анна Андреевна, Вам, замечательному русскому поэту, прекрасной души и глубокого ума человеку, желаю здравствовать много-много лет, творить и обогащать поэзию народу, любящему ее и Вас. Ваш Галкин.

21 сентября 1960 года Галкин умер. Ахматова, по воспоминаниям поэта Михаила Ландмана, говорила:
Такие люди редко рождаются. Он был само совершенство. И какой поэт! От меня долго скрывали его смерть…

А. Ахматова.

И к одному из стихотворений о том, как сложилась ее судьба, Ахматова после смерти Галкина подобрала эпиграф из его стихотворения, сочиненного в лубянской камере по-русски и для конспирации записанного еврейскими буквами:

Есть дороженька одна –
От порога до окна,
От окна и до порога,
Вот и вся моя дорога.

Я по ней хожу, хожу,
Ей про горе расскажу,
Расскажу про все тревоги
Той дороженьке-дороге.

Есть дороженька одна,
Не коротка, не длинна,
Но по ней ходили много –
И печальна та дорога.

Я теперь по ней хожу,
Неотрывно в даль гляжу.
Что я вижу в той дали?
Нет ни неба, ни земли.

Есть дороженька одна –
От порога до окна,
От окна и до порога
Вот и вся моя дорога.

Об одном знаменательном разговоре в начале 1961 года читаем в воспоминаниях поэта Грейнема Ратгауза:

– Сидите, скоро должна быть Рахиль В. (еврейская поэтесса, которую ценит Анна Андреевна и о которой она коротко сказала: «Очень талантливая»). Но вот звонит телефон, это – Рахиль В., и Анна Андреевна радостно говорит ей: «Здравствуйте, милуша…»

Возможно, ожиданием визита Рахили Баумволь объяснялось появление новой темы в разговоре о своих переводах, который Ахматова вела с мемуаристом. Об этой работе она говорила без воодушевления.

Однако Ахматова выделила свои переводы из еврейской поэзии; по ее словам, она считала честью для себя переводить «поэтов гонимого народа».

Ссылку на источник прислала Зелина Искандерова

Like
Like Love Haha Wow Sad Angry

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.