Ссыльные русские писатели в Средней Азии: Федор Достоевский, Александр Солженицын Tашкентцы Искусство История

Автор Людмила САРАСКИНА.

Опубликовано в журнале «Восток Свыше», выпуск XXVI, 2012 год.

От редакции. 28-29 февраля нынешнего года в университете «Джамия милия исламия» (Дели, Индия) прошла конференция «Русский фактор в культуре Средней Азии», в которой приняли участие литераторы, музыковеды, киноведы из Индии, России, Казахстана, Кыргызстана и Узбекистана. Вниманию читателей ВС предлагается выступление известного российского литературоведа и критика, исследователя творчества Достоевского и Солженицына, Людмилы САРАСКИНОЙ.  Английский перевод доклада выйдет в материалах конференции, русский вариант любезно предоставлен автором для публикации в нашем журнале.

Средней Азией в России привычно называют Киргизию, Таджикистан, Туркмению, Узбекистан и Казахстан. Это та часть Центральной Азии, которая в XIX веке входила в состав Российской империи, а в ХХ веке – в состав СССР. В результате присоединения к России в Средней Азии прокладывали железные дороги, создавали предприятия для обработки сырья, добывали полезные ископаемые. Здесь было отменено рабство, прекращены межфеодальные войны. Началось серьезное всестороннее изучение географических условий и природных ресурсов. Народы Средней Азии вступили в общение с русским народом. Что это было за общение, и с какими русскими людьми сталкивалось местное население?

Часто русское присутствие в Средней Азии сравнивают с присутствием англичан в Индии. Необходимо, однако, подчеркнуть как минимум два отличия. Жители Индии не видели у себя англичан-простолюдинов. Из северной метрополии приезжали чиновники, администраторы, банкиры, фабриканты, купцы, военные, представители технической интеллигенции. Англичане не работали здесь батраками на плантациях или чернорабочими на фабриках. Это, в их представлении, дискредитировало бы систему британской колониальной политики. В тюрьмах Индии не томились уголовные преступники из Великобритании; Индия не была местом ссылки неугодных.

Политика России, кажется, не брала в расчет подобные соображения. В Среднюю Азию, как и на другие окраины империи, наряду с чиновниками, купцами и военными, приезжала и российская беднота. Нищие крестьяне из Воронежской, Харьковской, Рязанской, Владимирской и других губерний пытались купить участки земли и часто становились батраками у местных баев, разделяя участь местных же бедняков. Служба русского батрака у местного богатея ни у кого не вызывала удивления и не рассматривалась в России как подрыв внешней политики. Никто не задумывался над моральным впечатлением, которое может произвести подобная «экспансия». Приезжали в Среднюю Азию и рабочие из России – для работы на строительстве дорог, на хлопкоочистительных заводах и нефтяных промыслах. Особую категорию русских составляли политические ссыльные, осужденные за государственные и политические преступления и попадавшие в среднеазиатскую ссылку после нескольких лет каторги. Это произошло – на расстоянии ровно в сто лет – с двумя писателями: Ф.М. Достоевским в XIX веке и с А.И. Солженицыным в XX столетии. Кажется, в этом случае теория прогресса будто посмеялась над русской историей и русской литературой. Оба писателя были арестованы в сороковые годы, отбывали каторгу и ссылку в пятидесятые, даже реабилитировались «одновременно»: в 1856-м и в 1956-м, после смерти царствовавшего Николая I (1855) и правившего И.В. Сталина (1953). «Рифма» может показаться навязчивой, но таковы уж парадоксы русской жизни.

Итак, в 1854 году, после Омской каторги, Достоевский был направлен на службу рядовым в город Семипалатинск, расположенный по обоим берегам реки Иртыш в Восточном Казахстане. Город возник вокруг русской военной крепости, которая была построена в 1718 году в связи с указом Петра I о защите восточных земель и строительстве прииртышских укреплений. Название Семипалатной крепости происходит от семи буддистских (калмыцких) храмов, существовавших на этой территории в середине XVII века, но разрушенных в ходе частых казахско-джунгарских войн. В тот самый год, когда туда был доставлен Достоевский, Семипалатинск стал областным центром вновь организованной Cемипалатинской области. Здесь квартировал 7-й Сибирский линейный батальон, где Достоевского ожидала бессрочная солдатская служба.

Из Омска, места каторги Достоевского, до Семипалатинска – 700 с лишним верст на юго-юго-восток. Ссыльному полагался пеший этап. Но хлопоты омских друзей сделали благое дело: Достоевскому разрешили занять место на одной из двадцати подвод большого интендантского обоза с веревками и канатами. Дорога, как ее описывал барон А.Е. Врангель, молодой семипалатинский прокурор, который станет другом писателя, «шла прямая на юг вдоль Иртыша, голою необозримою Киргизскою степью. Нигде ни рощ, ни холмов не видно, – полное тоскливое однообразие природы. То там, то сям чернеют юрты киргизов, тянутся вереницы верблюдов, да изредка проскачет всадник»1.

Семипалатинск оказался захолустьем, затерянным в глухой степи близ китайской границы, и мало походил на город: одноэтажные бревенчатые домики, длинные глухие заборы, немощеные ночные улицы без фонарей, пять-шесть тысяч жителей вместе с воинским гарнизоном. Единственное каменное здание – Знаменский православный собор. Все остальное было деревянным: семь мечетей; большой меновой двор,

куда сходились караваны верблюдов и вьючных лошадей; казармы, казенный госпиталь, уездная школа, аптека, магазин галантерейных и хозяйственных мелочей. Книг нельзя было купить нигде – обыватели читали мало, подписчиков газет на весь город было едва ли больше десяти–пятнадцати, и к ним раз в неделю, когда прибывала почта, приходили знакомые, чтобы узнать о событиях в Крыму. Но и обстоятельствами Крымской войны, далекой от Сибири, здесь интересовались мало. Развлечений,

кроме карт и сплетен, в городе не было никаких; библиотеки тоже не было; фортепиано имелось одно на весь город. Линейный батальон располагался, как и все военные здания, включая гауптвахту и тюрьму, между казацкой и татарской слободами, в русской части города, где не росло ни деревца, ни кустика и был один сыпучий песок, поросший колючками.

Свой город местные жители называли «Семипроклятинском»… Для Достоевского Россия начиналась к западу от Уральского хребта, а здесь была Сибирь, место ссылки. Азиатский колорит города интересовал его, кажется, в последнюю очередь. Его общение ограничивалось сослуживцами по казарме, офицерами,

чиновниками, в чьих семейных домах он изредка бывал, русскими знакомыми. Трудно сказать, был ли он знаком с кем-нибудь из семипалатинцев-азиатов, – 60 его писем, написанных из Семипалатинска за пять лет пребывания там, не упоминают ни имен, ни названий, ни даже черточек быта: менее всего Достоевский чувствовал себя здесь этнографом, географом, краеведом. Вот единственное его описание Семипалатинска: «Климат здесь довольно здоров, – пишет он брату Михаилу Михайловичу по приезде на место. – Здесь уже начало киргизской степи. Город довольно большой и людный. Азиатов множество (казахи, киргизы, уйгуры, узбеки кажутся ему на одно лицо. – Л.С.). Степь открытая. Лето длинное и горячее, зима короче, чем в Тобольске и в Омске, но суровая. Растительности решительно никакой, ни деревца – чистая степь.

В нескольких верстах от города бор, на многие десятки, а может быть, и сотни верст. Здесь всё ель, сосна да ветла, других деревьев нету. Дичи тьма. Порядочно торгуют, но европейские предметы так дороги, что приступу нет. Когда-нибудь я напишу тебе о Семипалатинске подробнее. Это стоит того»2.

Однако обещания своего Достоевский так никогда и не выполнит и о Семипалатинске ничего больше не напишет. Детали местного колорита, кроме упоминаний о киргизских юртах на берегу Иртыша, единичны: татары-извозчики; китайцы, которые сожгли русскую факторию в Чугучаке – пограничном с Казахстаном городе, – а русский консул спасся бегством; краткое упоминание торговли («Здесь 150 купцов, но торговля азиатская. Европейским товаром, то есть панским, торгуют купца три, четыре. Привезут брак московских фабрик и продают за цену неимоверную…»3). Совершенно очевидно, что у Достоевского не было желания «великодушно узнавать край», какое было у барона Врангеля, которого потянула сюда страсть к наукам, к естественной истории, к путешествиям и охоте. Но Александр Егорович прибыл на службу добровольно, а для каторжанина Достоевского это была неволя, потому его обуревали совсем другие страсти и переживания, так что он остался очень далек от «азиатчины».

Солдатская жизнь его была жизнью бедняка среди бедняков. Около трех месяцев Достоевский жил в казарме, потом ему разрешили перебраться на частную квартиру – в комнату у русской солдатской вдовы, в древней бревенчатой избе, скривившейся на один бок, без фундамента, вросшей в землю, и без единого окна наружу. Комната, в которой жил Достоевский, была чрезвычайно низкая и темная; из убранства – постель, простой дощатый ящик вместо комода, за ситцевой перегородкой, и стол. Повсюду стаями бегали тараканы, а летом не давали покоя блохи. Но после каторжного острога и нар в солдатской казарме это была свобода, и он радовался уединению, блаженной возможности читать, писать и думать.

И все же яркие азиатские впечатления не миновали Достоевского: судьба подарит ему замечательное знакомство в лице Чокана Валиханова (1835–1865), казаха, которому суждено будет стать выдающимся историком, этнографом и фольклористом, офицером генерального штаба Российской армии, лихим разведчиком. По заданию Генштаба под видом простого купца Чокан Валиханов совершит путешествие с торговым караваном в неизвестный тогда русской и европейской науке Кашгар. Открытия, сделанные им, поставят молодого поручика в один ряд с самыми знаменитыми географами мира. Валиханов создаст первоклассные труды по географии, истории, этнографии, экономике, социологии Казахстана, сделает записи казахского фольклора, откроет для науки киргизский эпос «Манас» и станет первым художником своего народа.

Первыми учителями рисования у мальчика-казаха были русские военные топографы, подолгу жившие в крепости Кушмурун, резиденции султана Чингиса, отца Чокана. Ему нравилось смотреть, как они вычерчивают тушью дороги, реки, планы крепостей, штрихуют склоны гор, помечают расположение колодцев. Топографы приметили смышленого ребенка и вполне квалифицированно обучали его своей науке. Отец одобрил увлечение сына и стал брать его с собой на археологические раскопки, и там мальчик рисовал древнюю утварь, оружие, украшения, потом юрты, верблюдов, людей.

Прожив детские годы в русской крепости, общаясь с русскими гостями отца и с военными топографами, Чокан, имевший огромные способности к языкам, к двенадцати годам хорошо изъяснялся по-русски, так что смог поступить в Сибирский кадетский корпус, расположенный в Омске. По качеству учебной подготовки это был для азиатской части России свой Царскосельский лицей. Всесторонне образованный

инспектор корпуса И.В. Ждан-Пушкин, историк Гонсевский, географ Старков, учитель рисования Померанцев, учитель словесности Костылецкий благотворно повлияли на юношу. Ему открылись имена Пушкина и Низами, Гоголя и Фирдоуси. Летом на каникулах он собирал казахские песни и легенды, глубже постигал язык, на котором говорил с младенчества. И рядом с родной речью жил в его сознании русский литературный язык, на котором он говорил без ошибок и акцента. Валиханов стал блестящим учеником русской литературы, которая научила юного казаха чувствовать живую жизнь языка так, как ее чувствует природный русский человек.

В Омском кадетском корпусе Валиханов подружился с Григорием Потаниным, будущим географом, этнографом, ботаником, фольклористом, публицистом. Подростки мечтали посвятить свою жизнь путешествиям в глубины Азии и добраться до озера Кукунор – самого большого горного соленого озера Центральной Азии, которое китайцы называли «синее море». Они строили планы поехать в Петербург, в университет. Планы эти сбылись: Чокан поступит на восточный факультет, Григорий – на естественное отделение. Вдвоем они составят единого идеального путешественника. Чокан будет заниматься филологией восточных племен, Григорий – собирать коллекцию для Петербургского ботанического сада и для Зоологического музея Академии наук…

С Достоевским Валиханов познакомился в трудное для писателя время, когда тот только что вышел из Омского острога, гостил в доме дочери декабриста И.А. Анненкова Ольги Ивановны и ждал отправки в Семипалатинск, в бессрочную солдатскую службу. Валиханову было тогда всего девятнадцать лет, он успел окончить учебу, поступить в Сибирское линейное казачье войско и был назначен адъютантом командира Отдельного сибирского корпуса Г.Х. Гасфорта. Валиханову досталась и обязанность историографа Западной Сибири. Он получил доступ в одно из ценнейших хранилищ тайн русской политики в Азии – в Омский архив. Русский военный мундир Валиханов, как и многие другие исследователи новых земель, будет с честью носить всю свою короткую жизнь.

Служа адъютантом у генерал-губернатора, Чокан продолжал изучать историю, географию и экономику Киргизской степи и соседних стран. Молодой адъютант Валиханов к тому же нес бремя султанского рода. В 1854 году подполковник Чингис Валиханов, отец Чокана, получил должность советника Пограничного управления и перебрался на житье в Омск. Чингис Валиханов и Муса Чорманов (дядя Чокана) стали советниками русского начальства по всем вопросам, касавшимся Степи.

 (Далее формат после оцифровывания не исправлен, надеюсь, не повлияет на читабильность. ЕС)

Во время службы Чокана Валиханова адъютантом и произошло его знакомство с

Достоевским. Это знакомство перешло в тесную дружбу: они неоднократно будут

встречаться в Семипалатинске. Осенью 1855 года Валиханову исполнилось двадцать

лет. Благодаря ходатайству Гасфорта он был произведен в поручики. Чокан был луч-

ше, чем многие другие русские и европейские путешественники по Азии, подготов-

лен для исследования политического и социального устройства азиатских государств.

Будучи уроженцем Азии, он свободно чувствовал себя там, куда другие никогда бы не

получили доступа. Знание многих восточных языков и полученное им еще до корпу-

са домашнее образование делали для него близким и понятным духовный мир чело-

века Азии. Его художественные зарисовки как бы продолжали записи. Из топографи-

ческих работ Валиханова позже сложились точные карты, которыми могла пользо-

ваться русская и европейская наука.

По возвращении Валиханова в Семипалатинск произошла его встреча с Петром Пет-

ровичем Семеновым (Тян-Шанским), будущим знаменитым исследователем Азии. Во

время этой встречи Чокан как раз и предложил свой план: с торговым караваном под

видом купца отправиться в недоступный Кашгар. В своих воспоминаниях Семенов ска-

жет, что именно он дал совет генералу Гасфорту послать поручика Валиханова в раз-

ведку в Кашгар. А Валиханов уже работал над материалами, привезенными из экспе-

диции на Иссык-Куль, и начал очерки о киргизах: об истории народа-брата, о делении

на роды, о нравах и обычаях киргизов, о преданиях, легендах, песнях и сказках, переда-

ваемых из поколения в поколение. К тому времени поручик Валиханов стал действи-

тельным членом Императорского Русского географического общества – его приняли

на общем собрании 21 февраля 1857 года по рекомендации Семенова, написанной пос-

ле встречи в Семипалатинске. Казах Валиханов стал первым среди русских путешествен-

ников, кого благословил на научный подвиг П.П. Семенов-Тян-Шанский.

 

Но было еще одно сердечное благословение.

Цитирую одно из писем Достоевского Валиханову от 14 декабря 1856 года, – это от-

вет на письмо Чокана из Омска, в котором молодой офицер просит у ссыльного солдата

совета, какой дорогой ему идти дальше, остаться ли в Омске, где свирепствуют сплет-

ни и интриги, или уехать прочь. «Вы пишете так приветливо и ласково, что я как будто

увидел Вас снова перед собою. Вы пишете мне, что меня любите. А я Вам объявляю без

церемонии, что я в Вас влюбился. Я никогда и ни к кому, даже не исключая родного

брата, не чувствовал такого влечения как к Вам, и Бог знает как это сделалось. Тут бы

можно много сказать в объяснение, но чего Вас хвалить! Вы, верно, и без доказательств

верите моей искренности, дорогой мой Вали-хан, да если б на эту тему написать 10

книг, то ничего не напишешь: чувство и влечение дело необъяснимое…»4.

 

Достоевский делится с Валихановым сокровенными подробностями своей поезд-

ки в Кузнецк, к М.Д. Исаевой, своей будущей жене. «Я много говорил о Вас одной даме,

женщине умной, милой, с душою и сердцем, которая лучший друг мой. Я говорил ей о

Вас так много, что она полюбила Вас, никогда не видя, с моих слов, объясняя мне, что

я изобразил Вас самыми яркими красками… Вы спрашиваете совета: как поступить

Вам с Вашей службой и вообще с обстоятельствами. По-моему, вот что: не бросайте

заниматься. У Вас есть много материалов. Напишите статью о Степи. Ее напечатают

(помните, мы об этом говорили). Всего лучше, если б Вам удалось написать нечто

вроде своих “Записок” о степном быте, Вашем возрасте там и т. д. Это была бы но-

вость, которая заинтересовала бы всех… На Вас обратили бы внимание и в Омске и в

Петербурге. Материалами, которые у Вас есть, Вы бы заинтересовали собою Геогра-

фическое общество. Одним словом, и в Омске на Вас смотрели бы иначе. Тогда бы Вы

могли заинтересовать даже родных Ваших возможностью новой дороги для Вас… Лет

через 7, 8 Вы бы могли так устроить судьбу свою, что были бы необыкновенно полез-

ны своей родине. Например: не великая ли цель, не святое ли дело быть чуть ли не

первым из своих, который бы растолковал в России, что такое Степь, ее значение и

Ваш народ относительно России, и в то же время служить своей родине просвещен-

ным ходатайством за нее у русских. Вспомните, что Вы первый киргиз – образован-

ный по-европейски вполне. Судьба же Вас сделала вдобавок превосходнейшим чело-

веком, дав Вам и душу и сердце… Не смейтесь над моими утопическими соображени-

ями и гаданиями о судьбе Вашей, мой дорогой Вали-хан. Я так Вас люблю, что мечтал

о Вас и о судьбе Вашей по целым дням. Конечно, в мечтах я устраивал и лелеял судьбу

Вашу. Но среди мечтаний была одна действительность: это то, что Вы первый из Ва-

шего племени, достигший образования европейского. Уж один этот случай порази-

телен, и сознание о нем невольно налагает на Вас и обязанности. Трудно решить:

какой сделать Вам первый шаг. Но вот еще один совет (вообще) – менее загадывайте

и мечтайте и больше делайте: хоть с чего-нибудь да начните, хоть что-нибудь да сде-

лайте для расширения карьеры своей…»5.

 

В судьбе Чокана Валиханова все произошло как по-писаному.

Прибыв в Петербург после путешествия в Кашгар, Валиханов ощутил себя пред-

ставителем не только Степи, но и всей Азии. Он видел, что русская культура вполне

осознает свое духовное родство с Востоком. Именно в Петербурге он менее всего чув-

ствовал себя инородцем. Здесь оценили его заслуги по достоинству. «В воздаяние

отлично-усердной и ревностной службы состоящего по армейской кавалерии пору-

чика султана Чокана Валиханова, оказанной им при исполнении возложенного на

него осмотра некоторых из пограничных среднеазиатских владений, сопряженного

с усиленными трудами, лишениями и опасностями…» – он был произведен в штабс-

ротмистры и награжден орденом Святого Владимира.

 

В 1860-х годах Валиханов и Достоевский вновь встречаются в Петербурге. Ссылка

писателя окончена, ему возвращены гражданские права и разрешено проживать в

столице империи. Валиханов становится членом литературного кружка братьев До-

стоевских. О нем как о человеке большой душевной чистоты, обаятельного просто-

душия, глубокого ума, безграничной фантазии Достоевский писал в 1859 году свое-

му другу барону Врангелю: «Валиханов премилый и презамечательный человек. Он

член Географического общества… Я его очень люблю и очень им интересуюсь»6.

4 мая 1860 года в аудитории Русского географического общества Чокан Чингисо-

вич Валиханов сделал сообщение о своем путешествии в Кашгар. Его слушали гео-

графы, этнографы, естественники, историки, востоковеды. Среди слушателей нахо-

дились Достоевский и друзья Валиханова – Потанин и Ядринцев, сибирский публи-

цист, писатель и общественный деятель.

Сообщение легло в основу его «Очерков Джунгарии», опубликованных в «Запис-

ках Русского географического общества» в начале 1861 года. Там же были помещены

рисунки автора, а также подготовленная им карта. За штабс-ротмистром Валихано-

вым упрочилась слава отважного путешественника, открывшего европейской науке

тайны Средней Азии. Он вошел в круг помощников П.П. Семенова, участвовал в под-

готовке карт Средней Азии и Туркестана.

 

В марте 1860 года на заседании Литературного фонда Достоевский выступил с

предложением принять Валиханова в члены «Общества для пособия нуждающимся

литераторам и ученым». Они переписывались, когда Валиханов уехал из Петербурга

в Степь. Оттуда он писал Достоевскому, что готов сделаться султаном, чтобы принес-

ти пользу соотечественникам, защитить их от произвола чиновников и деспотизма

богатых киргизов. Валиханов просил Достоевского дать этому обстоятельству боль-

ше гласности, рассказать о событиях в Степи всем друзьям и знакомым, чтобы изве-

стие разошлось по городу. Валиханов интересовался почвенничеством, пытался ра-

зобраться в сути того направления, которое избрали братья Достоевские для журна-

ла «Время».

Достоевский помнил Валиханова, умершего молодым от злой чахотки, долгие годы.

Обаятельный образ талантливого казаха был в памяти Достоевского, когда он думал

о центральном персонаже своего романа «Подросток» Андрее Версилове. В записях к

«Подростку» есть примечательная строчка: «Страшное простодушие, Валиханов, оба-

яние»7.

Валиханов не был забыт в России. В 1904 году вышли в свет его «Сочинения» под

редакцией востоковеда профессора Н.И. Веселовского и с его предисловием: «Как

блестящий метеор, промелькнул над нивой востоковедения потомок киргизских ха-

нов и в то же время офицер русской армии Чокан Чингисович Валиханов. Русские

ориенталисты единогласно признали в лице его феноменальное явление и ожидали

от него великих и важных откровений о судьбе тюркских народов, но преждевремен-

ная кончина Чокана лишила нас этих надежд»8.

И все же он успел исполнить пророчество Достоевского – объяснить многоязыкой

России, что такое Степь и ее кочевой народ, открыть всему миру жизнь казахов, их

прошлое, их настоящее, их мечты о будущем…

В Семипалатинске около Литературно-мемориального музея Ф.М. Достоевского в

1977 году был установлен парный бронзовый памятник «Ч. Валиханов и Ф.М. Досто-

евский» работы скульптора Д.Т. Элкабидзе. В 1934 году в городе был создан Русский

театр драмы имени Ф.М. Достоевского.

 

Подчеркивая близость русского и казахского народов, Валиханов писал: «Мы… свя-

заны с русскими историческим и даже кровным родством»9. Он размышлял о судь-

бах миллионов людей – казахов, «которые считают себя братьями русских по отече-

ству и поступили в русское подданство добровольно…»10. Народы Средней Азии ви-

дели в русских не только царских сатрапов, не только чиновников-взяточников, но

могли близко познакомиться с представителями культурной России, деятельность

которых способствовала укреплению взаимопонимания между народами империи.

 

Ровно через сто лет картина повторилась. Снова арест, снова тюрьма, каторга, ссыл-

ка. Только речь идет уже о другом писателе – А.И. Солженицыне, обвиненном в госу-

дарственном преступлении: слишком откровенные мысли содержались в его пись-

мах к университетскому приятелю, который воевал на соседнем фронте.

Теперь карта СССР вся покрыта лагпунктами разных категорий, и Средняя Азия

отнюдь не исключение. Режим ссылки жестче, сроки длиннее, отношение к ссыльно-

му лишено всякого либерализма.

После восьми лет тюрем и лагерей (последнее место заключения был Экибастузс-

кий каторжный лагерь в Северном Казахстане) А.И. Солженицына направляют в ссыл-

ку. Куда его везут, он не знал до конца этапа. Местом ссылки поначалу определили

город Джамбул, областной центр на юге Казахстана, возле границы с Киргизией. Од-

нако знакомство с древнейшим городом Семиречья, одним из пунктов северной вет-

ви Великого Шелкового пути, началось совсем не с памятников средневековья, а с

местной тюрьмы. Именно здесь Солженицын получил новый приговор, узнав, что

ему предстоит ссылка навечно в Коктерекский район Джамбульской области под глас-

ный надзор районного МГБ. В случае самовольного отъезда за пределы района он

будет осужден на новый срок – двадцать лет каторжных работ.

 

Кок-Терек («зеленый тополь») оказался аулом с саманными мазанками; здесь был

раймаг, чайная, амбулатория, почта, райисполком и райком, дом культуры и школа-

десятилетка. Первый день ссылки пришелся на 5 марта 1953 года – день смерти Ста-

лина. Солженицын увидел на центральной площади аула, где на фонаре висело ра-

дио, скорбные лица, рыдающих учительниц, услышал их слова: «Как теперь жить…»

Его охватила жалость, смешанная с презрением, к бессмысленной Азии, к обманутым

простолюдинам, скорбящим по рябому тирану, будто это погиб сам Великий Могол.

Солженицын же чувствовал только огромную ненависть к диктатору («единствен-

ный, кого я ненавидел»11, – напишет он тогда же в стихотворении «Пятое марта»),

ускользнувшему от русской мести. И вот судьба посылает вместо суда над тираном –

глубокий траур, и страна рыдает в беспамятстве…

Брать на работу в школу политического ссыльного, даже и с высшим математи-

ческим образованием, местные власти боялись, так что месяц он был безработным.

И все же взяли. День, когда Солженицын, преподаватель математики и физики сред-

ней школы им. Кирова села Берлик (советское название Кок-Терека, в честь колхоз-

ной системы, означающее «объединение»), вошел в класс и взял в руки мел, стал для

него истинным днем освобождения, возвратом гражданства.

Счастье – состояние заразительное. Несомненно, оно передавалось тем, кого он

учил. Дети из ссыльных семей (немцы, украинцы, корейцы, греки), сознававшие свое

угнетенное положение, жадно учились – это был их единственный шанс выйти в люди,

получить образование и профессию. Дети-казахи, не избалованные науками, тоже

впивались в учение. Солженицын вспоминал: «При таком ребячьем восприятии я в

Кок-Тереке захлебнулся преподаванием и три года (а может быть, много бы еще лет)

был счастлив даже им одним. Мне не хватало часов расписания, чтоб исправить и

восполнить недоданное им раньше, я назначал им вечерние дополнительные заня-

тия, кружки, полевые занятия, астрономические наблюдения, – и они являлись с та-

кой дружностью и азартом, как не ходили в кино. Мне дали и классное руководство,

да ещё в чисто казахском классе, но и оно мне почти нравилось»12.

 

Через пятьдесят шесть лет ученик этого класса Б. Скоков вспомнит своего классно-

го руководителя и пришлет ему письмо-отчет о себе и одноклассниках, окончивших в

1955 году школу им. Кирова. «Помню чисто бритое Ваше лицо, мягкие падающие воло-

сы, Вашу бодрую походку… Я учился у Вас три года, прошли мы с Вами все фундамен-

тальные предметы, все 300 задач из учебника Худобина. Мне, Вашему ученику, кото-

рый получал тройки и четверки по математике, удалось получить отличные оценки

при поступлении в Новосибирский институт торговли и с отличием его окончить. Ваш

труд, затраченный на нас, не пропал даром, и мы до сих пор вспоминаем Вас с благо-

дарностью. Я больше не встречал ни в учебе, ни в жизни человека более честного, тру-

долюбивого, знающего все на свете. Я помню Ваши слова на выпускном вечере, когда

мы восхищались Вашим знанием математики, тогда Вы сказали: “Ребята, я знаю лучше

русский язык и литературу”. Мы убедились в этом, когда вышла в свет книга “Один

день Ивана Денисовича”… После этого я был свидетелем всей Вашей дальнейшей жиз-

ни… Весь казахстанский народ, казахи, Ваши ученики Вас помнят, ценят и уважают»13.

«У Александра Исаевича, – вспоминает другой его ученик, С. Кожаназар, ставший

учителем математики, – была исключительно своеобразная манера ведения урока:

чистейшая русская речь и разносторонняя эрудиция держали нас под гипнозом это-

го сложного предмета. Широким шагом он устремлялся к столу, принимал стойку

“смирно” и произносил: “Здорoво, орлы!”. Я шел по его стопам, учил детей заниматься

самовоспитанием. Уроки Солженицына стали для меня стандартом мастерства. Если

мой Учитель озабочен судьбой своей страны, то я работаю над национальной идеей

консолидации народов Казахстана. Почти полвека Александр Исаевич, как маяк в

океане, помогает мне плыть по морям жизни»14 (2004).

 

А сам учитель, упоенный счастьем дышать школьным воздухом, напишет спустя

годы: «Всё светлое было ограничено классными дверьми и звонком»15. За порогом

класса, в учительской, в кабинетах начальства царила привычная тягомотина: ссыль-

ные педагоги (здесь их было немало) трепетали перед директором и инспекторами

районо, а те требовали повышения успеваемости; оценки завышались, неучи-выпуск-

ники «за барана» попадали в вузы и неучами же возвращались обратно. Школа таила

немало ловушек, облагала поборами и повинностями. На каждом шагу творилось без-

законие, идущее об руку с невежеством; машина «скорой помощи» развозила по квар-

тирам начальства муку и сливочное масло; партиец-экстерник мог явиться к учите-

лю ночью со шкуркой каракуля – гонорар за желанную тройку на экзамене. «Только

при справедливых оценках могли у меня ребята учиться охотно, и я ставил их, не

считаясь с секретарями райкома»16, – писал Солженицын. И только твердость чело-

века, сумевшего себя поставить, давала шанс продержаться.

 

Он – продержался. Не имея паспорта, жилья, имущества, свободы передвижения

(ссылка замыкала круг в 50 километров), родных, любимой женщины рядом, он пи-

сал о счастье: «Никогда я, кажется, так хорошо не жил»17. «Он сразу покорял своим

внутренним обаянием, эрудированностью, всесторонней образованностью, и особен-

но в литературе, что меня всегда изумляло, – пишет Т.Д. Лызлова, попавшая в Кокте-

рекскую школу в 1952 году, после Ярославского педагогического училища. – Все дети

в нашей школе были влюблены в математику и в Солженицына. Дети не очень хоро-

шо владели русским языком. И вот им преподают математику на русском. И как! И

они великолепно ее усваивают. И легко пишут всякие замысловатые формулы, и бе-

гают стайкой за своим учителем, который ходит по поселку в поношенных ботинках

и таких же поношенных брюках. И никто не обращает внимания, что у него всего,

почитай, две рубашки, одна в желтую полосочку, другая – белая, единственная белая,

с прохудившимся воротником, который некому заштопать… Он для нас был одино-

кий мужчина, очень притягательный. И девушки им увлекались. Он не хотел жить

“впрохолость”. Но что он мог предложить будущей жене?.. Он жил по закону, который

сам сотворил для себя в то время: “Сердце сжать… И ничего не ждать от будущего –

лучшего… Вечно – так вечно…”«18 (1994).

Работа увлекала; он наверстывал то, что было оборвано войной, и сознавал, что

преподавание – его родная стихия. Вел в двух десятых и в двух девятых классах мате-

матику, физику, астрономию, имел свыше 30 часов в неделю, почти две ставки. Шко-

ла отнимала весь день, оставляя для писательства вечер и ночь.

 

В ссылке он тяжело заболел – дала знать о себе старая опухоль, удаленная в лагер-

ной больничке в Экибастузе. Но ссылка его и спасла. Местный доктор, грек Антаки,

обнаружив у больного метастазы, решительно порекомендовал ехать в Ташкент: там

опытные врачи и эффективные методики. Антаки подсказал еще одну идею – ехать

на север Киргизии, в областной город Талас, оттуда в село Иваново-Алексеевское, к

старику Кременцову, поселенцу столыпинского времени, за иссык-кульским корнем.

В областной комендатуре дали разрешение. Александр Исаевич съездил и вернулся

с большой порцией сухого корня. И даже раздобыл готовую настойку у другого ста-

рика, заведующего партийной больницей в Джамбуле.

«Я пошел к нему рано-рано утром на прием, хотел уточнить, как настаивать ко-

рень, а он согласился дать мне, по моей просьбе, готовую настойку. Я сказал ему, что

мне обязательно нужно еще немножко пожить, хоть пару месяцев. “Зачем?” – спра-

шивает старик. Я говорю: “У меня будет научная работа по языку”«19.

Оба старика, давшие больному ядовитое и опасное снадобье и само дикое корне-

вище, похожее на женьшень, но совсем не женьшень, по всей видимости, спасли его.

 

В Ташкенте его поместили в онкологическую клинику. Много лет спустя о тех днях

вспоминала Ирина Емельяновна Мейке, врач, которая будет лечить Солженицына:

«В одно из дежурств медицинская сестра мне сказала, что поступил тяжелый боль-

ной и лежит он, как все наши больные, которым негде было остановиться. А очереди

ждали под дождем, где угодно. Вечером они собирались в маленьком вестибюльчи-

ке. И там ночевали на полу или на скамейках – послевоенное время, убожество сплош-

ное. Я вышла как дежурный врач посмотреть, какие у меня там больные еще не за-

численные в наше отделение, и увидела этого тяжелого больного, о котором мне го-

ворили. Это был относительно молодой человек (тридцати пяти лет – это потом я

узнала). Высокого роста. В такой заплатанной шинельке, рюкзачок какой-то малень-

кий, военный, весь тоже заплатанный. Ну, и, свернувшись, он лежал на полу. Шел силь-

ный дождь, он весь промок. И мне как-то захотелось улучшить его положение. Ска-

мейки все заняты, а в нашем рентгеновском коридоре, который был закрыт для по-

сторонних, тоже были скамейки. Я распорядилась, чтобы его туда поместили и дали

какой-то матрасик из нашего отделения. Он мне показал документ, что он ссыльный,

приехал из Казахстана и находится под наблюдением МГБ. И вот этот МГБ ему дал

разрешение только на 24 часа, хотя дорога длинная. Поэтому он сказал: “Я никуда не

уйду, что хотите со мной, то и делайте”. А у него боли были сильные – живот был

“нафарширован” опухолями, и конечно, он был тяжелый»20.

 

История болезни, тяготы лечения в тринадцатом корпусе ташкентского онколо-

гического диспансера и чудо исцеления преобразятся в рассказ «Правая кисть» и по-

весть «Раковый корпус», через шесть и одиннадцать лет. Но замысел повести вспых-

нет еще летом 1954-го, в Ташкенте, когда Солженицын проходил повторный курс

лечения, уже с надеждой на жизнь, понимая, что воскресает и выздоравливает. А ведь

начиналось лечение, из-за большой запущенности процесса, крайне трудно. «Боль-

шая плотная опухоль в брюшной полости, резко болезненная при пальпации» не ос-

тавляла сомнений в диагнозе: метастазы в лимфоузлы брюшины после операции

семиномы. Больному назначили лучевую терапию на рентгеновском аппарате, вы-

делив (при тщательном укрытии здоровых участков просвинцованной резиной) не-

сколько полей облучения: послеоперационный рубец, средостение, брюшную и по-

ясничную области, а также участок под левой ключицей.

 

Выписка из истории болезни: «Больной получил общеукрепляющее лечение, до-

полнительное питание, гемотрансфузию и химиотерапию (эмбихин). Опухоль чув-

ствительна к рентгеновскому облучению и быстро уменьшилась в размере. При по-

вторном поступлении опухоль почти не прощупывалась. Лечение оказало хороший

непосредственный и отличный отдаленный результат. Реакция опухоли на облуче-

ние подтверждала диагноз метастаз семиномы. Рецидива метастазов не было. Облу-

чение больного Солженицына было строго локальным, без повреждений участков

кожи, тем более прилегающих к ним»21.

 

Лаконичная медицинская выписка не могла, конечно, отразить ни ночных стра-

хов, ни тягостных мыслей, ни головокружения, ни тяжелой тошноты от двух ежед-

невных двадцатиминутных сеансов рентгена, при которой можно было лежать только

в одном положении – навзничь, без подушки, приподняв ноги и низко опустив, све-

сив голову с койки. От тошноты помогали огурцы и квашеная капуста, да где ж их

было взять? Больного не навещали, передач не носили: лишь сам, когда мог, проби-

рался на ташкентский базар в подпоясанном больничном халате и покупал соленья.

«Мне выздоравливать было почти что и не для чего; у тридцатипятилетнего, у меня

не было во всем мире никого родного в ту весну. Еще не было у меня – паспорта, и

если б я теперь выздоровел, то надо было мне покинуть эту зелень, эту многоплод-

ную сторону – и возвращаться к себе в пустыню, куда я был сослан навечно, под глас-

ный надзор, с отметками каждые две недели, и откуда комендатура долго не удабри-

валась меня и умирающего выпустить на лечение»22.

 

Но украдкой от врачей он продолжал лечиться секретным средством – настойкой

из иссык-кульского корня, к которому официальные доктора относились как к тем-

ному суеверию и игре со смертью. «Что-то есть благородное в лечении сильным ядом:

яд не притворяется невинным лекарством и говорит: я – яд! берегись! или – или!» К

корню добавил чагу, спорил с докторами (те никак не хотели разъяснять больному

свои методики), отказывался от гормонального лечения, подозревая, что повышен-

ными дозами рентгена врачи просто перестраховываются. «Он трудно принимал ле-

чение, – вспоминала И.Е. Мейке, – он нас измучивал тем, что не хочет больше лечить-

ся. И всё, что я могла, я действительно для него делала. Выписывала дополнитель-

ное питание – сливочное масло, молоко… И это ему как-то помогало, да и сам процесс

лечения шел успешно»23.

 

Уже через три-четыре дня после рентгенотерапии боли прекратились, опухоль

помягчела, перестала давить. А после двенадцати сеансов – больной вернулся к жиз-

ни и хорошему настроению, ел, ходил, писал вдохновенные письма в Кок-Терек, ссыль-

ному доктору Н.И. Зубову, своему другу. Бросил курить после одиннадцати лет куре-

ния, теперь уже как будто совсем и навсегда. Весна 1954 года дала основание вос-

кликнуть: «отвалилась болезнь»24. «Я был жалок. Исхудалое лицо мое несло на себе

пережитое – морщины лагерной вынужденной угрюмости, пепельную мертвизну

задубенелой кожи, недавнее отравление ядами болезни и ядами лекарств, от чего к

цвету щек добавилась еще и зелень. От охранительной привычки подчиняться и пря-

таться спина моя была пригорблена. Полосатая шутовская курточка едва доходила

мне до живота, полосатые брюки кончались выше щиколоток, из тупоносых лагер-

ных кирзовых ботинок вывешивались уголки портянок, коричневых от времени»25.

Таким казался себе Солженицын той памятной весной, но эта видимость не имела

никакого отношения к сущности вещей. Ощущение вернувшейся жизни, с которой

он почти что простился, было ослепительным. И хотя эта жизнь не сулила общепо-

нятных благ, имелись иные ни с чем не сравнимые радости: «право переступать по

земле, не ожидая команды; право побыть одному; право смотреть на звезды, не зас-

лепленные фонарями зоны; право тушить на ночь свет и спать в темноте; право бро-

сать письма в почтовый ящик; право отдыхать в воскресенье, право купаться в реке…

Да много, много еще было таких прав. Право разговаривать с женщинами. Все эти

неисчислимые права возвращало ему выздоровление»26.

 

Благодаря чудесному излечению Солженицын будет неоднократно повторять: моя

Прекрасная Ссылка. Эпоха Прекрасной Ссылки – это два года после выздоровления,

когда ссыльный пребывал в блаженном, приподнятом настроении. Он испытывал

постоянное счастье от уроков и учеников, от своего писания (пусть по часу в день), от

того, что весь 1955 год писал «Круг первый», роман о Марфинской шарашке; от доми-

ка, арыка за калиткой, свежего степного ветерка; от спанья на воздухе; от приемника

с короткими волнами, купленного ради музыки и вольного слова.

 

Солженицын оставил память о себе даже у местного начальства.

В характеристике, составленной заведующим районо, отмечались большие педаго-

гические способности Солженицына, умеющего «увлечь учащихся своим предметом и

добиться у них прочных знаний»; подчеркивалось его успешное руководство район-

ным методическим объединением и школьным кружком прикладной математики и

геодезии; положительно говорилось о выступлениях педагога на областных педагоги-

ческих чтениях в Джамбуле и в школьном лектории – на темы о строении Вселенной,

строении атомного ядра, ядерных реакторах, искусственных радиоактивных изотопах.

Через два месяца после ХХ съезда, в апреле 1956-го, ссылка для осужденных по 58-й

статье была упразднена. Вечность Коктерекского сидения продлилась, таким обра-

зом, три года. Солженицын получил справку о том, что освобождается от дальнейше-

го отбытия ссылки со снятием судимости и как полноправный гражданин СССР име-

ет право получить паспорт. Снятие ссылки и судимости означало, что государство

простило бывшего заключенного, и теперь ему предстояло настаивать на реабили-

тации, то есть на своей изначальной невиновности.

«Как хорошо казалось нам наше ссыльное место, пока было неизбежно-безвыход-

ным, уж как мы его полюбили! и как потоскливело оно, когда появился дар свободы,

и все уезжали, уезжали»27.

 

Спустя год он напишет про свою ссылку тепло и благодарно: «Кок-Терек, который

только тем и был для меня хорош, что не существовал, пока я там жил, – сейчас ста-

новится для меня симпатичным сам по себе и – главная ирония – лишь постольку,

поскольку я там не остался. Три года, прожитые там, становятся в моей жизни каки-

ми-то уникальными и милыми».

Еще через полвека он скажет: «Для меня это было величайшее испытание, и вели-

чайшее сочетание боли, мучения и счастья. Счастья от моего творчества, мучения от

того, что не мог ни жениться, ни сходиться ни с какой женщиной, потому что тайну

свою я берег превыше всего. И несмотря на то, что это был такой трудный период и

еще на него наложились болезни, у меня осталось впечатление, что Кок-Терек был

второй юностью моей жизни. Я рисую его для себя необычайно возвышенно, гор-

жусь им, я там оставил сердце, хотя не сошелся ни с кем, а только писал. Впервые

после лагеря я там писал, и много написал, и это составило мое счастье»28.

Так Казахстан стал для Солженицына местом Прекрасной Ссылки, а Узбекистан –

местом чудесного излечения от смертельной болезни. Два навеки родных и благо-

словенных уголка Средней Азии.

 

 

1 Врангель А.Е. Мои воспоминания о Ф.М. Достоевском

в Сибири. 1854–1856 гг. – СПб., 1912. – С. 15.

2 Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т.

– Л.: Наука, 1972–1990. – Т. 28, кн. 2. 1985. – С. 178–179.

3 Там же. – С. 290.

4 Там же. – С. 248.

5 Там же. – С. 249–250.

6 Там же. – С. 371.

7 Там же. – Т. 16. 1976. – С. 43.

8 Веселовский Н.И. Метеор // Валиханов Ч. Собр. соч.: В

5 т. – Алма-Ата: Изд-во Академии наук КазССР. – Т. 1.

  1. – С. 111.

9 Валиханов Ч. Сочинения. – СПб., 1959. – С. 194.

10 Там же. – С. 222.

11 Солженицын А. Пятое марта // Солженицын А. Проте-

ревши глаза. – М.: Наш дом — L’Age d’Homme. 1999. – С.

201.

12 Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. Часть 6. Глава 6 //

Солженицын А. Собр. соч.: В 9 т. – М.: Терра, 1999–2005. –

Т. 6. 2000. – С. 442.

13 См.: Сараскина Л. Солженицын. – М.: Молодая гвар-

дия. 2009. – С. 394.

П Р И М Е Ч А Н И Я

14 Там же.

15 Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. Часть 6. Глава 6 //

Солженицын А. Собр. соч.: В 9 т. – Указ. изд. – Т. 6. 2000. –

С. 442.

16 Там же. – С. 443.

17 Там же. – С. 451.

18 См.: Сараскина Л. Солженицын. – Указ. изд. – С. 395.

19 Там же. – С. 399.

20 Там же. – С. 401.

21 Там же. – С. 402.

22 Солженицын А. Правая кисть // Солженицын А. Собр.

соч.: В 9 т. Т. 1. – Указ. изд. – С. 160.

23 См.: Сараскина Л. Солженицын. – Указ. изд. – С. 403.

24 Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. Часть 6. Глава 6 //

Солженицын А. Собр. соч.: В 9 т. Т. 6. – Указ. изд. – С. 452.

25 Солженицын А. Правая кисть // Солженицын А. Собр.

соч.: В 9 т. Т. 1. – Указ. изд. – С. 163.

26 Солженицын А. Раковый корпус. Часть 2. Глава 22 // Сол-

женицын А. Собр. соч.: В 9 т. Т. 3. – Указ. изд. – С. 286–287.

27 Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. Пятое до-

полнение. Н.И. Зубов. – М.: Согласие, 1996. – С. 409.

28 См.:

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.