Винзавод Ташкентцы

Oleg Ruvinsky

Я знаю, с какой любовью люди собирают данные о Ташкенте, потому что хотят сохранить историю города.
Как кропотливо они изучают исторические документы и рассказы аксакалов о разных периодах жизни города.
Но мне бы хотелось, чтобы Ташкент не стал лубочным экспонатом, не выглядел передовицей газеты «Правда».

Первушка и Винзавод справа, фото из соцсети МойМир.

Мне бы хотелось, чтобы те, кто собирает сведения о городе, не забывали и гадкие истории, происходившие когда-то и сейчас.
Если Ташкент превратить только в «площадь и районы», он станет лубочным экспонатом. А настоящие хроники города — это память о людях, со всеми их гадкими, смешными, смелыми и нежными моментами.
У каждого свой 1966-й. В учебниках истории это год «Мужества», год строительных кранов и братской помощи. Но если вы спросите меня, чем пахло то утро 26 апреля, я не скажу «бетоном» или «известкой».
Я скажу — оно пахло выдержанным портвейном и вековой пылью рухнувших надежд.

В то утро Ташкент не просто тряхнуло — его вывернуло наизнанку. И пока на правительственных дачах звенела посуда, а в Министерстве культуры, где работала мама, со стен падали портреты вождей, в нашем переулке произошло событие библейского масштаба.

Рухнула стена винзавода.
Этот кирпичный забор казался вечным, как сама советская власть. Он отделял наш мир «алкачей» (по версии соседа-композитора) от сверкающих рядов бутылок, приготовленных к отгрузке. И вот — стена легла. Просто устала и прилегла в пыль, открыв проход в рай.
И что же сделал «золотой фонд» нашего города? Те самые люди, о которых не напишут в передовице «Правды Востока»?
Они не бросились спасать антикварные рояли. Они организованно, почти торжественно, потянулись к завалам. Земля еще подрагивала, где-то вдали слышались крики, а по нашему переулку уже плыли ящики.
Мужчины в семейных трусах и майках-алкоголичках, женщины в халатах на босу ногу — все тащили «жидкое золото». Это было похоже на муравьиную тропу, только вместо соломинок муравьи тащили «солнце в бокале».

А что же охрана?
В центре этого хаоса стояла сторожка. И в ней, как ни в чём не бывало, спала бабушка. Маленькая, прозрачная, настоящий «божий одуванчик». Она была единственным щитом социалистической собственности. И этот щит… спал. Она проспала подземный гул, проспала грохот падающего кирпича и, кажется, видела сны о чем-то очень мирном, пока за окном её будочки вершилась великая экспроприация.
Я смотрел на это и думал: Вот он, мой город. Одной рукой он держится за рушащуюся стену дома, а другой — за горлышко бутылки. И в этом не было злобы.

В этом был какой-то запредельный ташкентский фатализм: Если завтра нас всех засыплет, то пусть хотя бы сегодня нам будет тепло.
Через пару дней приедут строители, начнут ставить палатки и вешать лозунги «Мы с тобой, Ташкент!». Это будет правильно. Это будет красиво.

Но в моей памяти навсегда останется эта картина: пыль столбом, спящая бабушка в сторожке и люди, идущие сквозь руины с ящиками портвейна, как волхвы, несущие дары самим себе.

И если это не «золотой фонд», то я тогда не знаю, что такое золото.