Послание Чингиза Ахмарова Искусство Ташкентцы

Ильдар Галеев

В Ташкенте даже в чреве метро ты сразу попадаешь в музей.

Сегодня на станции Алишер Навои увидал монументальную керамику Чингиза Ахмарова. Ну висит и висит себе, подумал я; «сделанная по эскизам известного мастера монументальной росписи», хотелось бы добавить. Да вдруг решил подойти порассмотреть поближе. Вижу, милиционер косится – а вдруг я алкаю славы геростратовой. Готовится в решительным действиям. Достаю гаджет, делаю снимки, а он все на взводе, но ни слова мне, наблюдает.

А я уже занят совсем другим. Открытие для себя делаю. Столько лет ходил вокруг этих керамических пластов, и только сейчас понял, что – нет, не ученики, не стажеры, не практиканты водили кистью по поливной глазури, не «по эскизам» мастера–усто.
Узнал руку Ахмарова. Он сам все и писал а-ля прима!

Вспомнил его рисунки, их у меня энное количество, и такой же напряженный, слегка вибрирующий, с дрожью штрих. Линия, прерывистая, корявая, шаг/другой и дальше. Потеки по поверхности – вот тоже незапланированное выкрашивание, никаким предварительно утвержденным эскизом такие «огрехи» не придумать. Но зато какое все живое, штрих дышит, преодолевает тремоло тремора. Кто ж посмеет такое -неказизсто волнующее – пропустить на Советах? Ведь нанес грязи, а потом сразу в обжиг, и останется оно навеки укором.

Только одна причина – рука Ахмарова.
К тому времени он перенес инсульт, рисует чуть ли не держа руку рукой. Нечто подобное я видел у Рыбченкова из группы «13» в ранние из 1990-х. Рыбченков – случай посложнее, у него не только вибрация линии и пятна, но и полная (почти) потеря зрительного аппарата. Он вспоминает сюжеты ранних своих картин и по памяти их воспроизводит, внутренним вИдением строит планы и объемы.

Ахмаровские отроки в данном случае служат поэтическим строкам Навои. Поэт ведет художника за руку, а у художника за плечами неслыханное богатство личного соприкосновения: Усто Мумин, Чернышев, Щусев. И отроки – хотя и в чалмах, а родом из Флоренции. Кватрочентомания, конечно, не одного его захватила, но как решительно он ушел в эпоху, не оглядываясь назад в будущее. Как, не испугавшись обвинений в голом эстетизме, он воспевает кузминскую форель в антураже в общем-то нового – социалистического монументализма рубежа 70-80х. А ведь есть еще и шариатские каноны. И с ними все непросто.

И как важно, что это послание Ахмарова нам приходится прочитывать сейчас, в момент торжества мракобесия. Но не в Узбекистане, у них с этим все хорошо, они развиваются очень энергично, и без рывков. А у нас. Они впереди, мы отброшены. Провал в средневековье – вовсе не одно и то же, что и обращение к традиции Возрождения. Теперь нужно, тщательно выбирая слова, все объяснять, желательно не затрагивая морально-этических кодексов жаждущей крови инквизиции.

Ахмаров, оказавшись как-то в музее Каподимонте, бродил по залам в поисках фаюмов. Не зная никаких языков и не владея боди-лэнгвиджем он быстро в своем блокноте делал наброски портретов, какие страстно хотел увидеть, и предъявлял их смотрителям. Вот так – без единого слова, а лишь игрой своего карандаша, он достиг своих целей.
И мы достигнем.