Очерки по истории Узбекистана. Падение Бухары История

Надира Хидоятова

По традиции возвращаюсь к истории джадидизма, и сегодня мы подошли к самому турбулентному, драматичному и переломному моменту нашей хроники — захвату Бухары.
Об этих трагических событиях написаны сотни работ, защищены десятки диссертаций и изданы огромные тома монографий.

Но, бережно собирая в них ценный архивный материал, я раз за разом сталкивалась с одной и той же проблемой: в них нет целостности.

Советская историография десятилетиями пыталась втиснуть этот сложнейший процесс в прокрустово ложе мифа о «неизбежной пролетарской революции бухарских масс», полностью стирая национальную специфику. Зарубежные авторы часто уходят в сухую геополитику, видя в Бухаре лишь пассивную пешку в Большой игре между Москвой и Лондоном.

Настоящая же целостность этой трагедии ускользает. А ведь она рождается только на стыке абсолютно полярных миров: в большой и рискованной политической игре младобухарцев, в обреченных дипломатических маневрах эмирского двора и — что самое важное — в страшной «окопной» правде бухарских улиц и базаров, которые к 1920 году были обескровлены тотальным кризисом.
Колесовский штурм марта 1918 года остался позади. Эмират выстоял, но эмир Сейид Алим-хан был кем угодно, только не наивным человеком. Будучи генерал-лейтенантом бывшей царской службы, он прекрасно понимал: большевики не оставили планов по ликвидации Бухары, а мартовская неудача Колесова лишь заставила Ташкент и Москву готовиться к новой атаке более тщательно.

А за фасадом придворного церемониала Арка скрывалась глубочайшая социально-экономическая катастрофа. Отрезанный от традиционных рынков сбыта, эмират задыхался в тисках гиперинфляции. Эхо этой катастрофы доносят до нас живые, полные отчаяния строки бухарских хроник 1918 года. Товары, веками привозимые из России, превратились в недосягаемую роскошь. Обычный алчин подкладочного ситца, стоивший прежде полтеньги, взлетел в цене до сорока русских тенег бумажными деньгами, а нарядные сорта ткани продавались по безумной цене в 15 рублей за алчин. Привычный быт рушился на глазах — копеечная катушка ниток для швейной машины подорожала до ста рублей, а за нимча сахарного песку торговцы требовали сто бумажных тенег.

Дороговизна стремительно перерастала в тотальный, беспощадный голод. Мера пшеницы (ман), которая еще три-четыре года назад стоила в благословенных вилайятах 40–50 тенег, достигла астрономической цифры в 12 000 тенег бумажными деньгами. Пшеница практически исчезла с базаров. Доведенные до отчаяния люди перестали мерить зерно манами, перейдя на крошечные чарйаки. Цены на базовые продукты питания вызывали ужас: чарйак мяса поднялся до 200 тенег, лук стоил 15 рублей, а простая соломенная сечка для скота, навьюченная на верблюда, обходилась в 60 рублей. По свидетельству очевидцев, «люди и животный мир стонали от голода, и их стон возносился к небу». Никто из старожилов не помнил времен, когда бы за одну лепешку требовали 20 тенег, а обычный халат ценился в 1000–1500 тенег вместо прежних нескольких десятков.
В поисках спасения по дорогам эмирата скитались тысячи пришлых, лишившихся крова людей. Потоки беженцев из истерзанной Ферганы и Ура-Тюбе наводняли Бухару. Трагедия достигла пика в южных окраинах — в вилайятах Карши и Хузар обезумевшие от голода матери продавали собственных детей, словно животных, лишь бы выручить деньги на пуд пшеницы или проса. Чтобы хоть как-то удержать ситуацию от социального взрыва, эмир приказал установить у городских ворот Углан и Кавала огромные котлы, где для пришельцев ежедневно варили и раздавали йарму (пшеничную похлебку). Беднота, получая эту скудную помощь, со слезами на глазах молилась за падишаха, но эти молитвы уже не могли остановить надвигающийся военный молот.

Осознавая неизбежность нового, куда более мощного удара, эмир решает сыграть на опережение. Весной, в мае 1920 года, в тишине эмирского Арка созревает план отчаянного дипломатического маневра. Алим-хан решает направить Чрезвычайную миссию напрямую в Москву, за спину приграничного Туркестанского руководства, чтобы попытаться зафиксировать нейтральный статус Бухары лично с Наркоминделом в лице Георгия Чичерина. Возглавить эту миссию, которая отправилась в путь в июне 1920 года, было поручено одному из самых опытных и доверенных дипломатов двора — Мирзе Махди-ходжа-бию, который до этого уже руководил постоянным представительством Бухары в России.

Июнь 1920 года. Станция Новый Каган: Билет в один конец.

Чтобы понять всю глубину трагизма, охватившего бухарскую элиту в преддверии катастрофы, достаточно вглядеться в редчайший архивный снимок, запечатлевший отправку Чрезвычайной миссии эмира в Москву в июне 1920 года.

Реконструкция от Shohruh Hotamov

Обратите внимание на ключевую деталь, которая ставит точку в многолетних спорах историков: на этом снимке грудь бухарских послов абсолютно чиста — на ней нет никаких наград, жетонов или медалей. Они уезжают из Кагана «при своих» — в роскошных, тяжелых восточных халатах, увозя официальное обращение эмира к Георгию Чичерину. В этом документе Алим-хан, балансируя на краю пропасти, отчаянно апеллировал к «незыблемым узам дружбы» и «добрососедству». Из окон деревянного вагона с любопытством выглядывают молодые нукеры и слуги посольства.

Они еще не знали, что этот поезд везет их в тщательно расставленный политический капкан. Вопрос этой миссии был заранее согласован и одобрен как Москвой, так и командованием Туркестанского фронта. Но если для Бухары это был шанс на спасение, то для Фрунзе — идеальная ширма, позволявшая выиграть драгоценные летние недели. Пока этот состав стучал колесами по путям, направляясь в Россию, в Ташкенте полным ходом шло заседание секретного Военно-революционного бюро, на котором Фрунзе, Куйбышев и молодой лидер младобухарцев Файзулла Ходжаев уже утверждали детальный план «народного восстания» и последующего штурма Бухары.

Под вывеской Наркоминдела: Петроградский вояж и фасад советского гостеприимства.

Преодолев тысячи верст по разоренной Гражданской войной России, Чрезвычайная миссия прибыла в РСФСР в июле 1920 года. Чтобы оценить весь масштаб и цинизм разыгранного Москвой дипломатического спектакля, достаточно взглянуть на архивные кадры их пребывания в Петрограде и Москве.

Фотография номер 3 переносит нас на улицы бывшей имперской столицы: «Петроград, июль 1920 г. Делегация эмира Бухары». Посреди полупустого Петрограда, на фоне старых дореволюционных вывесок «Табачный магазинъ» и «Дорожные вещи», движется кавалькада из шикарных открытых автомобилей. В этих авто, бережно укутанные в свои парчовые халаты, сидят бухарские сановники Джурабек Арабов и Ходжа Саид Махмуди. Советская власть не жалела дефицитных представительских машин, создавая у послов ощущение, что они ведут диалог с равным, глубоко уважающим их государством.

Четвертый снимок — это подлинный документ эпохи, фиксирующий официальный статус миссии. Члены бухарского посольства выстроились на пороге здания под строгой вывеской: «Народный Комиссариат Иностранных Дел». На фоне белой стены и революционного герба РСФСР стоят люди в роскошных восточных чалмах и узорчатых шелковых халатах. В центре — военный глава делегации Навруз зур, по правую руку от него — старец Саид Махмуд Маъсудов. На груди у некоторых участников именно здесь, в Москве, под вывеской НКИД, начинают появляться те самые первые памятные знаки или наградные жетоны «в честь укрепления дружбы». За их спинами в дверном проеме скромно стоит советский чиновник — безмолвный куратор этой миссии от аппарата Георгия Чичерина.
Однако, как только началось обсуждение конкретных пунктов двустороннего договора, язык восточной вежливости сменился сухим языком ультиматумов. Советская сторона выкатила бухарским чиновникам список жестких требований:
1. Восстановление путей: Полностью отремонтировать и восстановить разрушенные железнодорожные линии и постройки на территории эмирата. Бухарская сторона приняла это условие.
2. Компенсации за кровь: Выплата денежных компенсаций за гибель российских граждан на территории Бухары. Мирза Махди-ходжа-бий принял пункт, но внес жесткую оговорку: Бухара требует встречных компенсаций за кровь бухарских граждан, убитых советскими отрядами.
3. Хлебный ультиматум: Требование незамедлительно поставить 200 вагонов пшеницы для нужд голодающей Советской России.
Именно на этом пункте переговоры зашли в глухой тупик. Находящиеся в составе миссии финансисты категорически отклонили это требование, апеллируя к жестокой реальности: в самой Бухаре в этот момент свирепствовал тотальный голод, и отдать 200 вагонов хлеба означало добровольно погубить тысячи дехкан.

Но исход этих переговоров был предрешен задолго до июня 1920 года. Советское руководство рассматривало Бухару как потенциальный плацдарм для британской интервенции, а старые царские финансисты подтвердили Москве, что в подвалах эмирского Арка хранятся колоссальные запасы золота. Поняв, что Бухара не отдаст ресурсы добровольно, советское руководство окончательно утвердило силовой сценарий. Послам устроили красивую прощальную церемонию, вручили наградные медали и отправили обратно.

Реконструкция ИИ

Большая игра Файзуллы Ходжаева и капкан в Кагане.

Когда мы смотрим на дату — конец августа 1920 года — мы представляем двадцатичетырехлетнего Файзуллу Ходжаева, сходящего с поезда на станции Новый Каган в окружении советских командиров, но мы должны со всей отчетливостью понять: он не был чужаком или слепым орудием в руках большевиков. Ходжаев происходил из богатейшего купеческого рода Бухары и был плоть от плоти тех людей, что только-только вернулись из Москвы. Тот же Ҳожи Жўрабек Арабов, стоящий на фото под вывеской НКИД, был попечителем и близким человеком для его семьи.
Это была драма «отцов и детей». Отцы пытались спасти гибнущую систему эмирской дипломатией, а их дети — молодые, дерзкие младобухарцы — вели свою собственную, гроссмейстерскую и крайне рискованную игру. Союз Ходжаева с Лениным и Фрунзе не был капитуляцией. Это был детально просчитанный контракт, цель которого — создание автономной, суверенной республики, пусть и советской формы, но с прямой привязкой к Коминтерну в обход прямого колониального подчинения Москве. Ходжаев строил прогрессивное государство, планируя ликвидировать ЧК, сохранить частную собственность дехкан и традиционное образование.
Но военная машина Фрунзе двигалась по своему графику. Чрезвычайная миссия прибыла в Туркестан в первой половине августа 1920 года. И к этому моменту относится последняя, самая драматичная фотография нашей истории. В центре кадра, закинув ногу на ногу, сидит Михаил Фрунзе, а вокруг него — вернувшиеся из Москвы бухарские послы во главе с Мирзо Махди Ходжабием. На груди у бухарцев отчетливо видны те самые «московские» медали. Бухарские сановники сидят с натянутыми, изможденными лицами, опираясь на посохи. Они выглядят как заложники, которые только что осознали: капкан, замаскированный под дипломатию, захлопнулся. Фрунзе вежливо сфотографировался с ними на память, но в его кармане уже лежал детальный план штурма Бухары. Разрыв между возвращением послов и первыми бомбами составил всего около двух недель.

Возвращение из России, в центре Фрунзе

29 августа 1920 года. Стальной гром над Бухарой.

Рассвет 29 августа 1920 года разорвал тишину священного города оглушительным, нарастающим гулом. На Бухару двигалась индустриальная технологическая эпоха. Военная машина Фрунзе перешла в генеральное наступление, и главным её козырем стала советская авиация. Навстречу глинобитным стенам древней цитадели вылетели бомбардировщики Туркестанского фронта.
Для традиционного населения Бухары появление самолетов стало настоящим экзистенциальным шоком. Железные машины, кружившие над минаретами и сбрасывавшие вниз бомбы, вызвали мгновенную панику, глубокое потрясение и ужас среди мирных жителей. Небо теперь извергало огонь. Бомбы пробивали купола древних медресе и рушили жилые кварталы.
На земле регулярная армия Бухары и ополчение беков отчаянно цеплялись за оборонительный периметр. Огромную, трагическую роль в этой финальной обороне сыграли белогвардейские офицеры, казаки и солдаты, бежавшие в Бухару после разгрома Закаспийского и других фронтов Гражданской войны. Для них этот архаичный эмират оставался последним островком старой России, а советские штыки Фрунзе несли им неминуемую гибель. Именно эти русские офицеры-артиллеристы до последнего оставались на позициях у крепостных стен, пытаясь реанимировать старый эмирский арсенал и сдержать натиск наступающей красной пехоты. Они дрались яростно, понимая, что отступать им больше некуда.
Однако измученные, голодные ополченцы, многие из которых выходили на позиции буквально с кетменями и лопатами, не могли противостоять ураганному огню. Стены Арка были пробиты, древний город частично разрушен авиабомбами. Символом обреченного сопротивления старого мира стала оборона в самом сердце столицы, где последнее отчаянное сопротивление у священного водоема Лаби-хауз возглавил начальник артиллерии, старый Абдусатторбек топчибаши.
Штурм продолжался до 2 сентября. Когда стало понятно, что город падет, эмир Сейид Алим-хан со своим окружением спешно покинул столицу, отступая на восток. Вместе с ним в труднодоступные горные районы Восточной Бухары уходили и выжившие белогвардейские офицеры и турецкие военнопленные , которым суждено было влиться в ряды зарождающегося басмаческого движения и продолжить свою затянувшуюся войну.
Файзулла Ходжаев входил в поверженную, дымящуюся Бухару. Старый режим его отцов рухнул. Площадка для строительства его суверенной автономной республики была расчищена, но цена этой расчистки оказалась пугающе огромной.
(Продолжение следует…)
P.S. глубоко признательна группе Влюбленные в Бухару за фотографии миссии. Но, строго предупреждаю. За агрессивные комментарии блокирую без предупреждения.

В источнике много содержательных комментариев.