Моя служба в Туркестанском крае. Федоров Г.П. (1870-1910). Часть четвертая Tашкентцы История

Поступление мое  в канцелярию   генерал-губернатора. — Генерал   Колпаковский.— Генерал Головачев.—Генерал Абрамов.—Генерал Гомзин.—Хивинский поход и образование Амударьинского отдела и города Петроалсксандровска.—Бухарское посольство в Петербург.

Отбыв первый лагерный сбор в Ташкенте, я уехал по своим делам в четырехмесячный отпуск в Европейскую Россию, возвратясь обратно, неожиданно покинул военную службу. Дело в том, что в канцелярии генерал-губернатора служил начальником отделения мой бывший товарищ по воронежскому корпусу Соколинский, который однажды спросил меня, не желаю ли я поступить к нему в отделение. Не долго думая, я согласился, соблазнясь главным образом 1,200-рублевым содержанием, которое юному прапорщику представлялось целым состоянием. В августе 1870 года состоялся приказ о моем назначении, и  того дня я непрерывно прослужил в канцелярии тридцать шесть лет. В то время генерал-губернаторство состояло из двух областей: Сырдарьинской и Семиреченской и небольшого Зеравшанского округа образованного после взятия Кауфманом Самарканда и присоединения к империи территории по бассейну реки Зеравшана до границы Бухарского ханства. Первыми губернаторами в областях были: в Семиреченской—Г. А. Колпаковский, а в Сырдарьинской — Н. Н. Головачев; Зеравшанский округ вверен был молодому боевому генералу А. К. Абрамову, который принимал деятельное участие во всех туркестанских боях и в 5—6 лет из штаб-капитана артиллерии дошел до генерала, имея орден Георгия III степени.

Колпаковский не получил высшего военного образования, но был человек огромного ума и такта. Обладая железным характером и силой воли, он оказался превосходным губернатором вновь образованной области. При учреждении генерал-губернаторства пришлось в России набирать сотни чиновников для замещения должностей. Понятно, что в число их попало немало людей с сомнительной репутацией,  темным прошлым и  волчьими аппетитами. Благодаря своему умению распознавать людей, Колпаковский набрал контингент служащих довольно удачный, а главное, он умел зорко следите за всеми и крепко держать весь служебный персонал в руках. Рассказывали, что, узнав, что верненский полицейский чиновник получил в подарок от одного просителя четыре шкурки соболя, Колпаковский позвал его к себе и в кабинете избил его нагайкой. Чиновник, конечно, никому не жаловался. Другой случай более забавный. Колпаковский объезжал восточную часть области по границе  с Китаем. [807] В одном пункте его встретила депутация из китайцев, и один из них, приседая и гримасничая, начал что-то говорите: слышались какие-то странные слова: «тунчай, жунчай и т. п.».

—Что Он говорит?—спросил Колпаковский:—нет ли здесь переводчика.

Из толпы выступил молодцеватый урядник, назначенный Колпаковским же началеником маленького пограничного поста.

— Так что, ваше превосходительство, я понимаю по-ихнему.

— Что же он говорит?

— Просит фунт чаю, ваше превосходительство. — Дайте ему чаю, — приказал Колпаковский.

Китайцу дали фунт чаю. Он низко поклонился и опять залепетал: «жунчай, тунчай».

— Что ему еще нужно?— спросил удивленный губернатор.

—Так что одного фунта мало, просит еще.

— Ну, дайте ему еще.

Но в это время из толпы вышел китаец и страшно ломаным языком выпалил неожиданно:

— Врет казак! Чай не нужно. Китайцы жалуются, что этот казак больно бьет их нагайкой. Дурной человек казак. Возьми казака отсюда.

Колпаковский тут же приказал сорвать нашивки  урядника и выпороть его в глазах депутации.

Впоследствии Колпаковский искренно смеялся, вспоминая находчивого плута-казака, чуть не обманувшего своего атамана.

В 1873 году, когда Кауфман отправился  отрядом в Хиву, для временного управления краем прибыл из города Верного Колпаковский. За отсутствием Соколинского и отъездом в Петербург правителя канцелярии, мне приходилось часто иметь у Колпаковского доклады, и вот тут-то я убедился, какого большого ума и такта был этот человек. Самое сложное и запутанное дело он усваивал сразу, умел отбросить все ненужные детали, схватить самую суть и положите резолюцию краткую, но точную и иногда остроумную. Это был выдающийся самородок, и если его считали хитрым дипломатом, то, право же, это нельзя поставить ему в упрек. Скажу только, что служить под его начальством было очень приятно.

Совершенно иной тип представлял сырдарьинский губернатор Николай Никитич Головачев. Это был чисто боевой генерал, составивший блестящую боевую репутацию на Кавказе. Тучный, добродушный, гастроном, гостеприимный и страшно ленивый, он был окружен кучкой фаворитов, постоянных партнеров его в преферанс, который он предпочитал всему. Не обращая никакого внимания на дела по управлению областью, он неволено всегда находился под влиянием фаворитов, которые за [808] его спиной проделывали темные и некрасивые дела. Кристально-чистый человек, Головачев, вследствие своей лености и нежелания входить в дела, был втянут в очень сомнительное предприятие несколькими фаворитами, и когда дело обнаружилось, то Кауфман, очень любивший и уважавший Головачева, несмотря на свою чрезвычайную доброту и мягкость, не задумался немедленно уволить его с  должности губернатора.

Головачева в Ташкенте очень любили. У него в то время был единственный открытый дом, где много веселились, и все искренно жалели, когда над ним стряслась беда.

Это был настоящий русский боярин со всеми его достоинствами, но и со всеми недостатками.

Генерала Абрамова лично знал мало, но то, что приходилось слышать и узнавать из дел, привело меня к заключению, что это был человек очень умный, трудолюбивый, способный и хороший администратор. Покончив со своею боевою службой и назначенный на должность с  губернаторскими функциями, он все свои силы и способности направил на гражданское устройство округа, и в первые же 2—3 года ему удалось сделать очень многое, что и до сих пор признается вполне целесообразным. Он был также большой сибарит, но это не препятствовало ему энергично вводить русское управление во вновь завоеванной окраине. Многое, конечно, здесь следует приписать его умному и в высшей степени талантливому правителю канцелярии, сотнику Н. А. Иванову, о котором мне, впрочем, много придется говорите впоследствии, как о человеке самом замечательном после Кауфмана и сыгравшем крупную роль в истории Туркестана.

Правителем канцелярии генерал-губернаторства был генерал А. И. Гомзин. Когда я поступил в канцелярии, он был в Петербурге, и мое назначение состоялось без его ведома, а потому, возвратясь в Ташкент, он обдал меня таким холодом, что я пришел в отчаяние и начал подумывать о переходе в одну из областей, но Соколииский убеждал меня не торопиться и постараться зарекомендовать себя перед начальством какою-нибудь удачною работою. Но как я мог это сделать, когда я всего 3—4 месяца ушел из строя, где, кроме рапорта о болезни, ничего не писал. Каюсь, что для того, чтобы заслужить расположение Гомзина, я прибегнул к подлогу. Нужно было написать очень большой обстоятельный доклад по весьма серьезному пограничному делу. Дело шло об угоне баранов  с территории соседнего Кокандского ханства, об очень некрасивой роли в этом деле одного чиновника и двух волостных управителей и сделать довольно сложный расчет вознаграждения потерпевших кокандцев. Соколинский, очень талантливый и хорошо владевший пером, написал большой доклад, а я его переписал своею рукой как [809] черновой, а затем дал переписать писцу. Гомзин пришел в восторг, и  с этого дня моя репутация хорошего чиновника была упрочена, и Гомзин стал моим самым искренним доброжелателем. Гомзин был человек без образования, но хорошо знающий законы и всевозможные циркуляры и прекрасный бухгалтер. Огромное его достоинство заключалось в том, что он был идеально-нелицеприятен. Он ценил только трудолюбие и способность и выдвигал своих подчиненных по их служебным заслугам, а не по личным качествам, а тем более не по протекции. Состав чиновников, по крайней мере главных, при нем был безукоризненный. О Соколинском я уже упоминал, но, кроме него, в то время были выдающимися по способностям помощник Гомзина камер-юнкер Савенков и начальники отделений князь Урусов и Остроумов.

В начале семидесятых годов отношения наши к Хиве начали сильно обостряться. Хивинский хан, видимо, игнорировал русских. В ханстве уже давно свила себе гнездо торговля людьми. В рабстве томилось несколько человек русских и тысячи персиян. Престиж русского имени в Средней Азии требовал, чтобы на Хиву была наложена узда, и чтобы ханство вычеркнуто было из списка самостоятельных владений в Азии. В начале 1872 года Кауфман был вызван в Петербурга на совещание о мерах к прекращению существующих порядков в Хиве. На этом совещании был решен поход наших войск в Хиву совместными силами войск Туркестанского, Оренбургского и Кавказского военных округов,  с подчинением их всех Кауфману.

Уезжая из Ташкента в августе 1872 года, Кауфман взял меня с собою в составе своей путевой канцелярии. Тут я впервые увидел Петербург, и впечатление было так сильно, что  с тех пор я сильно полюбил этот город. Потом в течение моей долголетней службы я много раз бывал в столице, но любовь моя к этому городу не ослабела, и я всегда мечтал остаток моей жизни провести в Петербурге. Теперь мое желание исполнилось.

Путевая канцелярия 1872 года хотя и была организована в больших размерах, но дел у нас почти не было, потому что Кауфман был всецело занят подготовлением хивинского похода и не имел времени заниматься административными реформами. Так мы и уехали обратно в Ташкент, не представив в высшие учреждения ни одного проекта.

Поход наш в Хиву давно уже описан во всех подробностях, и я, не принимавший в нем участие, ничего не могу о нем сказать. Упомяну лишь, что в начале туркестанский отряд, во главе которого двигался сам Кауфман, испытал очень большую неудачу, попав в совершенно безводную степь. Говорят, что положение отряда было безвыходное, и Кауфман, собрав джигитов [810] (конные туземцы, исполнявшее при отряде всевозможные поручения), объявил им, что тому, кто привезете ему пучок свежего камыша, как доказательство, что около камыша есть вода, он даст тысячу червонцев. Джигиты поскакали в разные стороны, и к концу следующего дня один счастливец привез Кауфману пучок свежего камыша и, конечно, немедленно получил обещанную награду.

Отряд был спасен.

Далее хивинская экспедиция сопровождалась целым рядом успехов. Столица ханства город Хива, была взята, и гордый и надменный до того времени хан, почтительно ждал предъявления ему условий мира, заранее обязавшись выполнить беспрекословно все требования.

Прежде всего, была объявлена свобода всем рабам, и навсегда провозглашено прекращение рабства. Несколько десятков тысяч персов-рабов радостно устремились на родину, благословляя в душе великодушие русского царя.  Ханом был заключен очень выгодный для нас договор, и наложена крупная денежная контрибуция. Но самое главное, что вся территория, принадлежавшая Хиве по правому берегу реки Амударьи до моря, была присоединена к России и из нее образован Амударьинский отдел,  резиденцией начальника отдела, названной городом Петроалександровском. Таким образом, Хива, раньше отделенная от нас огромными безлюдными и безводными степями, сделалась нашею ближайшею соседкой, так как Петроалександровск находится от города Хивы в расстоянии не более 50—60 верст. Не будь этого, хан со свойственным ему коварством не исполнил бы ни одного своего обязательства, и для понуждения его пришлось бы посылать новую экспедицию. Расположение же почти у ворот Хивы сильного русского отряда под начальством энергичного человека сразу умиротворило хана, который из гордого, заносчивого деспота-правителя обратился в скромного русского исправника, почтительно встречающего не только начальника Амударьинского отдела, но даже его драгомана.

Тут, как и повсюду в Средней Азии, появление белой рубашки после первого выстрела, стерло с карты Азии целое самостоятельное ханство, бывшее когда-то могущественным и считавшее себя непобедимым после неудачного похода графа Перовского, и обратило его в уезд, равный по своему значению разве, например, Царевококшайскому!

Возвратясь из Хивы, Кауфман вновь был вызван государем в Петербург. Украшенный за взятие Хивы и покорение Хивинского ханства орденом св. Георгия II класса со звездой, Кауфман встречен был в Ташкенте с величайшим энтузиазмом, как триумфатор. Так же встречали его в Петербурге, и он был даже [811] приглашен в Берлин, где император, говорят, очень чествовал его.

Во время прохождения Туркестанского отряда по безлюдным и безводным степям по направленно к Хиве, нам постоянно оказывал много услуг бухарский эмир Сеид-Муззаффар (дед нынешнего владетеля Бухары), высылая по пути следования, провиант и фураж. По окончании войны государь Александр II пожелал, чтобы эмир прислал в Петербург своего посланника, в лице которого государь хотел лично выразите эмиру и его народу свое благоволение за оказание услуги. Эмир назначил на почетное место посланника одного из своих любимцев Абдул-Кадыр-Бия, придав ему в помощь одного почтенного старика, мусульманского ученого и поэта Мирзу-Ишан-Урака. Для сопровождения посольства в Петербург Кауфман назначил меня, и в первых числах декабря 1873 года я выехал  посольством, на почтовых, в Оренбург. В то время еще не было железной дороги от Оренбурга да Самары, и мы должны были ехать на почтовых до Саратова, где наконец уселись в вагон. Ужасно утомителен был переезд на лошадях от Ташкента до Саратова (около 2,800 верст).

Посланники один раз едва не замерзли в степи около Карабутака, мы несколько раз блуждали, сбившись с  дороги во время бурана. В степи до Оренбурга почтовые станции в то время помещались большею частью в землянках, не отапливаемых. Приходилось отогревать бухарцев только одним чаем, ибо они, как мусульмане, никаких крепких напитков не употребляют. Одним словом, исстрадались мы все ужасно, и потому можно судить, как все мы были счастливы, добравшись до Саратова, где нам предоставили превосходный салон-вагон.

Не могу не вспомнить радушной встречи, устроенной каким-то богатым немцем-колонистом недалеко от Саратова (еще на почтовом тракте) в колонии Екатериненталь. Нас приняли в бельэтаже дома, угостили прекрасным ужином и в довершение всего вышли два маленьких сына хозяина в курточках, сели за рояль и сыграли в четыре руки русский национальный гимн! Все мы были очень тронуты таким вниманием.

В Петербурге посольство было помещено в доме Лихачева на Владимирской, против Стремянной. При посланнике назначены были состоять адъютант начальника главного штаба полковник Давыдов и драгоман министерства иностранных дел Мирза-Казембек-Абеддинов (недавно умер). Оба эти лица были премилые и симпатичные люди, и, благодаря их заботливости и неутомимости, посольство чувствовало себя все время прекрасно. Посланнику было показано все интересное в Петербурге, но больше всего [812] на него произвела впечатление отливка огромного орудия (кажется, 1.800 пудов) на Обуховском литейном заводе.

Государь очень обласкал посланника и, одарив его и свиту щедрыми подарками, разрешил возвратиться на родину после полуторамесячного пребывания его в столице.

Обратный путь наш был хотя и менее мучительный ввиду прекращения морозов, но зато много продолжительней, так как разлитие Урала задержало нас в Оренбурге на целый месяц.

2 комментария

  • VTA:

    Спасибо, Евгений Семенович, за публикацию исторических материалов. Дореволюционные, возможно, не вызывают такого интереса, как то, что помнят сами читатели и собирают мало комментариев, но при этом остаются очень ценными. И цена их со временем возрастет. Вот и у Федорова нашла несколько необходимых мне поясений, а до того искала долго. Спасибо!

      [Цитировать]

  • ильдар:

    спасибо, очень интересно читать.

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.