Фаина Георгиевна Раневская об Ахматовой Tашкентцы Искусство История

Олька Белая волчица

Любила, восхищалась Ахматовой. Стихи ее смолоду вошли в состав моей крови.
Есть еще и посмертная казнь, это воспоминание о ней ее «лучших» друзей.
Одно время я записывала все, то она говорила. Она это заметила, попросила меня показать ей мои записи.
— Анна Андреевна, я растапливала дома печку и по ошибке вместе с другими бумагами сожгла все, что записала, а сколько там было замечательного, вы себе представить не можете, Анна Андреевна!
— Вам 11 лет и никогда не будет 12, — сказала она и долго смеялась.

——————————————————
Я понакомилась с Ахматовой очень давно. Я тогда жила в Таганроге. Прочла ее стихи и поехала в Петербург. Открыла мне сама Анна Андреевна. Я, кажется, сказала: «Вы мой поэт», — извинилась за нахальство. Она пригласила меня в комнаты — дарила меня дружбой до конца своих дней.
…Я никогда не обращалась к ней на «ты». Мы много лет дружили, но я просто не могла обратиться к ней так фамильярно.
Она была великой во всем. Я видела ее кроткой, нежной, заботливой. И это в то время, когда ее терзали.
…Во время войны Ахматова дала мне на хранение папку. Такую толстую. Я была менее «культурной», чем молодежь сейчас, и не догадалась заглянуть в нее. Потом, когда арестовали сына второй раз, Ахматова сожгла эту папку. Это были, как теперь принято называть, «сожженные стихи». Видимо, надо было заглянуть и переписать все, но я была, по теперешним понятиям, необразованной.
——————————————————
…Однажды в Ташкенте Анна Андреевна написала стихи о том, что когда она умрет, ее пойдут провожать: «соседки из жалости — два квартала, старухи, как водится, — до ворот», прочитала их мне, а я говорю: «Анна Андреевна, из этого могла бы получиться чудесная песня для швейки. Вот сидит она, крутит ручку машинки и напевает». Анна Андреевна хохотала до слез, а потом просила: «Фаина, исполните «швейкину песню»!»
Вот ведь какой человек: будь на ее месте не великий поэт, а средненький — обиделся бы на всю жизнь. А она была в восторге…
——————————————————
…В Ташкенте она звала меня часто гулять. Мы бродили по рынку, по старому городу. Ей нравился Ташкент, а за мной бежали дети и хором кричали: «Муля, не нервируй меня». Это очень надоедало, мешало мне слушать ее. К тому же, я остро ненавидела роль, которая дала мне популярность. Я сказала об этом Анне Андреевне.
«Сжала руки под темной вуалью» — это тоже мои Мули», — ответила она.
Я закричала: «Не кощунствуйте!»
…У нее был талант верности. Мне известно, что в Ташкенте она просила Л.К.Чуковскую у нее не бывать, потому что Лидия Корнеевна говорила недоброжелательно обо мне.
…Часто замечала в ней что-то наивное, это у Гения, очевидно, такое свойство. Она видела что-то в человеке обычном — необычное или наоборот.

P.S. Из книги ненаписанной, но опубликованной. Точнее, книга была написана, но потом сожжена Фаиной Георгиевной, — «Если не сказать всего, значит, не сказать ничего». Сохранившиеся в Государственном Архиве литературы и искусства подлинные тексты Раневской были изданы отдельной книгой.

1 комментарий

  • Ruva:

    …На те четыре года, что шла война, центральные улицы города приютили немало эвакуированных знаменитостей. По дороге из школы Света запросто могла повстречать и графа-большевика Алексея Толстого, и народного любимца Черкасова, и злоязычных Фаину Георгиевну с Анной Андреевной, живших неподалеку, на Жуковской.
    Соседка, Лия Борисовна, большая поклонница Фаины Георгиевны, даже приятельствовала с ними. Ее семья, по военным временам, была неплохо устроена — муж работал начфином в тыловой военно-строительной части, она — бухгалтером в правительственном складе, и скудости военного времени обошли их быт. Лия Борисовна была по натуре хлебосолкой и не раз — испекши пирог с капустой, относила его этим мало приспособленным к суровостям жизни жрицам искусства. И к Свете с мамой порой заходила, угощала, хотя маме претила ее провинциальная примитивность.
    А та любила посплетничать:
    — Я сегодня с Анной Андреевной заговорила, насчет Толстого, что болеет красный граф. А она мне так злобно, я бы сказала: «Да никакой он не граф и даже никакой не Толстой. Ложь это все. Мать прижила его со шведом-гувернером старших детей. А вылез он, от того, что не устает лизать жопу усатому…».
    Мама приходила в панику от таких ее рассказов.

    «Искушенная леди»
    http://world.lib.ru/m/miller_r/070410_miller_mo14.shtml

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.