Очерки по истории Узбекистана. Как материнское горе отменило смертную казнь Ташкентцы

Надира Хидоятова

Доброе утро друзья! С новой рабочей недели! Пусть она будет удачной. А я начну эту неделю с потрясающей истории.

Выжженное поле и появление «щита».

Первая половина 1990-х годов в Узбекистане ознаменовалась жестким идеологическим и политическим транзитом. Надежды на плюрализм, вспыхнувшие в преддверии и сразу после обретения независимости, быстро угасли. Основные оппозиционные силы — партии «Эрк» и движение «Бирлик» — были разгромлены, их лидеры и активисты оказались либо в тюрьмах, либо в вынужденной эмиграции. Независимая пресса была фактически ликвидирована, а в стране установилась жесткая цензура.

Казалось, что альтернативное мышление в республике зачищено до основания. В условиях, когда легальная политическая борьба стала невозможной, в обществе возник глубокий вакуум. Но именно в этой точке абсолютного контроля репрессивного аппарата произошло качественное перерождение гражданского сопротивления. На арену вышли люди, которые заявили: «Если мы не можем бороться за власть, мы будем бороться за человека». Так родилось узбекистанское правозащитное движение.
Первые правозащитные организации формировались зачастую из бывших участников оппозиционных движений, ученых, юристов и журналистов. В отличие от политиков, у правозащитников не было амбиций занять государственные посты, но в их руках оказались принципиально новые и неожиданно эффективные для Ташкента инструменты давления на репрессивную машину.

Американский узел и дипломатия прав человека.

Появление у узбекистанских правозащитников реальных рычагов влияния совпало с тектоническими сдвигами в мировой политике. В 1993 году к власти в США пришла администрация демократов во главе с Биллом Клинтоном. Для американских демократов продвижение демократии и защита прав человека стали не просто риторикой, а официальной доктриной внешней политики на постсоветском пространстве.
Именно Вашингтон в этот период сформировал и законодательно закрепил жесткие механизмы, увязывающие экономическую и военную помощь молодым независимым государствам с их внутренним политическим климатом. В практику вошли ежегодные доклады Государственного департамента США по правам человека, которые имели юридическую силу: если страна признавалась злостным нарушителем, Конгресс мог заблокировать финансовые транши, кредиты по линии МВФ и Всемирного банка или ввести торговые ограничения.
Для Ташкента, который в 90-е годы отчаянно нуждался в международной легитимности, иностранных инвестициях и технологиях, это стало серьезным вызовом. Логика американских демократов создала прецедент: узбекские правозащитники получили возможность «дотягиваться» до репрессивного аппарата внутри страны через Вашингтон. Каждое зафиксированное на местах нарушение, переданное американским дипломатам или международным организациям, превращалось в конкретный пункт требований на межгосударственных переговорах. Правительству Узбекистана, чтобы не оказаться в международной изоляции и не потерять финансовую поддержку, приходилось отступать — идти на уступки, допускать в страну мониторинговые миссии и периодически освобождать политзаключенных.
Волна репрессий против верующих.
К концу 1990-х годов характер государственных репрессий в Узбекистане коренным образом изменился. Светская оппозиция была уже разгромлена, и репрессивный аппарат перенаправил всю свою мощь на новую, гораздо более массовую мишень — независимое мусульманское духовенство и верующих. Поворотной точкой стали трагические взрывы в Ташкенте в феврале 1999 года. После них маховик задержаний раскрутился до невиданных масштабов: под подозрение попал любой, кто практиковал ислам вне жесткого государственного контроля.
В стране началась кампания массовой фабрикации уголовных дел по печально известным статьям — 159 («Посягательство на конституционный строй») и 244 («Создание или участие в религиозных экстремистских организациях»). Для получения признательных показаний в подвалах СНБ и МВД пытки стали системной нормой. Сроки давали огромные — от 10 до 20 лет лишения свободы, а венцом этого безжалостного правосудия нередко становилась смертная казнь.
Общество было парализовано страхом: от семей арестованных верующих отворачивались родственники, соседи и даже нанятые адвокаты, боявшиеся разделить их участь. В этой атмосфере тотального террора узбекские правозащитники совершили колоссальный гражданский и этический выбор. Сами будучи в абсолютном большинстве людьми светской формации, они встали на защиту преследуемых мусульман.
Этот период выдвинул вперед бесстрашных лидеров. Профессор математики Толиб Якубов и его Общество прав человека Узбекистана (ОПЧУ) системно и бескомпромиссно атаковали юридическую базу репрессий, превращая каждую отдаленную трагедию в международный кейс. А Сурат Икрамов и его Инициативная группа независимых правозащитников Узбекистана (ИГНПУ) стали оперативной службой спасения. Икрамов сделал ставку на абсолютную гласность, ежедневно выпуская хроники террора для радио «Озодлик», «Би-би-си» и «Голоса Америки». Его похищали и жестоко избивали спецслужбы, но он упорно возвращался в залы судов.
Правозащитники ломали концепцию Ташкента, пытавшегося продать Западу борьбу с верующими как «фронт против международного терроризма». Они доказывали миру: под этим видом уничтожают базовые свободы.

Хроника одного убийства: Дима.

В конце 1990-х годов Узбекистан удерживал одно из первых мест на постсоветском пространстве по числу приводимых в исполнение смертных приговоров. Расстрельные дела были окутаны завесой тотальной секретности: родственникам не сообщали дату казни, а тела не выдавали для захоронения — места могил были «государственной тайной».
В 1999 году этот конвейер забрал единственного сына жительницы Ташкента Тамары Ивановны Чикуновой — 28-летнего Дмитрия. Доброго, интеллигентного парня арестовали по сфабрикованному обвинению в соучастии в двойном убийстве. Карательная машина не искала истину. Диму бросили в застенки ГУВД, где начался ад. Его избивали, лишали сна, подвешивали.
Чтобы усилить пытку, следователи использовали саму мать: Тамару Ивановну приводили в изолятор и заставляли слушать, как в соседнем кабинете от нечеловеческой боли кричит её ребенок. Ей устраивали страшные инсценировки — выводили в коридор и говорили: «Слышишь щелчок затвора? Это мы твоего сына расстреливаем». Дима не выдержал пыток и подписал всё, что от него требовали, лишь бы прекратить этот кошмар для себя и для матери.
Тамара Ивановна продала всё имущество, наняла адвокатов, доказывая, что у сына есть стопроцентное алиби. Но судейский конвейер был слеп. В ноябре 1999 года Дмитрию вынесли смертный приговор. Мать дошла до Комитета по правам человека ООН в Женеве. Международные эксперты пришли в ужас от масштаба нарушений и направили официальную ноту правительству Узбекистана с требованием приостановить казнь до пересмотра дела.
Тамара Ивановна поверила, что слово ООН — это железный щит. Она собрала передачу и 11 июля 2000 года пришла к зданию тюрьмы. Офицер хладнокровно принял сумку с продуктами. А на следующий день, 12 июля, когда она снова пришла к тем же стенам, ей швырнули эту сумку обратно и сухо бросили: «Приговор приведен в исполнение. Чикунов расстрелян 10 июля».
Её обманули. Диму тайно убили за день до того, как матери разрешили передать ему последнюю посылку. Система отказалась выдать тело сына для захоронения и засекретила место его могилы. Чиновники заявили: «У государства нет земли, чтобы хоронить преступников». У неё отняли даже право поплакать на его могиле.
Любая другая мать сломалась бы. Но Тамара Чикунова совершила немыслимое. Она не просто выжила — она трансформировала свою невосполнимую личную потерю в тотальную, бескомпромиссную борьбу против самого института смертной казни.
«Я умерла вместе с Димой 10 июля 2000 года, — вспоминала позже Тамара Ивановна. — Но потом я поняла: если я просто сойду с ума от горя, они победят. Мой сын не вернется, но я обязана сделать так, чтобы ни одна мать в этой стране больше не испытала того, что испытала я».
Она выплакала все слезы, надела черный вдовий платок, который не снимала долгие годы, села за стол и основала организацию «Матери против смертной казни и пыток».

Завещание сокамерников и европейское топливо.

Первыми подопечными Тамары Чикуновой стали те, кто делил с её сыном последние месяцы жизни в удушливой камере смертников. В те редкие и страшные минуты свиданий через двойную решетку Дима успевал шептать матери: «Мама, здесь сидит парень, у него никого нет, его убьют ни за что, помоги ему».
Черная от горя, Чикунова приходила в дома совершенно незнакомых людей и говорила: «Я мать Димы Чикунова. Моего сына убили. Давайте спасать ваших». Она заставила несчастных матерей, парализованных страхом, объединиться.
Но воевать с государственным аппаратом на одном лишь энтузиазме было невозможно. Потребовались ресурсы, и здесь колоссальную роль сыграла солидарность европейских институтов. Западные дипломаты и международные фонды (в первую очередь структуры Европейского Союза, посольства Германии, Франции, Великобритании) быстро поняли, что организация Чикуновой — это уникальный, работающий «на земле» механизм. Европейские институты начали системно выделять целевые гранты.
Эти деньги стали мощным топливом для правозащитного мотора. Гранты позволили Чикуновой:
Нанимать независимых, высокопрофессиональных адвокатов, которые не боялись СНБ и шли в суды доказывать факты пыток.
Оплачивать постоянные поездки по регионам Узбекистана, чтобы спасать приговоренных к расстрелу парней в отдаленных областях.
Издавать альтернативные доклады, переводить их на английский и французский языки и передавать напрямую в Совет Европы, ОБСЕ и институты ООН.
Европейское финансирование защитило организацию: Ташкент уже не мог просто так ликвидировать Чикунову, ведь за её спиной стояли политический авторитет и бюджеты объединенной Европы. Используя эти ресурсы, Тамара Ивановна начала засыпать Женеву и Вашингтон жалобами по конкретным именам сокамерников своего сына. Когда из Женевы в Ташкент один за другим полетели официальные факсы от Комитета ООН с требованием приостановить казни, репрессивный конвейер впервые дал сбой. Смертные приговоры первым ребятам из Диминой камеры были изменены на тюремные сроки. Они остались живы. За годы работы организация Чикуновой спасла от расстрела более 100 человек.

Как пал расстрельный конвейер.

К середине 2000-х годов деятельность «Матерей против смертной казни и пыток» превратилась для официального Ташкента в непрекращающуюся международную головную боль. Каждый раз, когда узбекские суды выносили очередной смертный приговор, Чикунова и её соратницы действовали по отточенному алгоритму, который буквально парализовал систему.
Игнорирование требований ООН о приостановке казней грозило Ташкенту статусом изгоя и потерей западных кредитов. Власти были вынуждены откладывать расстрелы. Более того, Чикунова предалa гласности саму изнанку приговоров: мир узнал, что людей казнят на основании признаний, выбитых током. Международные доклады содержали конкретные имена судей и следователей. Сидеть в судейской мантии, зная, что завтра твое имя будет звучать на сессии ОБСЕ, становилось для чиновников персональной угрозой.
Внешнеполитическое ведомство Узбекистана оказалось в изоляции: на любых переговорах в Брюсселе им предъявляли папки с отчетами Чикуновой. Власть поняла, что цена сохранения смертной казни стала непомерно высокой.
1 августа 2005 года под этим колоссальным давлением был подписан исторический указ президента «Об отмене смертной казни в Республике Узбекистан». Государству потребовалось три года на перестройку системы, и 1 января 2008 года смертная казнь в Узбекистане была полностью и окончательно ликвидирована. Обычная ташкентская мать, ведомая лишь памятью о своем сыне, заставила авторитарное государство навсегда отказаться от права на законное убийство.

Римское убежище и великое прощение.

Слава о Тамаре Чикуновой быстро перешагнула границы Центральной Азии. Её деятельностью глубоко заинтересовалась Община святого Эгидия (Sant’Egidio) — влиятельное итальянское католическое движение, базирующееся в старинном монастыре в самом сердце Рима (в районе Трастевере).
Итальянцы увидели в Тамаре настоящую святую наших дней. Монастырь святого Эгидия стал для неё духовным причалом. Они окружили её той заботой и теплом, которых она была лишена на родине, где спецслужбы продолжали считать её «врагом». Благодарный Рим организовал для Чикуновой поездки по всей Европе. Женщина в неизменном черном платке выступала перед европейскими парламентариями и студентами. В Европе её называли «Ангелом для приговоренных», в 2005 году её выдвинули на Нобелевскую премию мира, а несколько европейских городов признали её почетным гражданином. Когда в 2008 году Узбекистан отменил расстрелы, в монастыре святого Эгидия колокола звонили в её честь.
Позже, когда оставаться в Узбекистане из-за непрекращающегося давления силовиков стало окончательно опасно, Община святого Эгидия забрала Тамару к себе в Италию. Ей предоставили жилье и уход. Здоровье Тамары Ивановны было безвозвратно подорвано пережитым кошмаром, но её душа осталась кристально чистой. В стенах монастыря, в долгих беседах, она совершила свой главный, невидимый миру внутренний подвиг — она выбрала Бога и прощение, победив внутри себя разрушительную жажду мести.
Её слова, ставшие духовным завещанием, звучат до глубоких мурашек пронзительно:
«Я благодарю Бога, что во мне не победило чувство мести. Я очень много разговаривала со священниками, и они направили меня на путь истинный. Это путь через прощение. Я простила всех тех, кто убил моего сына, и всех живущих в государстве, которые зачастую поддерживали этот ужасный закон о смертной казни. И я стала спать, в моей душе воцарился мир. И Бог даровал мне силу простить всех, кто был в ответе за казнь моего сына. Обретя силу простить, я стала сильнее».
Тамара Ивановна Чикунова тихо ушла из жизни в Италии 31 марта 2021 года, окруженная заботой своих римских братьев и сестер. Она ушла женщиной, которая не озлобилась на мир, забравший у неё самое дорогое. Вместо проклятий в адрес палачей она оставила Узбекистану спасенные жизни, доказав, что победить абсолютное зло можно только абсолютной любовью и прощением.

Источник.