Вчера, несколько дней назад… Исповедь ташкентского пацана. Часть четвертая История

      Автор Михаил Мачула.

 

ГОРОД «ДО»

Субботними летними вечерами (если кто не помнит или не знает, то в то время, суббота была рабочим днем) мы с друзьями выходили в «город». Под городом мы понимали часть центра, от парка Горького до ЦУМа и гостиницы «Ташкент». Здесь находились кинотеатры «Искра» и «Молодая Гвардия», улица Карла Маркса, мы ее называли «Бродвей», и сквер Революции.

Наши маршруты зависели от желаний, но в основном от отсутствия-присутствия наличности и ее количества. Если с этим было все в порядке, то мы шли на крышу гостиницы «Ташкент» или «ЦУМа». Там подавали отменные бараньи шашлыки. Любители, могли отведать и перепелиные. В «Уголок», — стекляшка, в сквере, пристроенная к зданию Университета, — все шли за цыплятами табака, новинка, появившаяся в городе сравнительно недавно. В парк им. Тельмана (это выходило за рамки обычного маршрута, но того стоило) ездили попить бочкового пива с шашлыками. Если с деньгами было туговато, то могли пойти на танцы в парк Горького или на худой конец в «Первомайчик», — небольшой парк, расположенный на моей бывшей улице – Мало Госпитальной, но с другого ее конца. А могли просто пойти поглазеть на народ, слоняющийся небольшими группками взад-вперед, если повезет, подцепить девчонок, встретить местную знаменитость, выпить бутылочку сушняка. Это был наш город, и мы его любили; все веселились, в воздухе пахло праздником. Гулянья продолжались до двух-трех часов ночи. На танцах случались драки, но без поножовщины и особо серьезных последствий.

Город состоял из двух частей: старый и новый. Граница пролегала по течению реки Анхор. Причем в разных своих концах внутри города она носила разные названия: выше по течению, до пересечения с проспектом Навои, она называлась Анхор, ниже ее почему-то звали Боз-су. Западная часть города называлась – Старый город, а восточная – Новый город. Две части города не конфликтовали друг с другом, жили, по возможности, мирно и не лезли в дела друг друга. Зачем я об этом пишу? Дело в том, что в в старом городе проживало в основном местное, узбекское, население, а новый был на 80, если не на 90%, населен русскоговорящим людьми. Едешь, бывало, на 10 трамвае, скажем с «Тезекушки», из конца в конец маршрута и можно было, закрыв глаза, определить, где ты находишься:  после пересечения моста через Анхор-Боз-су, ты сразу понимаешь, что оказался в старом городе. Определялось по запаху.. Запах мытых кислым молоком волос узбечек не спутаешь ни с чем. Мягко говоря, малоприятный для русского человека запах. Амбре еще то! Население трамвая менялось стремительно, после пары остановок. Бац, и вокруг одни узбеки. Также и в обратную сторону. Может, я немного и утрирую, но так было. В этом заключались притягательность, своенравность и исключительность нашего города – «ДО» землетрясения. Жить ему таким оставалось всего несколько лет.

 

МАМА, ПАПА И Я

К концу 50-х годов папа стал работать в бригаде художников-оформителей под руководством Коника Александра Мироновича. Вот это был человек-глыба. И не из-за своего роста и веса под 130 килограмм. Это был человек удивительно уверенный в своих силах и том, что он должен сделать. Авторитет его среди художественной братии был непреклонен и непререкаем. Это был признанный организатор, и попасть работать к нему в бригаду, было чрезвычайно престижно. Критериев, насколько я сейчас понимаю, для того, чтобы Коник взял к себе, было несколько: профессионализм, порядочность и отсутствие пристрастия к зеленому змею. Я был близко знаком с этими людьми: в 61 году папа взял меня с собой в командировку в Москву, там бригада работала над обновлением экспозиции Узбекского павильона на ВСХВ (а может уже ВДНХ, — сейчас не помню). Всего было пять человек. Сам Александр Мироныч, его супруга Раиса Михайловна, Михал Михалыч Воронский, Николай Гроссман и мой папа.

Это была ежегодная их летняя командировка. И вот в одну из них, папа неверное посчитал, что я уже достаточно подрос, взял меня на все лето с собой. Жили мы в гостинице «Золотой колос», — до работы было рукой подать. Утром они уходила работать, а я пользовался абсолютной свободой, ограниченной ежедневными пятью рублями, получаемые по утрам. Первое время я знакомился с Выставкой, побывал везде, попробовал все – до сих пор во рту незабываемый вкус французских булочек с горячей сочной сосиской. Это было фирменное блюдо на Выставке. Нигде я таких сосисок больше не пробовал. Ну и, конечно, мороженое. В Ташкенте такого и рядом не было. А через некоторое время я заскучал. Надоели павильоны, ГУМ, парк Горького, куда я ездил довольно часто, и Серебряный Бор с его, да простят меня москвичи, грязными и неухоженными пляжами.

Папа, по-видимому, почувствовал мое настроение и поставил мне условие: или я убираюсь домой в Ташкент, или начинаю заниматься делом: знакомлюсь с московскими музеями. В эти условия входило и получение мною ежедневных субсидий. Нет музеев и рассказов, что видел, — нет денег. Хватит бесцельно болтаться. Я до сих пор благодарен ему за его мудрость. Я побывал буквально везде: от Оружейной Палаты и Соборов Кремля, до Третьяковки и Пушкинского музея, от Шереметьевского дворца, до музеев Истории и Октябрьской революции, был в Мавзолее и Планетарии, даже пробился в Алмазный Фонд. Съездил в «Коломенское» и побродил по Новодевичьему кладбищу и монастырю. Знал, где на Садовом кольце находится домик-комод Чехова. Где на улице Метростроевской стоит совсем маленький, деревянный особнячок, — дом «Герасима и Муму». Каждый мой день заканчивался подробным отчетом о том, как я провел день, где побывал, что видел и что запомнил. В конце концов, я заметил, что бригада слушает меня с нескрываемым интересом, они завидовали мне, так как сами не имели таких возможностей. Да и самих москвичей, как я потом узнал, житуха так закручивает, что им не до музеев. Когда все под боком, то живет такая подлая мыслишка: никуда, мол, не убежит, успеем. Так они и живут: дом – работа, метро – автобус – магазин. На остальное времени не хватает. Рутина правит бал!

А за пару лет до этой поездки в Москву мы втроем: папа, мама и я, поехали на Украину, навестить папиных братьев и сестер. Папа организовал так, что все живые съехались в Макеевку, где жил самый старший из братьев Федор. Они с папой были очень похожи внешне: оба высокие, стройные, узколицые. Остальные братья были помельче и как-то покруглее. Папа был самый младший в семье, а и ему тогда было уже за пятьдесят, так, что встретились довольно пожилые люди, для меня, тогдашнего, — старички. Я забыл сказать, что у папы была очень большая семья: две сестры и десять братьев, он одиннадцатый, — всего тринадцать детей. Многих уже не было. Я об этом потом подробно напишу.

После Макеевки мы поехали в Днепропетровск, где жил Филипп Петрович с сыном Анатолием. Филипп Петрович был слеп. Помню только, что у них был большой сад и Толя показывал нам растущие на яблоне — груши, а на вишне — сливы. Это было его увлечение, как теперь говорят, — хобби. Он был почти глухой, ходил с аппаратом. Потом были у Ивана Петровича в Черкассах и в Царе-Константиновке, где тогда жила тетя Оля с сыном Мишей. Потом Миша уехал на целину, забрал мать и они устроились в Джамбуле, — всего в трехстах километрах от Ташкента. Мы часто бывали у них, а они приезжали к нам. Венцом нашего путешествия стал трехдневный отдых на Черном море в Лазоревке, а потом несколько дней в Ялте, куда мы перебрались из Новороссийска на огромнейшем теплоходе «Россия». Как поговаривали, раньше этот немецкий теплоход назывался «Patria» и был нами реквизирован после войны.

Папа и еще пару человек из его бригады прослушали шестимесячные курсы повышения квалификации художников оформителей (дизайнерами их стали называть много позже) в Подмосковье, не берегу озера Сенеж. После этого перед ними открывались еще более широкие перспективы.

РОДНЯ

С маминой стороны у меня родни не наблюдалось. У нее до войны было два младших брата, но найти их после война мама не смогла, как ни старалась. Была еще старшая сестра, но до войны она не перенесла кесарева сечения и умерла совсем молодой. Моя мама была кубанская казачка, и родилась в станице Гиагинская, где ее отец, мой дед, держал магазинчик. В девятнадцатом году «белые» его запороли шомполами насмерть за помощь «красным». Мамина мама, Мария Кочубей, ненадолго пережила своего мужа, — скончалась от чахотки. Старшая мамина сестра ничем сиротам, маме и двум ее братикам, помочь не могла и детей отдали в приют. Там они и жили, пока не выросла мама. Они долго переписывались, но война разлучила их навсегда.

О судьбе папиной семьи я расскажу чуть позже. А с моими двоюродными братьями, кроме Миши, с которым мы были довольно близки, мне пришлось встретиться уже во взрослой жизни. Об Анатолии я уже писал. Трагической судьбы человек. Оказался на оккупированной территории. Шестнадцатилетним мальчишкой, в 1943 году он был направлен немцами на работы в Германию за то, что, при разгрузке вагона, он попытался украсть пару ботинок. Там сначала он батрачил на бюргерскую семью, но, молодо – зелено, решил удрать, был пойман и отправлен в концлагерь. Пробыл там до конца войны. Освобождали эту зону американские войска. За несколько дней до прихода американцев, эсесовцы решили уйти и предложили всем жизнь и свободу, кто пойдет с ними. Тех, кто решил остаться, загнали в бараки, заперли и сами ушли. Ждать освобождения, пришлось целую неделю. Еды, кроме бочек с гнилой брюквой, не было никакой. Те, кто ее ел, не смогли дождаться американских войск, — померли от дизентерии. Миша и еще несколько счастливчиков, выжили. О судьбе тех узников, которые согласились пойти вместе с немцами, — узнали сразу. Их тела нашли в полутора километрах от лагеря в овраге. Фашисты их расстреляли.   Я в конце восьмидесятых годов работал в Советском Комитете ветеранов войны и, по роду своей работы, был отчасти связан с бывшими узниками фашистских лагерей. Толя по своим делам приезжал в Москву, и я подробно расспросил его о тех временах. Думал пристроить его к ветеранскому движению, дело не только полезное, но интересное и где-то денежное. Но моя затея не имела успеха. Международного Комитета такого лагеря (к сожалению сейчас не могу вспомнить его название) не существовало. Из-за отсутствия, как считалось, выживших узников, хотя я знаю одного такого человека, — моего двоюродного брата Анатолия Филипповича Мачулу.

Еще один мой двоюродный брат, Петро, младший сын папиной сестры Ольги, приезжал примерно в это же время, мама была еще жива, к нам в Москву со своим сыном. У паренька была беда, — почти полное отсутствие зрения и минус 17. Я пытался ему помочь, возил его на прием в Федоровскую лечебницу. Но там, по каким-то медицинским причинам, ему отказали. Мама, к этому времени, уже перенесла один инсульт и жила у нас в московской квартире. Петро уезжал со своим сыном расстроенный неудачей с лечением и попрощался быстро и сухо. Я принял это на свой счет, — не смог, мол, помочь им в их беде. Но его поспешность, как я позже узнал, была вызвана другими причинами. Он торопился увезти домой мамины подарки: почти все золотые украшения, что у нее были. Гниловатый оказался у меня «братец», ни слова мне об этом не сказал. Да разве я мог бы быть против маминого решения. А он, разве не заметил, что она уже не совсем адекватно себя ведет. Так что, когда через несколько месяцев, как ни в чем не бывало, его жена Светлана засобиралась к нам в гости, и позвонила нам, будучи в Москве:

— Я жена Петра, Светлана. Хотелось бы встретиться. Можно, я приеду?

— Послушайте, Светлана, тот факт, что мы родня, — не делает нас семьей.

Я чувствовал себя гадко, но иначе не мог, короче, от дома ей было отказано. С детства не люблю, когда об меня вытирают ноги.

 

ПРОЩАЙ ШКОЛА

Учиться оставалось почти два года. Точные науки давались мне с трудом, особенно математика и физика. Я по своей натуре был чистый гуманитарий, но еще не догадывался об этом. Поэтому в школу я ходил без особого энтузиазма.

Но учебный процесс в узбекской школе состоял не только из ежедневных занятий и каникул. Как и в школе средней полосы там была еще одна четверть. И, если в России все ездили на картошку, то мы, — на хлопок. Почти два месяца ученики старших классов вынуждены были проводить в полях , жить в бараках, гигиена была примитивной, питались, правда, хорошо. Разница с поездкой на картошку была одна, продукт сбора. Представляете, чтобы лишь оправдать свое питание, то нужно было за день собрать шестьдесят килограмм хлопка. Вдумайтесь, шестьдесят килограмм ваты. Дело сверх трудоемкое. Непривычное и болезненное. К концу дня болят ноги, поясница и особенно руки. Куст хлопка не вырастает выше 50-60 сантиметров, поэтому, собираешь хлопок, согнувшись в три погибели, а если попадаешь на поле, где прошла уборочная машина, то приходится выгребать с земли все, что осталось после нее. Собирают хлопок в фартук, — квадратный большой кусок толстой ткани с четырьмя тесемками по углам. Две из них обвязывают вокруг шей, а две другие, — вокруг пояса. Получается своеобразный мешок. Туда и кидают, по возможности, с двух сторон эти кусочки ваты. Плод хлопчатника – это коробочка, цилиндрической формы, заостренная впереди. Когда она созревает, то открывается со своей острой стороны, образуя четыре жестких острых лепестка. Внутри такой коробочки и находится хлопок. Чтобы собирать много, необходимо, двигать руками быстро. Двумя-тремя пальцами забираться внутрь коробочки, хватать хлопок и тащить его в фартук. Результат – исколотые пальцы. В одной коробочке около одного грамма хлопка. То есть, чтобы не залезть в долг по питанию, необходимо за день обработать около шестидесяти тысяч коробочек. Задача непосильная для городского паренька, который не привык таскать, что-либо тяжелее своего портфеля. Естественно, никто никаких долговых записей не вел, это просто был способ заставлять нас пахать, не разгибая спины. Когда фартук наполнялся, его несли на взвешивание, а затем сбрасывали в одну кучу, которая по-узбекски называлась — хирман. Если к вечеру хирман не увозили в центральное отделение совхоза, то для нас это был положительный знак, — завтра придем работать на это же поле. Потому, что мы тоже были не лыком шиты.

Существовало множество способов, как обмануть контроллеров. Самый простой – прийти на поле пораньше и собирать хлопок, набравший росы. Принести собой на поле в канистре воду и подливать ее в фартук перед взвешиванием. Набросать в фартук земли или булыжников. Ночью слазить на хирман, набить несколько канаров (огромный мешок, куда помешалось до семидесяти килограмм утрамбованного хлопка) и спрятать их на поле, куда завтра поведут работать. Вот так и выживали.

Я тут намеренно не пишу об отношениях с женским полом, во-первых, потому, что это тема не этого рассказа. Ограничусь тем, что скажу: в наше время нравы были намного более строгими, чем сейчас. Открытые отношения внутри таких групп, как школа, класс не поощрялись и были своего рода табу. Знали, слышали, что кто-то с кем-то «ходит», но больше догадывались. В таких местах, как хлопок завязывались кратковременные романы, не приводящие, как правило, ни к чему. Если, что и происходило, то на стороне. И об этом тоже было не принято распространяться.

Приближалась весна 1964 года, приближались экзамены. Всех трясло, но не так страшен черт… Учителя сами изрядно волновались и всеми способами помогали нам пройти это испытание. Так и произошло. Все оказалось просто. И «шпоры» находились, и билеты попадались несложные. Все быстро закончилось. Впереди было получение «Аттестатов» и выпускной бал.

КАК ЖИТЬ ДАЛЬШЕ

Школа, школа, школа. Уроки, перемены, звонок. Приближался тот самый последний звонок, о котором сложено столько стихов и песен. Звонок в новую, взрослую жизнь. Еще один жизненный излом, после которого предстояло принимать собственные важные для тебя решения, звонок, после которого ты выбираешь себе дорогу — дорогу твоей жизни. Это в идеале. А можно и не выбирать, а пустить все на самотек. Это когда ты не готов. Когда у тебя нет готового решения, когда ты не знаешь или не уверен, кем ты хочешь стать. Мой случай. Нет особых увлечений, талантов, тогда ты делаешь то, что как бы модно или у всех на слуху. Вот и я, не знаю зачем, подал документы в Универ на геологический. Геологи, романтика, походы по неизведанным местам. Сдал экзамены, баллов недобрал, но зачислили в резервисты. Походил пару недель на занятия, Все было неинтересно, чужое. Плюс к этому язык пришлось бы учить немецкий, выбирать не давали. И мне даже как-то стало обидно за мой французский, которым я был так увлечен в своей первой школе.

Поговаривали, что резервистов зачислят после первой сессии, но главное – это хлопок, как ты там себя покажешь. Вот уж куда я больше не собирался попадать. Все кончилось тем, что я забрал документы. С моим студенчеством получилось как по поговорке, — первый блин – комом.

Надо было чем-то заниматься, где-то работать и я устроился в монтажное управление слесарем-сантехником. Сначала, учеником, потом присвоили разряд. Мы проводили газ. Природный газ — на промышленных объектах, складах и других помещениях. Крутили. крепили и сваривали трубы, красили их и опрессовывали, монтировали горелки. Балонный или сжиженный газ мы ставили в квартирах и домах, это был «левачок». Потом дружно пропивали, что заработали. В бригаде было двое русских — я и сварной, остальные греки. Все сносно говорили по-русски, между собой по-гречески. Водку пили на русском языке: часто, но по многу. Я их темпа не держал и выбивался из компании. Да и все они были лет на пятнадцать, а то и больше, старше меня. В столовках, о чем-то горячо спорили на своем языке, иногда дело доходило и до рукоприкладства. Мне объясняли, что у них политические разногласия. Все они были политические беженцы. В то время в Греции правили «черные полковники» и мои греки все мечтали о том времени, когда сменится режим и они, коммунисты, смогут вернуться домой. Мужики, в основном, были нормальные, без закидонов, ко мне относились нормально, но скорее всего, равнодушно. Я был для них чужаком, да еще временным. Так и произошло. Выдержал я всего четыре месяца и уволился. Всерьез боялся, что сопьюсь. И перспектив ноль. Хотя в то время, перспектив для себя я не видел ни в одной сфере деятельности.

 

 

СТРАСТЬ

Все-таки одно увлечение, вернее страсть, у меня была, но она как-то не привязывалось ни к одной из жизненных дорог. Дело в том, что я болел мотоциклами. Иметь свое собственное средство передвижения, — не это ли мечта любого мальчишки. У меня были велики, «Орленок» — подростковый и «Спутник» полу гоночный, с переключателями передач, но с широкими шоссейными ободьями. Но мотоцикл, — это нечто иное. Тут не ты его, а он тебя несет по дороге. Велосипеды покупались после долгих семейных посиделок и выбивались почти боем, разными обещаниями и клятвами. Как воплотить мечту в жизнь? И мы с приятелем, у него была своя мечта, — магнитофон, нашли способ. В 9 классе три месяца   ходили по ночам на товарную станцию разгружать вагоны с углем. Было тяжело, но мы выдержали. В итоге искомые 50 рублей, кстати, первые деньги, заработанные мной, лежали в кармане. Именно столько стоил мотоцикл М-125, в простонародье «Кашка», который я присмотрел у одного знакомого чувака. Эту штуку назвать мотоциклом мог человек только с очень богатой фантазией. Была рама, два колеса, а все потроха, в разобранном состоянии, были свалены в два мешка. Человек клялся, что там находится все, до последней шайбы. Чел не обманул.

Полгода, каждый день я сначала читал книжки, разного рода инструкции по ремонту, затем перешел к сборке двигателя. Особенно пришлось повозиться с коробкой передач, регулировкой карбюратора, с различными прокладками, которые в большинстве своем пришлось вырубать самому из паронита, с поиском необходимых герметиков. Всему приходилось учиться на ходу: находить нужные съемники, работать со штангенциркулем. Помог мне постичь все премудрости слесарного дела мой бывший учитель труда из моей первой школы. Но оно того стоило: он, мотоцикл, сначала чихнул, потом завелся. И я еще пару недель, особенно не насилуя машину, доводил ее до ума. Покатался немного и решил, что надо двигаться дальше. Подкрасил, где мог, надраил до блеска и, особенно не надеясь, поехал на авто базар. Купили в первый же день за 120 рублей. Я стоял и смотрел, как он уезжает с деньгами в руках; радости не было, — одно опустошение. Прикипел я к этой маленькой машинке всем сердцем. Что дальше делать не знал. Денег было маловато.

Пришлось опять вернуться к знакомому делу, — таскать по ночам всякие грузы на товарной станции. Но долго это в этот раз не продлилось: мне повезло. Забирали в армию моего соседа, а у него была «Ява». Он ее продавал, но, видимо, с ценой не разобрался, слишком много просил. Три раза возил ее на базар, но возвращался ни с чем, то есть с мотоциклом. Он хотел триста рублей, но мы сговорились на двухстах пятидесяти. Но и их у меня не было. Было всего сто восемьдесят. Условились, что остальные я буду постепенно отдавать его родителям. Это была уже серьезная машина, и ее пришлось оформлять в Гаи. Но без «прав» номера не выдавали. Нужно было получать права. Вот с этим-то и была загвостка. Заключалась она в том, что нужно получить медсправку. Я знал, что не пройду глазника из-за моего дальтонизма, и уговорил одного моего приятеля из секции бокса, у него права уже были, пойти со мной и пройти вместо меня. Боксеры народ отчаянный. Риск, конечно, был, но для меня. Он бы в случае чего, смог бы просто убежать, — документы-то мои. А если бы я попался на подлоге, то прощай права, как тогда казалось, на всю жизнь. Медицинская комиссия тогда была при ГАИ и врачи  сообщали все сведения о дальтониках, ставя, таким образом, крест на последующих попытках получить права. У нас все получилось. Врач не заподозрил подвоха, да и в кабинете свет был притушен. Всех остальных врачей я прошел сам. И вот, вожделенная справка у меня на руках. Теоретический и практический экзамены были сданы без осечек. Даром, что ли я заранее прикупил ответы по теории правил движения. Их продавали «жучки» прямо возле здания ГАИ. Мусора отворачивались. Ну, уж что-что, а закручивать вензеля на мотоцикле я умел с и закрытыми глазами.

Правила дорожного движения тех времен значительно отличались от, ныне действующих правил. Например: приоритетом движения пользовались водители, находящиеся на «круге»; разрешен был поворот направо при красном сигнале светофора; не был запрещен обгон справа; не существовало восьмиугольного знака «Стоп» — это первое, что приходит в голову.

Одним словом, у меня были «права», я получил номерной знак и мог на законных основаниях рассекать по дорогам и весям Узбекистана.

Не буду больше заострять внимание на этой теме, скажу коротко: это был мой не последний мотоцикл. Долго они у меня не задерживались. Были с коляской и без, одно и двухцилиндровые, с баком между колен и мотороллеры.

 

ОСЕННИЕ ХЛОПОТЫ

Шел 1965 год. Жизнь в Ташкенте становилась все интереснее, город обретал только ему присущие краски. Мягкий климат, короткая зима, яркая весна, жаркое лето и долгая золотая осень. Настоящее вавилонское скопление дружно живущих людей, различных национальностей, — все это только способствовало той атмосфере праздника, которая царила в уже забывшем военное лихолетье городе.

Девушки старались одеваться из «Березки», — серия магазинов торговли на валюту и сертификаты «Внешпосылторга» открывшиеся в Москве, Ленинграде и Киеве. Отоваривали нашу молодежь и польские туристы, бойко предлагавшие импортные тряпки в гостиницах и на базарах города. Не зря потом поляков назовут мировыми спекулянтами. Результатам была яркая, красочная палитра красиво и модно одетых людей, фланирующих в субботние вечера по центру. Вошли в моду мини юбки. От женского пола было просто глаз не оторвать. Ребята дружно переоделись в нейлоновые рубашки и дакроновые блестящие костюмы. В дождливые дни весь город как бы обезличивался, — на всех были, в основном синего цвета, плащи болонья. На пляжах девушки стали носить раздельные купальники – бикини. Секретов больше не осталось. Жилось весело и сытно: на каждом углу можно было очень вкусно, что-нибудь перекусить. Слова дефицит в Ташкенте не существовало. Все знали, куда нужно обратиться за нужной вещью. Если в магазинах и отсутствовали какие-то продукты, то домашние холодильники ломились от обилия еды.

Но, чтобы весело жить, нужно много и успешно работать. У меня не получалось. Уволившись из слесарей-сантехников, я, по рекомендации папы, был принят в рабочие подсобного цеха при художественном комбинате. Работа была иногда тяжелая, но, в основном, нудная. Натягивали покрытую левкасом (особая грунтовка) бязь на подрамники 60 на 90 сантиметров. Нужно было забивать не до конца гвоздики, потом их загибать, прижимая материю к дереву, постоянно подтягивая бязь, чтобы не было морщин. За день нужно было подготовить сто подрамников. Когда нет сноровки, то по пальцам себе молотком — через раз. Сначала я выл от бессилия, потом приноровился. Но были и интересные вещи, которые запомнил на всю жизнь. Помню, готовились к приезду в Ташкент премьер-министра Индии Бахадура Шастри. Мне и моему напарнику Николаю поручили наклеивать его фотографию, разделенную на полутораметровые полосы на огромнейший фанерный щит, размером 18 на 24 метра. Клеили простым клейстером. Тайна успеха заключалась в том, что фотографию необходимо было сначала обильно смочить и пропитать водой с лицевой стороны, затем перевернуть, смазать клеем, опять перевернуть и клеить на фанерную основу, постоянно разглаживая, чтобы не образовывались воздушные пузыри. Попробуйте провернуть такую операцию с бумагой, длиной 18 метров и шириной полтора, и ее не порвать. У нас получилось. Потому до сих пор помню.

Зарабатывал я немного, прямо скажем, мало, — всего восемьдесят рублей в месяц. Но жил я дома на всем готовом и мне, худо-бедно, хватало. Поздней осенью, я распрощался со своим очередным мотоциклом и потерял так долго хранимую девственность. Это произошло настолько обыденно, грязновато, без любви и просто увлечения, что сейчас, даже вспоминать как-то неприятно. Поэтому здесь я лучше умолчу о том, как это все было. До этого я встречался с несколькими девушками, но дальше поцелуев и обнимашек дело не заходило. Причина была, видимо, в моей ненапористости, скорее робости, и бесперспективности, как потенциального жениха. Простой рабочий, скоро в армию. Что от него ждать? Да и особыми вешними данными я не мог похвастаться: среднего росточка, чуть полноватый. После занятий боксом, постоянной сгонки веса, мне стало трудновато удерживать себя в форме.

После скорой на руку медкомиссии, в военкомате нам объявили место и время сбора. 23 ноября зазвучали фанфары. Разбили нас на команды, построили и пешком через полгорода мы двинулись в сторону вокзала. Оказалось, что нашу команду отправляют в район Москвы, в полк связи. Постарался мой одноклассник Славка, у которого мать работала в райвоенкомате. Помогло и то, что школу я закончил с радиотехническим уклоном. Провожал меня один мой друг, — Толян, родителей я отговорил. На вокзале погрузили нас в обычный поезд. Мне досталось место боковое на третьей полке. Она была уже остальных, но спасало то, что там проходила труба отопления. Я за нее пристегивался солдатским ремнем (вовремя разжился еще дома у соседа) и было всегда тепло. Поезд, хоть и был обычный пассажирский, но плелся медленнее черепахи, даже товарняки нас обгоняли.

Вспоминается забавный случай. В Бузулуке мы стояли несколько минут, и один паренек из нашего вагона, побежал за спиртным. Его брат-близнец очень волновался, и не зря. Паренек не поспел к отходу состава. Думали, что он сел в другой вагон, но его не было. Офицерам, нас сопровождающим, это грозило приличными неприятностями. Мы помалкивали. Каково же было наше удивление и радость, когда мы увидели отставшего брата на перроне в Куйбышеве, куда мы добрались через девять часов. Он рассказал, что добирался на товарном вагоне, верхом на бревнах. Запомнился этот случай, еще потому, что у братьев была фамилия Хрущевы. Оба маленькие, полненькие, белобрысые.

Неудивительно, что до Москвы мы добрались только на восьмые сутки.

Выезжали из поздней осени, а приехали в настоящую зиму. На перроне Казанского вокзала шел снег, поземка и было очень холодно. Если бы не офицер с голубыми петлицами и крыльями на погонах, то нашу гоп-компанию, одетую в старье, в пиджачках с чужого плеча, все стриженные под ноль, запросто могли принять за этап зэков. Нас посадили на пригородную «электричку» и мы отмотали назад в восточном направлении около тридцати километров, до платформы «47 км». Там нас погрузили в покрытые брезентом грузовики и через восемь километров мы были на месте, которому предстояло стать нашим домом, как тогда казалось, на ближайшие три года. Стояла холодная декабрьская ночь. Вокруг был лес.

Like
Like Love Haha Wow Sad Angry

2 комментария

  • Ирина:

    Спасибо, интересно. Действительно, энергичный товарищ, поскольку и москвичи попасть в Алмазный фонд могли, как правило, только по заявке предприятия своего после проверки родни.

      [Цитировать]

  • Мих. Мачула:

    Точно не помню, как все произошло, давно это было, но в памяти всплывает (после Вашего комментария), что попал я туда при содействии генерала Голова — начальника ЦДКА, с которым в дружеских отношениях был руководитель бригады художников Коник Александр Миронович.

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.