Ксения Некрасова в Дурмени Tашкентцы Искусство

Николай КРАСИЛЬНИКОВ

1

Июнь 1972 года. Ташкент. Я работал в издательстве им. Г. Гуляма, и во время обеденного перерыва часто заглядывал в книжный магазин по улице Навои, что напротив политтеха. Там, на прилавке, в длинном деревянном ящичке лежали новые поэтические сборники, иногда пополняемые невесть из каких запасников изданиями прошлых лет. Здесь когда-то мне посчастливилось приобрести томики стихов Дм. Кедрина, И. Сельвинского, Э. Багрицкого… И вот новая удача! Это были стихи поэтессы. Правда, раньше с её творчеством я не был знаком. Запомнились только посвящения ей таких мэтров, как Я. Смеляков, Б. Слуцкий, Е. Евтушенко. А они не будут посвящать свои стихи абы кому. Я доверял вкусам любимых поэтов.

Книга, изданная «Советским писателям» в 1958 году, называлась «А земля наша прекрасна». На обложке цвета лимона значилось имя автора: Ксения Некрасова. Лёгкое, как дуновение ветерка, и столь же таинственное.

Отыскал стихотворение, которым названа книга, пробежал глазами:

А земля наша прекрасна.

И, может быть, одинока

среди пламенных солнц

и каменно-голых планет.

и вероятней всего,

что сами мы –

ещё не выросшие боги,

живущие под воздухом целебным

на нашей далёкой

и сочной земле.

 

Стихи были без рифмы, без ритма, но чем-то задели потаённые струны сердца. Особенно миниатюра «Рублёв. ХVвек»:

 

Поэт ходил ногами по земле,

а головою прикасался к небу.

Была душа поэта словно полдень,

и всё лицо заполнили глаза.

 

Напомню: всё это происходило до широкого «воскресения» имени К. Некрасовой, а стихи о Рублёве написаны задолго до появления фильма Тарковского о великом иконописце.

Вернулся я на работу как на крыльях. Так со мной всегда бывало после знакомства с хорошими стихами. Книжку я положил на краешек стола, а сам погрузился в бумажную текучку. Вскоре дверь распахнулась, и на пороге редакции показался высокий, с тонкими чертами лица и аккуратной седовласой причёской автор. Я его сразу узнал, мы с ним были уже знакомы. Это был старейший ташкентский поэт, драматург, писатель, переводчик В. А. Липко (Липкин). Владимир Александрович тепло поздоровался. Попросил разрешения присесть, пока не закончится у директора совещание, к которому он пришёл по поводу своей рукописи. Я с радостью предложил ему кресло. Однако, проходя мимо моего стола, Владимир Александрович остановился. Взгляд его упал на сборник Некрасовой.

— Откуда у вас эта книжка? – поинтересовался Липко.

— Купил, здесь неподалёку, — сказал я.

— Любопытно, любопытно… А можно посмотреть?

— Конечно.

Владимир Александрович сел в кресло, достал из небольшого портфеля очки и погрузился в чтение. В кабинете стало тихо. Только слышался шелест страниц, да струнное гудение залетевшей в открытое окно заблудившейся осы.

Но тут дверь снова открылась и «поэтическую паузу» оборвал звонкий голос секретарши:

— Владимир Александрович, директор освободился, он приглашает вас.

Липко встал, подошёл к моему столу, положил на место книжку, погладил обложку и сказал:

— Стихи не моего плана, но некоторые строки граничат с гениальными…

Это была честная и высокая оценка опытного мастера. Возле дверей Владимир Александрович остановился и вместо «до свидания» произнёс:

— Между прочим, юноша, я был знаком с Некрасовой, так сказать, шапочно, здесь, в Ташкенте, во время войны…

В силу своего характера я непременно расспросил бы Липко о его встречах с поэтессой, но издательский коридор увёл гостя в сторону приёмной директора.

Возможно о том разговоре с Владимиром Александровичем о Некрасовой, я бы позабыл вскоре, если бы не один ещё случай…

 

2

Весной 1973 года Союз писателей Узбекистана совместно с ЦК ЛКСМ республики проводил семинар молодых прозаиков и поэтов в Дурмене. Дурмень – живописное место в пригороде Ташкента в стороне от трассы, ведущей к Чимганским горам и Бричмулле, воспетыми поэтами и бардами, вдохновлявших художников многих поколений. Здесь с середины 30-х годов располагается по-домашнему уютный Дом творчества писателей им. Хамзы, окружённый фруктовыми садами, виноградниками, а на въезде, клеверным полем, с которого звёздными вечерами доносится разнокалиберная дробь перепелов.

Дом творчества был хорошо известен и любим не только творческой интеллигенцией республики, но и далеко за её пределами. Сюда поработать приезжали писатели из многих уголков бывшего СССР. Если составить список всех знаменитостей, создавших здесь свои значительные произведения, потребуется не одна страница.

Что ещё почитать:  Командировка

После землетрясения 1966 года Дом творчества им. Хамзы расширился. Рядом с довоенным одноэтажным домом, построенном в конструктивистском стиле, с лепной башенкой на фронтоне, выросло безликое четырёхэтажное здание – из бетона и стекла, с лоджиями, гулкими коридорами, с биллиардом и с телевизором на каждом этаже в просторном холле. С тыльной стороны фасада поблёскивал бирюзовой гладью бассейн.

Был и я участником того памятного семинара. В первый же день после занятий я решил прогуляться по саду Дома творчества. И какова же была моя радость, когда на одной из скамеек я увидел… Владимира Александровича Липко. Старый литератор, облокотившись на спинку скамейки, читал какую-то книгу. Естественно, я не мог пройти мимо. Подошёл, поздоровался. Владимир Александрович закрыл книгу, предложил присесть. Слово за слово мы разговорились. Писатель уже несколько дней по путёвке Литфонда жил в старом корпусе. Работал над романом о дореволюционном и послереволюционном Туркестане. На мой вопрос, почему он не поселился в новом здании, Владимир Александрович сказал, что старые стены намного теплее, греют хорошими воспоминаниями. А их у писателя было немало… И каких!

Тут, уважаемый читатель, я отклонюсь несколько в сторону от основной намеченной темы, и расскажу немного о самом Липко.

Владимир Александрович был не только замечательным поэтом и писателем, знавшим глубоко русскую и мировую литературу, но и магнетически обаятельным человеком. Многие знаменитости, приезжавшие в Ташкент, познакомившись с ним близко, автоматически становились его друзьями. Публицист Юлиус Фучик, писатели Бруно Ясенский, А. Н. Толстой, поэт Владимир Луговской… С последним Липко связывала большая и тесная дружба. Он не раз выручал «дядю Володю» в экстремальных ситуациях. Одна из них произошла возле Алайского базара во время войны. Луговской, мягко говоря, сильно перебрал в винной лавке. Возвращаясь домой, упал в арык. Подошла милиция, военный патруль. Хотели уже, было, забрать поэта. Но тут, к счастью, рядом проходил Липко. Еле уговорил стражей порядка не арестовывать «известного, уважаемого человека». И люди строгого военного времени ему поверили.

Зато потом какого усилия и труда стоило Владимиру Александровичу сопроводить друга до дома! Машин не было, пока не подвернулся «фиакр» — подвода с измученным одёром: погрузил в неё с помощью возницы-бабая тяжеленного «дядю Володю» и доставил на Жуковского, где тот снимал угол с матерью и сестрой.

… Поговорив немного о литературных новостях, прочитанных новинках, Владимир Александрович, видимо, заметил во мне искренний интерес к литературе. Он предложил мне прогуляться по старому корпусу, познакомить меня с «тенями великих современников». Коридор в старом корпусе был широким и длинным. В окна сквозь густую листву деревьев с улицы едва просачивались солнечные лучи. Бархатная дорожка из старого ворсистого ковра пружинила и «гасила» шаги. Стены между комнатами были толстыми, за ними в летний зной – прохладно, а в зимние холода – тепло. Знали умельцы-строители, как перехитрить местный климат. Да и стрёкот машинок – инструмент писателей – был слабо слышен.

Проходя коридором, Владимир Александрович останавливался почти у каждой двери и, голосом опытного экскурсовода, благоговейно рассказывал:

— В этой комнате во время войны жила Ахматова. После завтрака в общей столовой, она обычно никуда не выходила из своей «кельи», а после обеда – гуляла по саду, принимала редких гостей. А за этой дверью жил – Чукоккала, так за глаза, плохо выговаривая, местные литераторы называли Чуковского. Корней Иванович постоянно находился в работе: что-то писал, что-то редактировал… Даже за непривычной пиалой чая «плавал» где-то в облаках. На прогулке его узнавали издалека по прыгающей походке и длинной чёлке. А эта дверь и вовсе историческая. Я как-то по ошибке открыл её, а там по комнате взад-вперёд ходит какой-то пожилой человек в восточном халате и с полотенцем на голове, что-то жестикулирует и говорит, говорит, а за столом сидит барышня и записывает его слова на бумагу. Я сразу понял, что попал в чужую комнату, извинился, а незнакомец в халате сказал: «Ничего, мол, бывает!» — и продолжил, как будто ничего и не произошло, диктовать, а барышня записывать. Потом мне сказали, что это был писатель Василий Ян, а барышня – стенографистка. Так он работал над завершением своей знаменитой исторической трилогии…

Что ещё почитать:  Архитектурная эпиграфика

Владимир Александрович остановился, перевёл дыхание и продолжил:

— Про наших классиков – Айбека, Гафура Гуляма, Абдуллу Каххара и других, пожалуй, не стану краснобайствовать. Долгим покажется разговор. Они свои, родные, и в Дурмене были частыми гостями. Их аурой до сих пор дышат эти стены, деревья в саду, сам воздух. Иногда кажется, закрою глаза и могу поговорить с ними о наболевшем.

Но вот мы и у комнаты Липко. Владимир Александрович достал из кармана брюк ключ, открыл дверь, пригласил войти. На столе стоял графин с водой, стакан. Рядом – чайник разрисованный маками, две пиалы: вторая — для гостей. В розеточке – мёд с горным мёдом. Им снабжает писателей завхоз Дома творчества. В самом углу – стопка бумаги, поверх – шариковая ручка.

Владимир Александрович потрогал чайник ладонью, улыбнулся: ещё тёплый! Разлил зелёный напиток по пиалам: «Пейте, не стесняйтесь. В жару это утоляет…» — и продолжил начатый литературный экскурс по дому, который теперь мне показался музеем:

— В комнате, где мы сидим, во время войны и после жила Вера Инбер. Я с ней встречался несколько раз. Уж очень она насторожённо ко всем относилась. Мне нравились стихи Инбер, особенно ранние: «Лучи полудня тяжко пламенеют./Вступаю в море, и в морской волне/Мои колена смугло розовеют,/Как яблоки в траве». Здесь она вела свои среднеазиатские дневники. Недавно они вышли отдельной книгой. Любопытные записи, много в них метких наблюдений, деталей. О, это у Инбер прекрасно получалось.

Улучив паузу, я, наконец, задал интересовавший меня с прошлого года вопрос:

— А как вы, Владимир Александрович, познакомились с Ксенией Некрасовой?

К тому времени я уже несколько раз перечитал её сборник стихов «А земля наша прекрасна». Даже узнал из какого-то журнала, что сборник вышел в свет через месяц после внезапной смерти поэтессы (1958). А она так ждала эту книжку! Мало того, я нашёл и первый прижизненный сборник Некрасовой «Ночь на баштане». Библиотекарь, пожилая женщина, покрутив в руках тоненькую книжку, почему-то не стала записывать её в читательскую карточку, только спросила: любите стихи? Я утвердительно кивнул. И она, пытливо посмотрев мне в глаза, сказала: «Дарю вам книжку на память! Всё равно её никто не читает…» Это был для меня драгоценный подарок!

— Как познакомился? – переспросил Владимир Александрович. – Никак, если это вообще можно назвать знакомством! Давайте допьём чай и вернёмся в сад. Там уместнее будет вспомнить.

 

3

На знакомой уже скамейке под виноградником Липко продолжил свой рассказ:

— В конце мая 1943 года мы со Светланой Сомовой составляли сборник стихов и прозы посвящённый войне. Многие эвакуированные писатели и поэты из Москвы и Ленинграда находились в это время в Дурмене. В одну из суббот – латаный-перелатанный автобус – только в такие дни приезжал из Ташкента к Дому творчества. На нём мы и приехали с Сомовой. До обеда поработав над собранными рукописями, мы со Светланой решили погулять по саду. Там, где сейчас бассейн, когда-то росла огромная груша. По весне она пышно благоухала белыми цветами, привлекая к себе пчёл, а в августе одаряла крупными сочными плодами. Под грушей лежал, неизвестно как появившийся там, гранитный отщип. Вот на нём-то мы и увидели сидящую молодую женщину. Выглядела она неопрятно. Не смотря на жару была в длинной юбке и кофте. Незнакомка жестикулировала пальцем – то ли читала стихи, то ли разговаривала с невидимым собеседником. Завидя нас, она встрепенулась, будто виновато высветила улыбку, поздоровалась с Сомовой. Женщины, видимо, были уже знакомы. Отойдя на порядочное расстояние, я поинтересовался: кто это? «Поэтесса Ксения Некрасова, — сказала Сомова. – Ахматова считает её гениальной». Я попросил что-нибудь прочесть из стихов Некрасовой, но Светлана отмахнулась, сославшись на то, что плохо запоминает нерифмованные строки.

Что ещё почитать:  Жизнь и смерть Шарафа Рашидова: воспоминания личного комиссара

Вечером Сомова уехала с автобусом, а я остался ещё на пару дней в Доме творчества «выбивать» у коллег недостающие материалы. И всё это время встречал, сидящую на камне под цветущей грушей Некрасову. Она словно и не уходила с этого места, продолжала жестикулировать пальцем, или что-то писала карандашом на обрывках газеты, подложив картонку. Иногда поэтесса ходила по саду, наблюдая за шустрыми ящерицами, полосовавшими отутюженные солнцем проплешины. А однажды и вовсе застал необычную картинку: Некрасова встала на колени перед черепашкой, которые часто встречались весной на дорожках, и угощала её листиком подорожника. Чтобы не смущать поэтессу, пришлось обойти её стороной. И всё-таки я как-то попробовал заговорить с ней, но тщетно: очень уж не разговорчивой оказалась со мной.

— Вы помните, в какой комнате жила Некрасова? – спросил я.

— Она не жила в корпусе, — продолжил рассказ Владимир Александрович. – Это я узнал после отъезда Сомовой, у хромого садовника Дома творчества Юсуфа. Старик Юсуф хорошо говорил по-русски. Он рассказал мне, что Ксения пришла из Ташкента в Дурмень пешком. Пятнадцать километров по жаре и пыли босиком, старые туфли, перевязав шнурком, несла через плечо: берегла обувь. Так она и появилась у ворот Дома творчества. Но сторож, окинув взглядом не совсем обычную гостью в юбке и кофте, да ещё босиком, не пропустил её. Тогда она попросила позвать Ахматову. Ей сказали, что Анна Андреевна съехала. При этом разговоре рядом оказались Юсуф с женой. Пожалев совершенно незнакомую женщину, они пригласили её в свою глиняную кибитку, находившуюся на другом конце сада при Доме творчества. Там напоили её чаем, накормили, разрешили, если пожелает, пожить в их доме, что Некрасова с удовольствием приняла. За неспешными беседами, проникшись доверием к незнакомым и душевным старикам, Ксения вкратце рассказала им о своей судьбе: об эвакуации, о том, как их состав попал под бомбёжку, о гибели грудного сынишки… Рассказала она и о долгой дороге в киргизский шахтёрский городок, куда был направлен на работу муж, где он вскоре от всего пережитого заболел и умер. После такого горя Ксения почти двести вёрст добиралась пешком и на случайных арбах до Ташкента. Ей сказали, что здесь есть русский храм, где можно помолиться. Вот, собственно, и всё, что я узнал, в том числе, и от московских писателей о Некрасовой, — закончил Владимир Александрович. – А то, что одни считали её «юродивой», «блаженной», а другие «поэтессой, поцелованной Богом»— время всё расставит по своим местам.

 

4

Только в начале нового столетия, когда появились подробные биографии (и интерпретации) о жизни и творчестве К. Некрасовой, составленные любовно её книги стихов, неизвестные широкому кругу читателей, воспоминания о поэтессе и литературоведческие труды, я наиболее полно открыл для себя её след пребывания в Средней Азии. Это хорошо видно в недавно опубликованном цикле стихов К. Некрасовой, написанных в Ташкенте «Азиатские скрипки», в других произведениях о природе и людях этого края, о которых она оставила нам трепетные строки:

«Да присохнет язык к гортани/у отрицающих восточное гостеприимство».

А тогда после встречи с В. А. Липко я написал стихотворение «Ксения Некрасова в Дурмене», которое никогда не публиковал. Вот оно:

 

Женщина, с глазами грустной лани,

Здесь сидела на гранитном камне.

Детские картины вспоминала,

Строки разноцветные слагала.

 

Груша, оперяясь лепестками,

С утренними первыми лучами,

Сказку с гор Чимганских навевала,

Придавала силы, окрыляла.

 

Ветерок о ветки спотыкаясь,

Развевал пыльцу цветов по саду.

И на сердце появлялась завязь

Будущих стихов и звонких радуг.

 

5 комментариев

  • tanita:

    Николай, спасибо огромное, особенно за Липко. У нас в доме его книга «Твоя победа» только что не настольная На мой взгляд — лучшая о революционном времени в Ташкенте. Очень редкое упоминание о Боттах, не могу ничего про них найти, а хотелось бы.

      [Цитировать]

  • Zelina Iskanderova:

    Надо срочно исправить в названии и везде в тексте — всегда говорили и писали правильно — «в ДурменИ», по аналогии с «метель-в метели», «постель — в постели» и т.п. И вообще, при интересном содержании, текст совсем не вычитан, изобилует ошибками, странными для опытного литератора — текст требует корректорской правки, и как можно быстрее!

    Будет время — напишу о моем изумлении в связи с подписью под одним знаменитым стихотворением Ахматовой «Дурмень, 1942 год». — В это время семья моих эвакуированных родных жила по адресу «Дурмень, 4», а после Войны там же жила до школы и я…и потому правильно сообразила, что Ахматовой после тифа, наверное, дали путевку в Дом творчеста в Дурмени, чтобы она хоть как-то окрепла там!

      [Цитировать]

  • Zelina Iskanderova:

    «политтех» — исправить сразу на «Политех», обиходное ташкентское сокращение от «Политехнический (Институт)»;
    «В розеточке – мёд с горным мёдом.» — это что? И полно синтаксических ошибок, которые надо, конечно же, исправить!

    Были мною посланы ЕС два материала, один — об очень интересном планируемом будущем Дурмени, другой — о Ксении Некрасовой, напечатанный на русском языке (!) здесь в ТОРОНТО!
    Надеюсь, опубликует…

      [Цитировать]

  • Николай Красильников:

    Уважаемая Зелина! Большое спасибо за дельные замечания. Во втором варианте эссе, более расширенном и выверенном (для книги), этих досадных ошибок нет. Жаль, у меня в компьютере комментарии почему-то не отображаются, а в «прямом эфире» они не полны. С дружескими чувствами, Н. К.

      [Цитировать]

  • Zelina Iskanderova:

    Написалс я ES, что стоит обратить внимание авторов – читателей НАДО УВАЖАТЬ ВСЕГДА!
    Что это – на сайт можно посылать «абы как», а только для публикации выверять-вычитывать текст?!
    И надо написать отдельно Красильникову — нажмите пару раз одновременно Ctrl+F5 – весь текст с комментариями чаще всего проявляется!
    А по этому тексту «политтех» — исправить сразу на «Политех», обиходное ташкентское сокращение от «Политехнический (Институт)»;
    «В розеточке – мёд с горным мёдом.» — это что? И полно синтаксических ошибок, которые надо, конечно же, исправить!

    Были мною посланы ЕС два материала, один — об очень интересном планируемом будущем Дурмени, другой — о Ксении Некрасовой, напечатанный на русском языке (!) в издании, выпускаемом Факультетом Славянских Языков Университета ТОРОНТО!
    Уже опубликовано на сайте — читайте!

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.