Дворцовая жизнь в центре Ташкента или судьба Шимона — Довида Вигдороса, после крещения будущего пролетарского писателя Алексея Свирского… Часть 1 Tашкентцы История

Пишет Олег Николаевич

…Иду дальше. Хочу выйти из города и там, в зеленеющей вдали роще, покончить с собой. И вдруг встреча: из-за угла ближайшей улицы показывается Михаиле Пивень в сопровождении целой своры собак. Увидав меня, толстяк машет плеткой — зовет меня.
— А мы уж шукалы, шукалы, а тебя чорт ма… — говорит, обращаясь ко мне, Пивень.
-Собаки миролюбиво окружают меня, обнюхивают и виляют хвостами.
— А зачем вы меня искали? — спрашиваю я.

— А хиба ж я знаю… Петро Данилыч шукав тебе. А на шо ты ему сдався — не знаю. Тилько вот шо я тебе, хлопче, скажу: пийдемо зараз до Харченко…Вин все, шо треба, расскаже. Ну, идемо, хлопче…
В моем сознании вспыхивает надежда.
Вот он, якорь спасения!.. Надо воспользоваться и этим отсрочить развязку.
С Пивнем и собаками направляемся к центру города.

ДВОРЦОВАЯ ЖИЗНЬ
Живем без хозяина. Великий князь Николай Константинович, забрав с собой жену, Харченко и многочисленную свиту, состоящую в большинстве из узбеков, уехал в Голодную степь. Там он орошает пустыню. Копает арыки, насаждает деревья и организует два поселения: одно — Надеждинское, в честь жены, а другое — Александровское, в честь старшего сына.
Здесь, во дворце, остались старики, домашние слуги и главный помощник Петра Даниловича Гуссейн Али-Бек.
Последний — очень красивый, дородный мужчина с большой черной бородой и выразительными горячими глазами. На бритой голове белая чалма с позолоченным кончиком вдоль уха.

Временно живу в помещении Харченко. Сплю на его кровати. По утрам пью кофе со сливками и сочиняю стихи за его большим письменным столом.
Живется так хорошо, что временами жуть берет, — а вдруг все это кончится!…

Полуторавековые деревья перед фасадом здания Дворца.

…Больше всего мне нравится княжеский сад. Люблю гулять по центральной тополевой аллее. Иногда заберусь во фруктовую часть сада и здесь обжираюсь громадными ароматными грушами и сладкими сливами необычайной величины.
Одно только меня огорчает — это обязанности библиотекаря. Мое несчастье заключается в том, что огромный деревянный амбар наполнен нерусскими книгами. И я ничего в них не понимаю. Возьмешь в руки книгу — прекрасный переплет, золотой корешок, а что в ней содержится, не могу понять.

Однажды Гуссейн заглядывает в сарай, видит меня сидящим на корточках перед грудой книг и говорит:
— Это, мальчик, английские кныги… Ты понымаешь?..
— Если бы не понимал, здесь не сидел бы, — отвечаю я коротко и внятно.
— Это значит — кназ тебе любит будет, патаму что здэсь ны одын человек этих кныг ны понымает…
Гуссейн, погладив обеими руками черношелковую бороду, выходит.
Но я хорошо запоминаю насмешливый взгляд его больших масляных глаз.
Сколько имеется прекрасных книг на русском языке — Пушкин, Достоевский, Майн-Рид, Дарвин… а ему, великому князю, понадобилась такая гора непонятных и никому не нужных томов…
Так думаю я, искренне возмущенный.
И вдруг, в замечательно красивом переплете, русская книжка — вся из стихов и без фамилии автора. Только две буквы значатся на первой странице: «К. Р.», а внизу рукою написано: «Брату от брата».
Стал читать — не понравилось. У Пушкина лучше.

На моей обязанности лежит перенести все эти книги — около двух тысяч томов в кабинет князя, где между двумя красивыми книжными шкафами из красного дерева устроены полки под цвет шкафов. Вот на эти полки я должен уставить книги в полном порядке.
Но как я это сделаю? Хоть бы цифры какие-нибудь были на корешках, а то одно-два слова, и больше ничего.
Долго ломаю голову и, наконец, решаю расставлять книги по их росту и по рисункам корешков. Выходит красиво.
И вдруг еще одна русская книга — сочинение Эн Be Гоголя.
Беру книгу, ухожу в сад, устраиваюсь в ажурной беседке и принимаюсь читать «Вечера на хуторе близ Диканьки».
Вот тут я окончательно погибаю. Ухожу в новый, неведомый доселе мир, где чудесная фантазия Гоголя очаровывает сознание, и упиваюсь удивительно мягкой красотой и ясными, чистыми образами новой жизни.
Вот кто умеет писать! Вот как надо рисовать человека и природу!
Гоголь окончательно покоряет меня, и только наступившие сумерки напоминают мне, что пора домой.
За отсутствием Харченко обязанности управляющего исполняет Гуссейн. По всему видно, что этот человек хорошо знает свое дело.
Всюду чистота и порядок. Нет такого уголка, куда бы не заглядывал Гуссейн. Не могу привыкнуть к этому человеку. В его мягкой, звериной походке, в его улыбке и во взгляде черных глаз я замечаю необычайную хитрость. Он всем интересуется, даже моим сочинительством, а однажды вечером он упрашивает меня прочесть ему немножко из моих писаний.
Я соглашаюсь и с большим чувством декламирую последние свои стихи.
Гуссейн внимательно выслушивает, а потом, обычным жестом погладив бороду, наполняет глаза маслянистой влагой и говорит:
— Хорошо… Все хорошо… А зачем ты пишешь «земля, земля»?.. А почему ты неба не видишь? Небо лучше земли. Там аллах и золотые арыки из звезд, и луна ходит кругом… А ты все земля, девушка, любовь, и больше ничего… Ты неба давай. И когда напишешь — минэ читай — добавляет Гуссейн и уходит.

Левая сторона дворцового парка.

Зато иным человеком является Михаиле Пивень — с ним мы быстро сходимся и становимся друзьями. Пивень — человек простой, бесхитростный и удивительно добрый. Он знакомит меня со всеми тайнами княжеского двора. Он очень любит свою хозяйку Надежду Александровну. Когда Пивень говорит о ней, у него лицо становится блаженным и улыбка стекает по длинным серым усам. Любовь к собакам сроднила их. Но помимо этого княгиня, по словам Михаилы, женщина редкой доброты и совсем не похожа на княгиню — со всеми слугами просто и без всякого раздражения.
Совсем другое рассказывает мне Пивень о великом князе Николае. По его словам, князь — человек строгий, жестокий и неожидан в своих поступках. То возьмет человека, поднимет его выше тополей, а то швырнет и сотрет, как пылинку.
— Вин дюже разумный… Такий разумный, что аж дурный… — заканчивает характеристику князя Пивень.
Первый возвращается Харченко. Он имеет утомленный и грустный вид. На все вопросы Пивня он безнадежно машет рукой.
— Уйду отсюда… А ну их всех к бису! — бросает Харченко и идет во дворец наводить порядок.
— Живе с чаркой наш пан гетьман, — объясняет мне Пивень, намекая на запой великого князя.
Потом узнаю от него же, что великий князь — запойный пьяница, и что во время этой болезни сильно страдают окружающие его, а в особенности бедная Надежда Александровна.
Харченко заходит со мной в библиотеку, внимательно вглядывается в книги и, видимо, остается доволен моей работой.

0031 1680x1050

— Красиво поставил. Князю понравится. Хорошо, что по росту книги подбирал. Получается вроде картины. Только теперь не надо показывать князю — все едино не поймет.
— А что? Он очень страшный? — спрашиваю я.
— А ну его… Зверь, а не человек… Не знаешь, где с ним найдешь, где потеряешь. То целует и кричит: «дороже брата ты мне», а то вчера увидал на мне «Георгия» и как ударит кулаком по крестику, так он у меня и впился в тело. «Сними эту гадость!.. — кричит не своим голосом. — Видеть не могу этого»… — Ну, и пришлось снять. Вот он какой. Завтра сам увидишь… — заканчивает Харченко…

1 комментарий

  • Татьяна:

    Олег Николаевич, Свирский — это автор «Рыжика»? По -моему, судьба у него была очень трагичной. Он, кажется, стал жертвой сталинских репрессий? Я овень мало о нем знаю. А книгу — читала.

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.