Воспоминания московского купца Н. А. Варенцова. Часть 6. Подарок эмиру Бухарскому История

Прислала Е. Морозова. Часть 1, часть 2 .часть 3. часть 4. часть 5.

У нашего правительства, приблизительно в годах с 1893 по 1895-й, возникла мысль уничтожить эмира бухарского с присоединением ханства к России.

Бывая в Петербурге, мне приходилось слышать об этом желании правительства, которое я всеми силами оспаривал; так, однажды, будучи на обеде, мне пришлось рядом сидеть с Федоровым (имя-отчество его забыл), вскоре после того назначенным редактором «Торгово-промыш­ленной газеты»[1], когда мы беседовали с ним об Азии, он сказал мне: «Зачем нам сатрап эмир бухарский? Ведь Фергана управляется русскими чиновниками, процветает и развивается, почему то же самое не может быть и с Бухарой?» Я ему ответил, что эмира можно рассматривать как дарового генерал-губернатора по той зависимости, в которой он нахо­дится от России, и всегда можно эмира принудить к необходимым ре­формам для облегчения жизни его подданных, в свою очередь государ­ству не приходится содержать в Бухарском ханстве сильных отрядов войска, необходимого для сохранения порядка, и можно избежать рас­ходов по управлению, несомненно больших, и приводил еще разные другие доводы.

Разговоры и настойчивые слухи об этом не прекращались, а, скорее, увеличивались.

Как-то ко мне в Московское Торгово-промышленное товарищество пришел бухарец Латиф Касым-Ходжаев, большой купец, торговавший хлопком, каракулем и мануфактурой, и, как мне было известно, он состоял в близких отношениях с крупными чиновниками эмира.

Латиф Ходжаев был интересный человек, с красивым бледным ли­цом, с большим лбом, с небольшой бородкой, с умными и хитрыми глазами, высокого роста, говорящий тихим льстивым голосом, но чув­ствовалось, что он понимал свою силу и преисполнен сознанием своего достоинства. Любил, когда за ним ухаживали и ему льстили.

Латиф низко кланялся, но не терял своего достоинства; после обыч­ных приветствий и пожеланий, когда он сел, сказал мне: «Говорят, что русское правительство имеет намерение устранить нашего эмира; понятно, нам, бухарцам, это нежелательно. Его светлость эмир на днях вы­езжает в Петербург для выяснения своего положения. Проездом остано­вится на некоторое время в Москве. Я пришел к вам с просьбой: встре­тить Его светлость и поднести ему какой-нибудь подарок, для того чтобы правительство видело, как московское купечество любит и чтит Его свет­лость. Все подарки Его светлости будут отдарены сторицею»[2].

В день приезда эмира в Москву я не мог его встретить на вокзале по каким-то обстоятельствам, а просил это сделать своих помощников с приветствием о благополучном приезде. Эмир поместился в Кремле, и Большом Николаевском дворце[3], занимая помещение в первом этаже направо от парадного подъезда. Я озаботился приисканием подобающе­го ему подарка. На Бирже было известно, что все крупные купцы, име­ющие с Бухарой дела, уже обзавелись хорошими и дорогими вещами, как-то: золотыми изделиями с крупными бриллиантами, дорогими го­беленами, экипажами лучших московских мастеров, серебряными сер­визами, даже роялью и мебелью для гостиной работы лучшей фабрики Шмита, уплатив за нее 20 тысяч рублей с чем-то, и еще разными дру­гими вещами.

Ломал себе голову, находясь в большом затруднении: что могу под­нести ему? Все перечисленные подарки так были банальны и неинтерес­ны! Могли ли эмиру они доставить какое-нибудь удовольствие? Он был так богат и имел всего вдоволь: как говорили, его склады ломились от разных бесконечных вещей, лежащих там десятками лет, куда, несом­ненно, и пойдут все эти подношения, не доставив ему большого удо­вольствия. Наконец я остановился на том, чтобы купить ему орган, какие обыкновенно помещались в трактирах, но от этого пришлось отказать­ся, так как в Москве готовых не оказалось, а по заказу можно было получить только через продолжительное время. Я зашел в часовой мага­зин Жана Габю на Никольской улице[4], торгующий также музыкальны­ми ящиками, которые я у него довольно часто покупал для подарков своим азиатским клиентам.

Осматривал музыкальные ящики, из них некоторые были хороши, но, понятно, не годились для подарка эмиру, о чем я с сожалением высказался Габю и рассказал ему, для какой цели мне нужен большой музыкальный инструмент, приводящийся в движение машиной. Габю ударил себя рукой по лбу. «Погодите! — сказал он. — Я дам вам желае­мое, пойдемте ко мне на квартиру, я живу здесь же, во втором этаже», Когда вошли в его гостиную, он указал на большой предмет, закрытый  чехлом, стоящий посередине комнаты; когда он снял чехол, я увидал большой старый стол, пыльный, покрытый грязными пятнами, хотя было видно, что он когда-то был чудом искусства итальянской работы. Стол был покрыт художественной инкрустацией из слоновой кости, перламутра и разных цветов и пород дорогих деревьев. На столе стоял большой музыкальный ящик с бронзовыми украшениями и с тяжелыми массивными бронзовыми ручками, также весь инкрустированный, как и стол, но многие инкрустации повыпали и бронзовые ручки наполови­ну были вырваны. Габю, заметив на моем лице разочарование, поспе­шил меня успокоить: «В течение суток приведу все в порядок; выпав­шие инкрустации целы и у меня спрятаны, и, когда все это будет вставлено на места и грязь очищена, вещь получится совершенно как но­вая». Габю рассказал, что куплена эта вещь в одной старинной усадьбе у бывшего богатого помещика, за нее им было заплачено в свое время шесть тысяч рублей. Видя все еще мое колебание, он сказал: «Я готов продать с условием: если она после ремонта вас не удовлетворит, то можете не брать». Цену назначил за нее 800 рублей с ремонтом. Я со­гласился.

Музыкальный ящик исполнял 60 разных итальянских арий из старых опер — «Риголетто», «Трубадур», «Травиата» и других подобных опер­ных мелодий. Внутренность музыкального ящика была в порядке, тре­бовалась только чистка.

В назначенный срок я пришел к Габю [и] действительно был пора­жен: стол и музыкальный ящик были как новые — все блестело, и еще ярче выделялись неподражаемое итальянское мастерство и искусство. Лучшего подарка я не мог себе представить: ценная и хорошая вещь!

Стол с ящиком были водворены в фургон Шаперко[5], занимавшегося перевозкой мебели, и я в сопровождении рабочих отправился во дворец.

Когда подъехали к главному подъезду дворца, рабочие вытащили из фургона инструмент и преспокойно понесли по лестнице во дворец мимо часовых, с любопытством осматривающих интересную вещь. Внесли в вестибюль, началась целая история: важный швейцар сильно запротес­товал против взноса стола, требовал уноса обратно, удивляясь, как ча­совые могли допустить это сделать. Я ему объяснил, что эта вещь для Его светлости эмира, и даже соврал, что доставлена по его распоряжению, но швейцар ничего не хотел слушать, требуя увоза ее обратно. Пока мы спорили с ним, фургон уехал. Тогда швейцар послал за комендантом, оказалось, он уехал из дворца, и было неизвестно, когда он вернется. Швейцар, видя, что увезти стол скоро не придется и невозможно ему все время стоять в вестибюле, с огорчением махнул рукой и сказал «Несите к Его светлости, мне придется за это отвечать, что недоглядел» — и пропустил во дворец.

Рабочие быстро отнесли [стол] в апартамент эмира и сдали его свите, мною был оставлен приказчик татарин Кашаев с целью научить их заводить машину. Я же засел в приемной комнате, ожидая, когда буду принят Его светлостью. В приемной уже сидело много народу в ожидании приема их эмиром. Разговаривал со знакомыми, вдруг из комнаты эмира полились звуки итальянских опер. Долго пришлось ожидать выхода Его светлости; как было видно, эмиру мой подарок доставил боль­шое удовольствие, забавляя его.

В это время вернулся комендант дворца и, когда ему швейцар доло­жил о привезенном столе, сильно рассердился, прибежал генерал ко мне в приемную и начал меня отчитывать: как я смел привезти во дворец, это строго воспрещено и так далее. Я отговаривался незнанием и объяснил, что привезен музыкальный ящик и раздающиеся звуки происходят от него, пусть он пойдет и посмотрит и убедится, что в нем подозри­тельного ничего нет. Понемногу гнев и раздражительность генерала на­чали проходить, и мы с ним расстались довольно дружелюбно; выходя из приемной, он только покачал головой, смущенный, нужно думать, промахом часовых и швейцара.

Кроме музыкального ящика эмиру [я] поднес еще несколько парчо­вых халатов. За время пребывания эмира в Москве все магазины, тор­гующие парчой, шелком и бархатными тканями, годными для халатов, расторговались вчистую, все было распродано — так было много жела­ющих поднести эмиру подарок!

Наконец меня эмир принял первым, он был со мной очень любезен, говорил я с ним через переводчика. При расставании с ним получил от него несколько дорогих халатов, один из которых был надет мне на плечи.

Через несколько лет, во время второго приезда эмира в Москву, я опять представлялся ему, он уже со мной говорил без переводчика, с хорошим и чистым произношением слов.

Эмир был красивый мужчина, брюнет, высокого роста, довольно полный, с добрыми, умными и выразительными глазами. Как говорят, у него было более 700 жен.

Через несколько дней после моего представления эмиру ко мне явился министр его в сопровождении Латифа Касым-Ходжаева и нескольких бухарцев. Министр поднес мне «Золотую звезду»[6], грубой работы бухар­ских мастеров, с клочком бумаги, где было написано по-бухарски о пожаловании мне звезды 1-й степени за полезную и плодотворную ра­боту с Бухарой. Как мне сказал Латиф, звезды 1-й степени были пожа­лованы только трем купцам в Москве — городскому голове Н.А. Алек­сееву, С.Ю. Ерзину и мне. После такой милости ко мне меня начали навещать большими группами все бухарские купцы, бывшие в то время в Москве, с поздравлением с эмирской милостью.

Все они говорили, что мой подарок произвел замечательное впечат­ление на Его светлость. Он во все дни проживания в Москве наслаж­дался звуками музыкального ящика. Выезжая в Петербург, приказал запаковать как можно лучше и отправить к себе в бухарский гарем.

Эмир в Петербурге был принят государем, государыней, наследни­ком, великими князьями и всеми высокопоставленными лицами при дворе; везде имел большой успех и остался сатрапом Бухары на всю свою жизнь, с пожалованием звания Его высочества вместо Его светлости. Говорили, что поездка эта обошлась эмиру весьма дорого из-за тех рос­кошных подарков, которыми он наделял всех.

Брат Латифа — Убайдулла Касым-Ходжаев — был мой приятель (его сын в данное время, 1934 году, состоит наркомом от Бухары), я с ним имел большие дела, и он часто меня навещал. Он рассказывал, что ему часто приходилось бывать в Кремлевском дворце, когда жил там эмир. | Убайдулла] возмущался поведением свиты эмира, он жаловался, что они держали себя чрезвычайно грязно, вытирали свои руки об обои, драпировки и обивку мебели после еды плова, отчего вся мебель приобрела ужасный вид, и весь апартамент, занимаемый эмиром, пришлось ремон­тировать вновь после отъезда эмира. Однажды, рассказывая об успехе моего подарка, он как бы случайно спросил меня: «Скажи, пожалуй­ста, сколько стоила тебе эта музыка?» Я подумал: сказать правду неловко — дешев подарок для нашей фирмы, пожалуй, обидятся! Решил сказать 6 тысяч рублей, как сказал мне Габю, что за нее в свое время было заплачено помещиком. Убайдулла ответил: «Хорошая музыка, много поставила Его светлости удовольствия!»

Все впечатления от поездки эмира давно кончились, он из Петербурга поехал в Ялту, где у него была куплена вилла, куда он переехал жить и отдохнуть[7]. Я однажды, занимаясь в Московском Торгово-промышленном товариществе в своем кабинете, услыхал какой-то странный шум, выкрики, кряхтение и топот многих ног, обутых в тяжелую обувь. Мо­лодые конторщики повскакали со своих табуреток, бросившись посмот­реть: что это такое там делается? Я тоже решился посмотреть, но только успел подойти к двери своего кабинета, как она распахнулась, и вошел Латиф, а за ним несколько здоровых крючников несли на спинах кипы, обшитые белой кожей. Латиф показал им рукой на пол, куда они и свалили их. Латиф, поздоровавшись со мной, сказал: «Это от Его вы­сочества подарки, он просит принять», — вручая мне фактуру на 6 кип разного товара. Я посмотрел фактуру и увидал, что товару будет не ме­нее 6 тысяч рублей; право, мне сделалось неловко за такой щедрый по­дарок, как будто бы я обманом получил его, от блеснувшей мысли: вот почему Убайдулла интересовался стоимостью «музыки»! Мог ли я в то время думать, что Убайдулла расспрашивал меня с целью передать ми­нистрам эмира?

Среди шести кип оказались две кипы с коврами, кипа с каракулем, кипа с разными халатами, а остальные кипы были наполнены бумаж­ными, шелковыми, бархатными, парчовыми кусками материй. В них оказалось два куска индийской парчи, замечательной по выделке и, нужно думать, большой ценности. Один из них я пожертвовал на раку к св. Сергию преподобному, а другой кусок променял на целое обла­чение на престол, жертвенник и на ризы для священника и дьякона и одну бедную сельскую церковь, сильно в этом нуждавшуюся.

 


[1] Михаил Михайлович Федоров редактировал «Торгово-промышленную газету» в 1901-1902 гг.

[2] Описываемое путешествие по России эмир Бухары Сеид-Абдул-Ахад-хан совершил в 1893 г.

[3] Большой Николаевский (Кремлевский) дворец сооружен в 1838-1850 гг. по проекту К.А. Тона. Частично перестроен внутри в 1933-1934 гг.

[4] На Никольской ул. в д. 23 находился часовой магазин Торгового дома «В. Габю», принадлежавший в 1890-е гг. Жану Габю.

[5] Правильно – Шиперко.

[6] В виде поощрения за службу военных и гражданских чинов эмир Бухары жаловал их, кроме традиционных наград халатами, поясами и лошадьми орденом «Восходящая бухарская звезда» — золотыми и серебряными звездами трех степеней.

[7] Ср.: «Эмир приобрел в Ялте большие земельные участки, построил два прекрасных дворца в восточном стиле. Ялта была многим обязана ему: когда город испытывал недостаток средств при строительстве общественных зданий, эмир делал щедрые пожертвования. Его не только избрали почетным гражданином города и назвали в его честь улицу в Заречной части, но в состав Черноморского флота вошел легкий крейсер «Эмир Бухарский»» (Земляниченко М.А., Калинина Н.Н. Романовы и Крым. – М., 1993. – С. 82).

 

1 комментарий

  • Sergio:

    Интересный рассказ. Познакомился поближе со своими родственниками — Латифом и Убайдуллой Ходжаевыми: очень мало информации о них.
    Любопытно: имя «Касим» или «Касым» у Латифа, обозначает имя отца? В некоторых источниках указано «Насим». Сына Убайдуллы (Файзуллу), который в 34-м был наркомом Бухары, в 38-м расстреляли. Нашего же Мухаммеда (дядю Файзуллы), брата Латифа и Убайдуллы, выслали куда-то под Воркуту.

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.