Туркестанский конквистадор: взлеты и падения генерала Черняева. Окончание История

Автор Бахтияр БАБАДЖАНОВ.

Начало в Восток Свыше вып. XXVII (июнь–сентябрь 2012 г.)

Русский генерал на страже шариата

Наиболее противоречивые оценки деятельности М.Г. Черняева касаются его «исламской политики» как в самом начале «туркестанской карьеры» в качестве военного губернатора нового края (1866), так и после назначения его генерал-губернатором Туркестана (1882). Знаменитый эксперт по исламу в Туркестане, миссионер казанской школы Н.П. Остроумов открыто писал, что Черняев без особого почтения относился к «православной вере и культуре», не заботился о делах церкви, охотно жертвуя деньги на строительство мечетей или медресе, предпочитая больше общаться с «туземными богословами», чем справляться о делах церкви в Ташкенте1. Об особом почтении «мусульман Ташкента» к генералу Черняеву, в особенности за его исключительную веротерпимость, писали многие газеты того времени. Между тем, сотни тысяч его почитателей в России и особенно на Балканах присылали «адреса» на его имя с десятками и даже тысячами подписей, называя Черняева самым знаменитым предводителем борьбы «против последнего оплота ислама в Европе» (т.е. Турции). Его участие в Сербской войне (1874–76 гг.) воспринималось на Балканах и в России как «поход за православную веру против ислама»2. Сам Черняев охотно поддерживал такие толки. Еще раньше, в своих передовых статьях в «Русской мысли» (где он был главным редактором), он писал, что столкновения Турции и России со времен Петра I следует рассматривать как миссию русских по освобождению христиан, рассуждал об упущенных возможностях «водрузить крест на Святой Софии», покончить с владычеством Турции3. Да и первым зданием, которое он приказал возвести в только что завоеванном Ташкенте, была православная церковь, в основание которой он сам заложил первый кирпич4. Автор его биографии приходит к выводу, что для Черняева «краеугольными камнями государственности России были православие, u1089 самодержавие и народность», а в оценке международных отношений на Балканах генерал оставался панславянистом5. *

Обилие противоречивой пропагандистской, идеологической или конфессиональной риторики и мифов в работах биографов и современников Черняева и одновременно частая критика в его адрес за «предательство интересов православных славян» не должны вводить в заблуждение. Его можно назвать не самым типичным представителем славянофилов или русофилов, некоторые из которых в особых условиях могли быть вполне веротерпимы. Именно в таких «особых условиях» оказался Черняев во время военных кампаний на Кавказе и особенно в Средней Азии, когда ему пришлось управлять новыми подданными империи. В начале своей туркестанской карьеры Черняев признавался в частных письмах, что одно дело завоевание и совсем другое – «управление инородцами», веру которых он привык воспринимать как чуждую и даже враждебную6. Однако он довольно быстро справился с конфессиональными фобиями и научился адаптироваться к условиям, когда управление завоеванными территориями требовало более гибких подходов и стратегий. Первый опыт «столкновения» с обычаями «туземцев» и затем попыток осторожного сочетания «их магометанских законов с законами империи» Черняев получил еще при взятии Аулие-ата, точнее, когда приступил к «водворению в нем порядка». Много позже, изучив все документы и переписку того времени, российский военный историк А.Г. Серебренников написал, что Черняеву удалось вполне «замирить город не силой, а введением основ самоуправления и полного невмешательства в религиозные дела». В основе этого самоуправления Черняев предпочел увидеть (видимо, не без подсказки своих советников из мусульман) Совет из семи авторитетных аксакалов (старейшин), которых назначал бек, тоже, в свою очередь, избранный горожанами и утвержденный военным губернатором. Они не только управляли городскими делами, но и вершили суд. Поначалу Черняев совершенно отказался чтото менять в формах наказания, которые здесь были заведены издавна (отсечение рук за воровство, смертная казнь за рецидивы или более тяжкие преступления)7. Позже он назначает комендантом Аулие-ата полковника Богацевича и настаивает, чтобы русские войска «не делали никаких обид» местным жителям, не лезли в их огороды, сады, отгоняли грабителей скота, вели патрулирование города и окрестностей с местными «джигитами» и т.п. Взаимные обязательства между горожанами и российскими войсками были зафиксированы на бумаге и получили временную силу8. Примерно такие же распоряжения по «управлению» Черняев успел сделать и в Чимкенте. После завоевания Ташкента он в полной мере осуществил свои идеи относительно форм «местного самоуправления» и свое понимание конфессиональной политики на окраине Российской империи. В письме полковнику Полторацкому* (от 15 августа 1865 г.) он не без гордости писал, как о своей гениальной находке, об оптимальном решении вопроса «управления вновь завоеванным краем», используя, например, «превосходное устройство здешней полиции» (то есть службу миршабов), и о том, что сумел установить полную безопасность в городе.

* Полторацкий Владимир Александрович. С 1 декабря 1863 г. являлся начальником Азиатского отделения Главного управления Генерального штаба (позже заведующим Азиатскими делами Штаба).

Он добавил, что использует «избираемых народом лиц не только в общественные должности, но и на духовные места». «Так, – продолжает Черняев, – недавно улемы привели мне избранного ими на должность Ахуна (вроде нашего архиерея) и кази-калана и просили дать ему свидетельство, что он утверждается мною»9. Такое свидетельство он действительно выдал. Наряду с введенными формами местного самоуправления, уникальной можно u1087 признать и конфессиональную политику Черняева. Генерал вел себя не как завоеватель (причем из «неверных»), а как «устроитель шариатской политики», как его назвал Г. Федоров. Он не просто сохраняет «старые религиозные порядки» (как часто писали о нем в газетах), но настаивает на укреплении «магометанского закона». Одним из первых документов, в котором М.Г. Черняев и, очевидно, его ближайшие советники из мусульман предприняли попытку «укрепить шариат», стало «Обращение к гражданам мусульманам» г. Ташкента и Ташкентской области, которое скреплено его печатью (о «мусульманских печатях» Черняева см. ниже).

В современных публикациях чаще всего используется русский перевод этого документа, тогда как оригинал написан на чагатайском/узбекском языке буквально через две недели после завоевания Ташкента10. Однако, в сравнении с оригиналом, в русском переводе допущены сокращения и искажения смысла. Поэтому я приведу здесь полный и более корректный перевод этого документа, в котором постарался максимально сохранить особенности стилистики, религиозную риторику (которой в русском варианте документа почти нет), официальные штампы, включая форму передачи имен и должностей.

Перевод текста «Обращения» к ташкентцам: «В дату тысяча двести восемьдесят второго года [хиджры] шестого числа месяца сафар в пятничный день11 по велению Великого12 Белого падишаха Александра13, мы – [Военный] губернатор Черняев14 обращаемся к вам с такими словами. О, жители Ташкента! Вершите свои дела, не отступая ни в коем случае ни на йоту от повелений Благословенного и Всевышнего Аллаха и разъясняющего религию (пророка) Мухаммада – благословление и приветствие Аллаха ему и всей его семье! – а также не отступая от предписаний почитаемого шари‘ата Пророка и его сподвижников – благословление и приветствие им! Исполняйте [свои] обычаи, как это издревле было принято в этом краю. Читайте пятикратную молитву вместе с общиной и не нарушайте ни на минуту время их исполнения. Муллы, живущие в медресе, пусть обучают студентов религии Мухаммада – да благословит и приветствует его Аллах! – и ни на один час, ни на одну минуту не задерживают пищу для этих студентов. И пусть смотрят за тем, чтобы подростки не пропускали ни одного дня обучения в своих школах (мактаблар). Пусть собирают мальчиков в комнатах школ, и пусть они старательно учатся, и пусть [муллы] следят за тем, чтобы они не сидели без дела. А если дети будут бездельничать в своих комнатах, пусть секут их [прутьями] и ругают, но не оставляют без внимания. А если родители детей проявят беспечность к [своим детям], то пусть их приведут к Ра’ису вилает, Кади ал-исламу* и заставят отвечать согласно шари‘ату Посланника Аллаха [пророка] Мухаммада – да благословит и приветствует его Аллах! Пусть ремесленники занимаются своим ремеслом, смотрители базара пусть следят за своими базарами и не ходят без дела. Земледельцы пусть с большим старанием занимаются своим земледелием. Пусть никто ничего не оставляет на улицах. Пусть улицы содержатся в чистоте. * Ра’ис вилает – здесь: главный администратор; Кади ал-ислам – здесь: кадий с функциями арбитра.

О, наши граждане мусульмане!15 Будьте бдительны, ибо в вашей почитаемой и благородной религии Мухаммада – да благословит и приветствует его Аллах! – запретно пить бузу,* пить водку, играть в азартные игры и заниматься проституцией и мужеложством. Пусть все остерегаются заниматься нововведениями (бид‘ат) и делами, противоречащими почитаемому шари‘ату. Пусть никто не занимается запретными и не одобряемыми шари‘атом вещами. И еще пусть никто не обвешивает на весах и при продаже дров. Не брать денег за весы. Пусть мясники и другие торговцы не обвешивают никого и следят за своими развесочными камнями. Привратники16 пусть не берут плату [за въезд]. Вакфы медресе и мечетей пусть не расточаются и используются по назначению, а распорядители вакфных u1080 имуществ пусть тратят средства по велению благородного шари‘ата. Повеление к квартальным старшинам (оксоколлар), исполнителям поручений и другим должностным лицам такое. Не посягать на права простых людей и бедняков на свою долю зерна и воды, отвергнув ошибки, которые были раньше, и не создавать вокруг этого лишней волокиты. И еще вы не будете впредь заниматься мужеложством с подростками (бача-бозлик), устраивать игру на доира с танцами17. Если обнаружу такие деяния, я обязательно свершу наказание, какое смогу. Пусть все будут предупреждены на этот счет и будут впредь осторожны. Кади-калан, кади ал-куддат, а‘лам, муфтии и другие исполнители [судебно-правовых] дел пусть исполняют свои дела по велениям великого и почитаемого шари‘ата Пророка и пусть основываются на предписаниях шари‘ата во всяком деле. И если нарушат [это повеление], они будут отставлены. И еще предписание такое: будьте бдительны и осторожны, не собирайтесь без дела на улицах, не кричите друг на друга, не ругайтесь и не деритесь на улицах. В противном случае явятся солдаты и могут наказать вас. Пусть кадий-ислам берет по два целковых за религиозное освящение (никох) первого брака; за последующие брачные контракты пусть ра’ис берет по одному целковому. Но с простых граждан и мелких служащих не будете брать ничего лишнего. И пусть не берут за приложение печатей [на документах]. Пусть а‘ламы, муфтии и ра’исы берут предписанную шари‘атом плату, сверх пусть ничего не требуют. Любые участки земли, которые в прежние времена были утверждены в качестве шариатского наследства, должны быть освобождены [от претензий] и не должны облагаться хараджем** и другими [налогами] до скончания жизни на земле. Однако если имеются другие виды обрабатываемой земли, взятые по документам от бывших правителей (подшохлардин), и если есть на них документы о наследовании, то с них берется харадж в размере одной десятой [от урожая] пшеницы, ячменя, дыни или других видов урожая. Знать, простолюдины и все подданные u1101 этого края должны твердо следовать сказанному [выше], и мы*** тоже будем следовать сказанному твердо и до самого Судного дня. И еще. Ваши дворы с деревьями и садами – это ваше личное имущество, и на это у нас нет никаких притязаний. И еще, из вас никто не будет браться в солдаты, как это принято у нас. Мы не будем никого различать по национальности.**** На постой [к вам в дома] солдаты допускаться не будут. К воротам ваших домов солдаты подходить не будут, если будут, то дайте нам знать, мы их накажем. Вам оказано много милостей [от нас], теперь и вы молитесь много за Великого Белого Царя. Если человек убьет другого человека, или будут ограблены торговцы и караваны, таких преступников будем судить по русским законам. И если кто-то из вас умрет, то пусть его наследство берут его потомки или его [близкие] люди; мы из этого [наследства] ничего брать не будем. На следующий год будет так, как это пожелает Великий Белый царь, сверх того, что [нами] даровано». * Буза – опьяняющий напиток из проса. ** Харадж – здесь: налог на урожай. Его размер зависел от некоторых условий земледелия (например, естественный или искусственный полив и проч.) и мог достигать 10 и более процентов от урожая. *** Т.е. колониальные власти. **** Буквально: «Мы не скажем – это казах, а это русский».

Печать Черняева в арабской графике: « » – «Мингбаши [Командующий войсками] Русского падишаха Микаил Чирняйуф».

Подобного по содержанию и требованиям текста скорее можно было бы ожидать от мусульманского военачальника или завоевавшего Ташкент правителя, но никак не от русского генерала (который, как уже писалось, всего через несколько лет будет жалеть об упущенных возможностях водрузить «христианское знамя» над константинопольской Святой Софией). Тем не менее, это был разумный дипломатический ход, способный успокоить общественное мнение u1074 в только что захваченном городе, а самое главное, преодолеть опасения мусульман за «веру и обычаи»18. Похоже, что подчеркнутая мусульманская риторика Черняева не случайна19 и он серьезно советовался со своими советниками, кто был хорошо осведомлен в предписаниях шариата и знал все прецеденты отклонения от него, какие имели место в Ташкенте. Некоторые обязательства, которые взял на себя Черняев в своем «Обращении» (например, не облагать хараджем «и другими [налогами] до скончания жизни на земле»), не были исполнены; другие (отказ от постоя солдат, не входить в дома мусульман без разрешения хозяев и проч.) неукоснительно исполнялись20.

Кроме того, в тексте имеется оговорка: «На следующий год будет так, как это пожелает Великий Белый царь, сверх того, что [нами] даровано». Черняев давал понять, что некоторые условия подобных «договоров» могут носить временный характер. Следуя местной традиции, Черняев уже в 1862 году, то есть во время начала операции по «соединению Сибирской и Сыр-дарьинской линий», заказывает себе печать с арабским шрифтом21. Следующая печать из тех, что мне известны, – с арабским шрифтом, на чагатайском/узбекском языке, с датой 1865 г., – поставлена на упомянутом «Обращении» к ташкентцам. Обе эти печати изготовлены, скорее, в подражание русским печатям, курсивным, но не совсем профессиональным (даже ученическим) почерком. Однако в том же 1865 году Черняев заказывает следующую печать местным (видимо, ташкентским) мастерам. Они изготовили для него вполне традиционный для Трансоксианы «мухр», который теперь выглядел вполне «по-мусульмански», и, согласно традиции, текст был написан красивым и профессиональным почерком насталик.

Текст слегка меняется: « » – «Губернатор Туркестанского края Михайла Черняйуф». Дата на печати – 1865 г. (года по хиджре нет). Эта история с печатями Черняева символична22. Для местной светской и особенно духовной элиты печать имела большое значение. Она была весьма важной частью любого юридического документа, приказа, личного письма. Интересный эпизод по этому поводу передает Мухаммад-Салих в своей «Новой истории Ташкента», где подробно описывает взятие русскими города и церемонию заключения мирного договора23. Во время его подписания представители местной знати попросили Черняева и его советников не ставить в документе подписи, а скрепить его своими печатями, как это сделали уполномоченные лица от горожан, поскольку это их обычное правило.*

* Позже, видимо, под влиянием российской бюрократической традиции, в практике «утверждения» документов местных мусульман и в их текстах появляется новшество – подписи официальных лиц, утверждающих юридическую (богословскую) правомочность документов, свидетелей и т.п.

Им ответили, что русские официальные лица ставят личные подписи, но не печати24.
Похоже, что Черняев сразу же перенял этот местный обычай: упомянутая печать «мусульманского вида» была изготовлена, судя по дате документа, спустя примерно неделю после захвата Ташкента. Очевидно, что Черняев действительно старался подражать именно мусульманскому правителю не только содержанием самого «Обращения», но и его истинно мусульманским слогом и внешними атрибутами, в том числе привычной печатью мусульманского типа. «Обращение» напоминает аналогичный документ Наполеона Бонапарта, тоже обратившегося к египтянам (во время египетской кампании 1798 г.) с похожими комплиментами в адрес «магометанских законов»25. Правда, Черняев мог быть и не знаком с этим документом. Да и содержание «черняевского» «Обращения» больше свидетельствует в пользу оригинальности этого документа. Вернемся, однако, к тексту упомянутого «Обращения» к ташкентцам. Этот документ положил начало «исламской политике» Черняева и даже определил ее основные положения. Например, здесь обрисованы некоторые функции избираемого горожанами Кази-калана, обозначены пределы действия имперских законов. С другой стороны, русская власть, в лице Черняева, брала на себя обязательства соблюдения юридического дуализма: выполнять имперские предписания и не нарушать местные правовые нормы26. Например, в случае уголовных правонарушений действие местного права было отчасти ограничено имперскими законами; введен принцип выборности глав местной управленческой и юридической администрации. Черняев проявлял готовность (кажется, вполне искреннюю) не только не нарушать, а напротив, укреплять прежние порядки и религиозные предписания, иногда угрожая наказаниями за отступления от шариата.

Похоже, что завоеватель Ташкента не без основания рассчитывал на самый простой и эффективный способ успокоить общественное мнение горожан, продемонстрировав населению готовность заботиться о сохранении религиозных устоев. По крайней мере, сам Черняев собирал письменные свидетельства уважения к своей персоне со стороны местного населения, включая официальные «Адреса» и частные письма27. Некоторые из таких документов сохранились28. Титулы, которыми именовался Черняев в этих обращениях, примечательны и вполне могли быть приложены к наместнику-мусульманину в Ташкенте. Об этом красноречиво свидетельствуют обращения, жалобы, просьбы и особенно реляции местного населения, стиль и риторика которых соответствуют прежней (доколониальной) традиции29. Для просителей и прочих подателей писем Черняеву он был именно хакимом, функции которого ничем не отличались от прежних правителей. Сам Черняев немало поощрял такое отношение к себе; возможно, он рассчитывал, что подобная политика будет способствовать закреплению его статуса в качестве будущего генерал-губернатора. Подчеркнутая риторика Черняева «в защиту шариата» не всегда срабатывала. Она не подействовала на некоторых представителей ташкентской элиты. Это, в первую очередь, те, кто отказался поддержать версию Черняева о том, что ташкентцы сами «призвали его», чтобы избавиться от «кокандского ига». Оппозицию возглавил ташкентский богослов Салих-бик Ахунд, который, впрочем, был сразу же сослан в Сибирь30. Интересно, что через несколько лет после своей первой отставки Черняев рассуждал о «мусульманстве» иначе. Получив отставку с поста военного губернатора, он писал: «Историческая судьба русского народа обрекла его на борьбу с мусульманством, и в этой борьбе выработалась вся ее мощь»31.

Правда, эти его рассуждения были основаны на особенностях отношений Турции и России. Однако здесь же он замечает: «Требовать от мусульманства реформ в христианском духе равносильно требованию обращения в христианство, которое можно уподобить толчению воды в ступе». Черняев вполне трезво понимал особенности религиозности местного населения, предпочитая опереться на мусульманскую патриархальность, чем усиливать конфессиональную вражду. Собственный корреспондент газеты «Москва», побывавший в Ташкенте в начале 1866 года, тоже писал, что Черняеву на момент завоевания Ташкента удалось найти баланс между интересами метрополии и местного населения, избежав «вмешательства в дела магометан» или вмешиваясь только в случаях «нарушения общественного порядка». «Свободному выбору самих жителей предоставлено было ведаться своим судом», – замечает корреспондент. По его мнению, этот баланс и удачная политика конфессионального невмешательства была нарушена Д. Романовским* и надежда на восстановление прежней политики Черняева невмешательства «в религиозные дела магометан» возложена правительством на К.П. фон Кауфмана**32. Можно сказать, что именно Черняев стал инициатором политики «игнорирования ислама и деятельности мусульманских учреждений», каковую затем припишут первому генерал-губернатору края К. фон Кауфману. Конечно, речь не шла о полном игнорировании или отсутствии контроля. «Игнорирование» имело место только до тех пор, пока речь не шла u1086 об угрозах империи, в понимании военной и гражданской администрации.

Черняев не забывал создавать параллельно механизмы контроля и доминирования, например, оставив за военным губернатором право утверждать (или не утверждать) назначение на главные «религиозные должности» тех лиц, кто будет «избран народной волей». Между тем, «исламская политика» и независимая позиция Черняева вызывали крайнее неудовольствие его начальника генерала Н. Крыжановского. Последний совершенно наивно представлял себе политику по отношению к мусульманам и особенно мусульманским судам. Он писал, что мусульмане убедятся в гуманности русского суда и вскоре откажутся от собственного суда кадиев. Крыжановский опасался отрицательного влияния духовенства, за которым подозревал потенциальные «возбуждения антирусских настроений», и потому предлагал установить жесткий контроль «над духовным классом», начав его «с вмешательства в судебную часть»33. Черняев придерживался иной позиции, полагая, что как раз следует избегать вмешательства в судебные дела местных жителей, предоставив «им судиться своим судом». Военный министр Д.А. Милютин в этой ставшей уже обычной конфронтации Черняева и Крыжановского принял сторону последнего. Позже, однако, оба – и Крыжановский, и Милютин – приняли идеи Черняева, однако без упоминания его имени.

* Военный губернатор с 27 марта по 11 декабря 1866 г. ** Генерал-губернатор в 1867–1882 гг.

В этом смысле очень характерны ремарки военного министра, который в секретной
записке на имя царя выражал свое отношение к духовной элите завоеванного края в духе предложений Черняева: «Настоящее устройство Ташкента выработалось вековою жизнью азиатского города и, несмотря на все свои несовершенства, удовлетворяет потребностям жителей; притом … его администрация не лишена некоторых достоинств. Нам нет никакой надобности ломать это устройство, навязывая жителям новое, не привычное для них управление. … Нам необходимо оставить за собой только надзор за их действиями, вмешательство в дела, где прямо замешаны русские интересы торговые и политические, сношения Ташкента с соседними ханствами и определение размера подати, которую должен платить Ташкент … Стараясь исподволь ограничить, по возможности, действительное влияние духовенства на ход светских дел, нам необходимо … избегать всех явных мер, могущих пробудить вражду к нам этого влиятельного сословия и возбудить фанатизм населения, а, напротив, сохранять добрые отношения к духовенству и, окружая его почетом, привлекать к себе наградами и подарками»34. Ничего нового военный министр не сказал. По крайней мере, с точки зрения той политики, которую ввел Черняев. Став генерал-губернатором в 1882 году, Черняев постарался возродить свою политику тесных взаимоотношений с духовными и светскими авторитетами из местных мусульман. В тех населенных пунктах, которые проезжал, он отдавал предпочтение общению более с местной элитой, чем с русскими, охотно жертвовал деньги на строительство или ремонт мечетей и медресе, в то же время не приняв во внимание нужды церквей и православных учреждений, которые посетил.

Сразу по приезде в Ташкент он устроил специально для мусульманской духовной элиты города и округи угощение, на котором присутствовало около 5 тысяч человек35. Однако на этот раз взаимоотношения с «туземцами» у Черняева складывались не безоблачно. Его назначение местные жители восприняли с надеждами на возрождение «справедливого правления», которое мусульмане чаще всего связывали с понижением налогов. Сразу после того как М. Черняев был назначен генералгубернатором (1882 г.), ташкентская элита вспомнила об обещаниях генерала, сделанных 17 лет назад, и скопировала подписанный им некогда документ в двух копиях, с печатями около двухсот свидетелей из местной элиты. Один экземпляр документа был отправлен Черняеву, другой – в Петербург, в приемную царя. Черняев велел срочно перехватить посланника. Письмо у того было отобрано, а сам он выслан из Ташкента. В ответ «толпа туземцев» ворвалась в дом губернатора и потребовала исполнить взятые им на себя 17 лет назад обязательства. Отогнать толпу удалось только с помощью войск36. Несмотря на такой конфликт в самом начале своего «второго правления», Черняев продолжал отстаивать политику «возрождения прежних шариатских порядков» в среде «туземцев». Эти попытки встретили критические замечания Сенаторской комиссии в Туркестане, возглавляемой сенатором Ф.К. Гирсом.* Эта же комиссия предъявила претензии генерал-губернатору за то, что он восстановил «туземную полицию» (институт курбаши), которую возглавил ташкентский житель Надир махрам, часто злоупотреблявший своей властью37.

* Федор Карлович Гирс (1824–1891) – русский государственный деятель, действительный тайный советник, видный деятель крестьянской реформы 1861 года.

Одновременно новый начальник «туземной полиции» начал бороться с пьянством среди местных жителей, не позволяя продавать бузу на базарах города. Подобные мероприятия воспринимались как защита шариата со стороны Черняева38. Черняев же посоветовал Александру III пожертвовать 40 тыс. рублей на строительство мечети39. Н. Остроумов уточняет происхождение этих денег: они были присланы бухарским эмиром по случаю коронации Александра III (май 1883 г.). По совету М. Черняева половина суммы была передана «на благотворительные учреждения Бухары» и другая половина – для мусульманских учреждений Ташкента. Черняев, по совету Юнус Ходжи, распорядился передать всю сумму на ремонт медресе Ходжа Ахрара (оно было расположено напротив его же мечети). Медресе находилось в аварийном состоянии. Его пришлось полностью разобрать и отстроить заново по старому плану40. Тот же Остроумов u1087 приводит другие любопытные сведения о деятельности Черняева в должности генерал-губернатора. Например, с нескрываемой горечью он пишет, что Черняев охотно дал 500 рублей на восстановление ташкентской мечети Шайхантахур, но «ни в одну русскую церковь ничего не пожертвовал»41. Остроумов противоречит себе: в другом месте он хвалит Черняева за то, что тот не пропускал воскресных служб и начал строительство нового соборного храма, в связи с теснотой прежнего, постоянно осведомлялся о делах церкви и т.п.42

Очевидно, что для ученого-историка важнее была публичность тех или иных акций Черняева. Остроумов не скрывает ревности, описывая такого рода события, когда генералгубернатор демонстративно передает пожертвования в пользу мусульманских учреждений и пренебрегает публичностью в отношении благотворительных акций в пользу учреждений православных. Кроме ряда деталей, связанных с деятельностью М. Черняева в качестве генералгубернатора, которые мы привели выше, интересны его попытки изменить «исламскую политику» в крае. Впрочем, и здесь самое серьезное предложение, которое он успел реализовать в этом направлении, – попытка создать Духовное управление мусульман Туркестана (по типу Оренбургского). Насколько известно, Черняев не сообщил об этом в столицу, а решил действовать как в прежние времена и попытаться поставить своих начальников в столице перед свершившимся фактом, представив дело как полезную для спокойствия края инициативу местных мусульман.

Особым приказом он создает специальную Комиссию из религиозных авторитетов «для составления правил об устройстве Духовного управления и учебной части мусульман Туркестанского края и организации вакуфных учреждений»43. Примечательно, что в состав Комиссии вошли исключительно местные религиозные авторитеты, но ни одного колониального эксперта по исламу. Это: Рахматулла Ходжа, ‘Азим Ходжа, Мухиддин Ходжа, Хаким Ходжа, Юнус-хан Ходжа, Бахадур-хан Имамханов, Саййид Бакихан Абдулкасымов и секретарь Комиссии Файзулла Кари-Джалялов (транслитерация имен приведена по документу). Комиссия, очевидно, не успела завершить возложенной на нее задачи выработки предложений по созданию Духовного управления мусульман Туркестана, так как вскоре сам Черняев был снят с должности генерал-губернатора. Неизвестно, от кого на самом деле исходила инициатива создания Духовного управления – от местных богословов или от генерал-губернатора. Однако даже такое мероприятие едва лиспасло бы падающий авторитет Черняева. О его деятельности местная знать отзывалась достаточно скептически и даже с иронией44. Во всяком случае, едва ли можно сказать, что «исламская политика» Черняева во второй срок его правления была удачной и как-то изменила существующее положение дел. И напротив, в первое его «правление», когда он был относительно свободен от тотального и мелочного контроля со стороны метрополии (особенно при отсутствии телеграфа), его решения кажутся более взвешенными, особенно если учитывать заложенные им основы толерантной политики.

Заключение А. Торнтон в своей книге «Доктрины империализма» заметил: «Империи строятся не теми людьми, кто задумываются о последствиях»45. Нельзя сказать, что те, кем двигала страсть к завоеваниям новых территорий, совсем уж не думали о «последствиях». Очевидно, что думали и что-то пытались планировать, заглянуть вперед, оценить результаты колониальной политики и ее перспективы. Самым примечательным событием в этом смысле можно считать ряд заседаний Политико-экономического комитета при Русском Императорском Географическом Обществе в 1861 году46. На заседаниях Комитета обсуждались вопросы о целях и перспективах колонизации. Российский способ колонизации сравнивался с опытом других колониальных держав, которые классифицировались в зависимости от типа колонизации, близости «присоединяемых земель» и т.п. Однако u1095 члены Географического общества ясно отделяли собственно завоевание от колонизации, которую, как полагалось, следовало проводить исключительно в случае, когда о потенциальной территории для колонии есть максимум информации/знаний (географического, мелиоративного и т.п. характера). То есть, если эта территория перспективна в экономическом смысле. Например, на одном из заседаний Комитета разгорелся спор между бароном Мейендорфом и академиком К. Бэром.* Первый из них заявил, что благоустройство колоний государствами, у которых большая территория и мало населения, грозит тем, что эти колонии рано или поздно отделятся от метрополии, «как учит история всех колоний». Академик Бэр на это возразил: «Справедлива мысль, что колонии рано или поздно стремятся к приобретению независимости от метрополий/ … Но в них нет никакого бедствия, если будем смотреть на них со здравой точки зрения». «Великобритания, – продолжал академик, – дает своим колониям тем более самостоятельности, чем более она успевает развивать их способности к самоуправлению, и отсюда, между прочим, исходит ее благосостояние …

* Петр Казимирович Мейендорф (1796–1863) – барон, действительный тайный советник, член Государственного Совета, председатель Кабинета Его Величества, обергофмейстер. Был советником посольств в Мадриде (1824–1827 гг.) и в Вене (1827–1832 гг.), чрезвычайным посланником и полномочным министром в Штутгарте (1832–1839 гг.), Пруссии (1839–1850 гг.) и Австрии (1850–1854 гг.), кавалер ордена Андрея Первозванного. Карл Максимович Бэр (Карл Эрнст) (1792–1876) – естествоиспытатель, основатель эмбриологии, один из учредителей Русского географического общества, иностранный член-корреспондент (1826), академик (1828–30 и 1834–62; почетный член с 1862) Петербургской АН.

Несмотря, однако, на постепенное освобождение колоний, они продолжали приносить пользу метрополии; в них распространялись употребление общего с метрополией языка, ее нравы и обычаи, что значительно облегчало торговые сношения… при этом следует заботиться только об одном: не возбуждать, через сопротивление к самостоятельности, горечи в отношениях, которая не может содействовать торговле метрополии с колонией». Карл Бэр сравнивает такое стремление колонии к суверенности с отношениями отца и сына, который рано или поздно будет стремиться к самостоятельности»47. Обычный для колониальной идеологии патернализм не помешал Карлу Бэру заглянуть намного вперед. Он выразил идею неоколониализма, при котором движение идей, технологий, языков, капиталов и товаров разрастается до глобальных масштабов и когда колонии, обретая свободу, остаются в серьезной зависимости от бывших метрополий и занявших их места стран. Среди российских экспертов находились и те, кто возражал против «наращивания территорий» и, в частности, продвижения России вглубь Средней Азии, не видя в нем экономических и политических перспектив. Их мнение наиболее удачно выразил известный востоковед В.В. Григорьев. Его исламофобия48 не помешала ему сделать интересные и вполне прагматичные наблюдения относительно «продвижения» России в Средней Азии. Он полагал, что включение этого региона в состав Российской империи неизбежно и может принести туда «все блага образования и цивилизации». Одновременно он призывает: «Много из того, что мы должны сделать там, полезно было бы произвести и у нас в России». Григорьев намекает на крайнюю нищету, «дикость и не цивилизованность» в самой империи. В конечном итоге он сомневается, что Россия сумеет рационально воспользоваться своими среднеазиатскими владениями, и называет причины этого: «Крайняя неразвитость всех наших сословий, отсутствие сведущих и способных деятелей в России … бедность наша у себя дома…». Он считает, что будущее России в Туркестане зависит от развития там промышленности, и это было бы настоящим успехом. Но к военным успехам он u1086 относится скептически49. Главными сторонниками «расширения» Российской империи, часто его инициаторами оказывались преимущественно военные. В число основного состава младших офицеров и рядовых вошли представители военных сословий, вроде казаков, долго занимавших южные и восточные окраины России, но затем ставших в авангарде стремительного расширения империи. Это прежде всего касается Средней Азии. Биография М. Черняева представляет его как одного из инициаторов и исполнителей идеи расширения империи под видом «выравнивания границ», их укрепления, «защиты новых подданных от набегов» и т.п. Конечно, военно-стратегические рассуждения и предложения М. Черняева были основаны на его личных симпатиях и антипатиях (в том числе обусловленных его черногорскими и – частично – французскими корнями). Он оставался патриотом России, понимая ее задачи и «историческую миссию» сообразно своим убеждениям. Его редкие рассуждения об истории, о международной политике и дипломатии часто отдавали дилетантизмом. Дилетантизм этот, однако, особенно в вопросах, касавшихся Средней Азии, можно заметить и у большинства представителей высшего офицерского состава и генералитета50. В этом и была суть конфликта военных с дипломатами и учеными-ориенталистами, в котором военные часто упрекали своих оппонентов в кабинетной недальновидности51.

Однако именно Черняев и ему подобные генералы сталкивались с гораздо более серьезными проблемами, когда им пришлось управлять вновь приобретенными территориями. Опыт управления так называемыми «степными районами» был мало им пригоден, так как более всего русских военных на территориях ханств беспокоили конфессиональные проблемы, с которыми они не сталкивались до тех пор. Особенно тревожила их, судя по обширной переписке на эту тему, опасность возникновения движений сопротивления, вдохновленных идеологией джихада52. Несмотря на это, в официальной и личной корреспонденции или в письмах Черняева особой конфессиональной враждебности к «магометанам» незаметно. Многочисленные свидетельства указывают, что дискомфорта в общении с «магометанами» он не ощущал53. Более того, был готов максимально исламизировать свою публичную риторику. По мнению Н. Остроумова, Черняев не знал Корана и основ шариата, что мешало ему полноценно управлять краем54. Но такую же претензию можно было бы адресовать и остальным генерал-губернаторам Туркестана или высшим чинам в системе колониального управления. Во всяком случае, Черняеву нельзя отказать в том, что он нашел довольно эффективный способ «замирить» завоеванный им Ташкент. Его политика «отмены налогов взамен мирного сосуществования», соблюдение неприкосновенности веры и имущества мусульман, сохранение местных судов и другие аналогичные акции оказались весьма действенными, как он часто писал в своих отчетах и письмах. Тем более что самим ташкентцам такая альтернатива показалась приемлемой, особенно после многолетнего налогового прессинга времен Кокандского ханства. В любом случае, внимание Черняева к «нуждам туземцев» выгодно отличало его от других начальников края, по крайней мере, в глазах большинства мусульман. (Хотя местные, среднеазиатские источники тоже не единодушны в оценках его деятельности). Черняев хорошо понимал, что конфессиональная конфронтация едва ли сослужит хорошую службу для его основной идеи – удержаться в Ташкенте и продемонстрировать перед властями в Петербурге «добровольное присоединение» населения города к империи. Введенные им принципы самоуправления и суда, видимо, сохраняли у местных мусульман ощущение незыблемости основных конфессиональных предписаний и образа жизни. Во всяком случае, именно Черняев первым из российских генералов попытался навести своеобразный мостик между местными жителями и русскими, одновременно надолго обозначив конфессиональные u1080 и этнические границы между ними. Именно при Черняеве это разграничение впервые получило осязаемые формы и даже официально признанные географические, точнее, топографические границы в городах Средней Азии (прежде всего в Ташкенте). Я имею в виду разделение на «старый город» и «новый город». Обе части городов были замкнуты, изолированы друг от друга, управляясь даже разными группами администрации (из колониальных чиновников и местной верхушки). Кроме того, Черняеву были очевидны выгодные стороны местных традиций, предполагавших беспрекословное подчинение победителю, тем более если завоевателем гарантируется неприкосновенность имущества, веры и личности. Тесно общаясь со своими советниками из мусульман, Черняев, видимо, хорошо разобрался и в слабостях местной системы законодательства. Сохранив их, он сумел удержать Ташкент. Это был самый короткий путь от сопротивления к взаимной адаптации55. Осуществив удачное «замирение» завоеванного края, Черняев мало представлял себе, как им управлять дальше. Вернувшись через 17 лет в Ташкент в качестве генерал-губернатора, он имел задачу поднять доходность края, хотя как осуществить ее, явно не представлял. Тем более что прежний опыт управления, когда ему приходилось иметь дело преимущественно с местным населением и когда русская диаспора была немногочисленна, был мало пригоден. Его вера в потенциал «производительной силы туземцев» тоже едва ли могла оправдать себя, в силу отсутствия нормальных путей сообщения и обмена товарами с Россией, без железных дорог и при почти полном отсутствии местной промышленности. «Заигрывание с элитой туземцев», пожертвования в пользу религиозных учреждений мусульман тоже едва ли способствовали бы выполнению задачи увеличения доходности края. К этому добавились неудачное администрирование56, нерациональные распоряжения, конфликты и проч. Ему также не удалось использовать в полной мере «Туркестанский сборник» для легитимации каких-то действий или проектов. Скорее всего, он не имел конкретных и ясных планов относительно этого сборника и следил только за тем, чтобы в него не попадали критические статьи в его адрес.* Очередная досрочная отставка была вполне естественным и бесславным завершением «туркестанской» карьеры Черняева. Хотелось бы завершить статью несколькими ремарками, касающимися особенностей и форм идеологии колонизации, которые мы видим на примере Средней Азии. Едва ли можно сказать, что в разных слоях общества и среди государственных чиновников существовала единая и универсальная идея (идеология), когда дело касалось легитимации военного продвижения в Среднюю Азию. В идеологии колонизации отражались и рациональность ориенталистов, и прагматизм купечества, и осторожность дипломатов57. Особую позицию, как обычно, занимали военные. Мнения дипломатов и особенно востоковедов (остающихся, тем не менее, в рамках ориентализма), не слишком влияли на решения и стратегию военного сословия империи. Влияние заметно только в тех случаях, когда обстоятельства заставляли военных искать аргументы для легитимации своего «продвижения» на Кавказ или в Среднюю Азию. Однако после завоевания Туркестана военные и затем гражданские специалисты, бюрократы и эксперты столкнулись с совершенно иными реалиями. Ситуация на месте показала реальную, более грустную картину столкновения конфессиональных взглядов, цивилизационных установок, взаимного недоверия и неприязни. Это заставляло искать более действенные рычаги управления и колониальной политики, которая, в конечном итоге, свелась к «охранению русских интересов», бесконечной череде демонстраций собственной цивилизованности и «отсталости туземцев», попыткам ассимиляторства или, напротив, «игнорирования ислама и мусульман». Возможно, поэтому российская политика в Туркестане так и не была определена и сформулирована u1082 как прагматическая и действенная стратегия, а больше напоминала «разброд и шатания».

* Об отношении Черняева к изданию «Туркестанского сборника» см. в первой части статьи (ВС, вып. XXVII, с. 68-70).

Она почти полностью оказалась в зависимости от противостояний министерств (в первую очередь, Военного и Внутренних дел), от позиции генерал-губернаторов, их оценки ситуации, их понимания принципов взаимоотношения с «магометанством» в регионе или в мире и т.п. Много позже действительными «цивилизаторами» и «модернизаторами» (в колониальном понимании этих терминов) местных обществ оказались большевики, к которым присоединились и религиозные реформаторы Туркестана (джадиды). Для воплощения этих казавшихся мифическими в мусульманской среде идей они использовали не только насилие, но и грандиозные проекты, связанные с образованием, пропагандой и советскими типами модернизации. Нельзя сказать, что эти проекты были абсолютно успешными, однако они оставили свой след в ныне независимых республиках Средней Азии, особенно в городах, которые до сих пор сохраняют свои советские (пост-колониальные) формы модернизации.

П Р И М Е Ч А Н И Я

1 Остроумов Н. Черняев М.Г. Биографический очерк (не опубликован). ЦГА РУз. Ф. И-1009, оп. 1, д. 98. – С. 1-69, С. 10, 14, 20-21, 35, 60-61 и далее.
2 Михайлов А. Михаил Григорьевич Черняев. Биографический очерк. – СПб: Типолитография Б. Авидона, 1906. – С. 78, 79, 88, 93-94 и далее.
3 См.: Там же. – С. 54-55, 60.
4 См.: Там же. – С. 52. С. Литвин, долгое время бывший другом Черняева, вспоминал, что генерал на последние деньги восстанавливал церкви и жертвовал свои земли для строительства часовен (Туркестанский сборник (далее – ТС), том 419, с. 167-168).
5 Михайлов А. Указ. соч. – С. 48, 50.
6 См.: Там же. – С. 78.
7 Серебренников А.Г. Туркестанский край. Сборник материалов по истории его завоевания. – Ташкент, 1914. – С. 141; MacKenzie D. The Lion of Tashkent: The Career of General M.G. Cherniaev. Athens: University of Georgia Press, 1974. – P. 68-70.
8 См.: Серебренников А.Г. Указ. изд. – С. 145-147.
9 ЦГА РУз. Ф. И-164, оп. 1, д. 3, л. 1-3 об.
10 ЦГА РУз. Ф. И-17, оп. 2, д. 9679, л. 116-116 об. Русский перевод этого «Объявления» был опубликован Ф. Азадаевым и затем повторен мной (по публикации Азадаева) (см.: Бабаджанов Б.М. Кокандское ханство: власть, политика, религия. – Токио-Ташкент: Yangi nashr, 2010. – С. 522). Знаменитый знаток истории завоевания Центральной Азии Евгений Скайлер тоже упомянул об этом «Обращении» (Proclamation), утверждая, что его оригинальный текст был написан на «турки» (in Turki). Однако он приводит сокращенный перевод русской копии (Schuyler E. Turkistan: Notes of a Journey in Russian Turkistan, Khokand, Bukhara and Kuldja. Vol. 1. – London: Sampson Low, Marston, Searle, & Rivington, 1876. P. – 115–16, footnote 1). Очевидно, что Скайлер
чагатайского (узбекского) оригинала этого документа не видел.
11 Соответствует 18 июня 1865 года по Юлианскому календарю (30 июня по современному летоисчислению) и действительно приходится на пятницу.
12 Здесь использовано слово « » (Великий), каковой эпитет обычно прилагался к «Белому царю» в ряде тюркских языков. Подробнее об этом см.: Трепав-
лов В.В. «Белый царь»: Образ монарха и представлений о подданстве у народов России XV–XVIII вв. – М.: Восточная литература, 2007. По-видимому, составитель документа был татарином, который, однако, хорошо знал чагатайский, персидский и арабский языки. Остроумов упоминает о тесных и давних отношениях Черняева с «татарином Хаджи Юнусовым» (см.: Остроумов Н. Черняев М.Г. Биографический очерк… – С.10-11).
13 Написано: « » (Искандар). Имеется в виду Александр II (1855–1881).
14 Написано: « » (Чирняйуф).
15 Так я перевел фразу « » (Эй мусульмон фукароларимиз). Это, пожалуй, единственное нетрадиционное для местных условий обращение в этом письме, зато звучащее вполне в стиле Черняева, риторика которого была связана с желанием внедрить основы российского гражданского права в среде «туземцев».
16 . Видимо, подразумевается охрана у городских ворот.
17 Имеются в виду развлечения во время особых сборищ на праздники, с танцами подростков (бача) (см.: Хорошхин А. Очерки Ташкента / Русский Инвалид. №№ 94, 113, 243, 1867. – С. 211-214 (ТС, том 1, с. 205-214).
18 Конфессиональные опасения мусульман «за веру отцов» рассмотрены мной в: Бабаджанов Б.М. Кокандское ханство… – С. 557-567.
Бахтияр БАБАДЖАНОВ. Туркестанский конквистадор: взлеты и падения генерала Черняева
59
19 Исламская риторика прочно заняла свое место в вокабуляре Черняева. В своих личных письмах в Петербург обычные русские фразы вроде «Да простит Вам Бог», «Слава Богу» и т.п. он меняет на: «да простит Вам Аллах», «слава Аллаху» и др. (См.: Письмо генерал-майора Черняева полковнику Полторацкому. 31 августа 1865 г. Ташкент // ЦГА РУз. Ф. 715, оп. 1, д. 30, л. 58-63). Он пристрастился к некоторым местным блюдам и напиткам, которые всегда ему подавали, когда он ходил в гости к местной знати (см.: Пашино П.И. Туркестанский край в 1866 году. Путевыя заметки. С двадцатью рисунками в три тона, работы А. Гине, тридцатью пятью виньетками, резанными на дереве А. Даугелем и рисованными В. Крюковым и с картою Туркестанскаго края. – СПб., [тип. Тиблен и Ко], 1868. – С. 96-97. Этот автор писал, что говорил с почетными горожанами, выражавшими большой пиетет по отношению к Черняеву, который отказался от рекрутства в солдаты и отменил временно налоги (с. 95-96).
20 См.: Бабаджанов Б.М. Указ. соч. – С. 519-521, 524. 21 Возможно, это период начала операции по захвату Пишпека (совр. Бишкек). По крайней мере, документ с этой печатью и именем Черняева сохранился в ЦГА РУз, ф. И-17, оп. 2, док. 9679, л. 131 (см. фото 4, 5). Он представляет собой казахский текст с ответом Черняева Ак-бай бию по поводу поставок русским войскам вьючного скота и корма. Надпись на печати, однако, на чагатайском языке: « » – «Мингбаши [Командующий войсками] Русского падиша-
ха Микаил Чирняйуф».
22 Между прочим, фон Кауфман после захвата Самарканда (май 1868) повторил эту традицию, тоже заказав себе печать в «мусульманском стиле», которую поставил под своим воззванием, адресованным жителям захваченного Самарканда (см.: ЦГА РУз. Ф. И-17, оп. 1, д. 8, л. 180).
23 Описание этого эпизода в передаче местных авторов и тексты договоров см.: Бабаджанов Б.М. Указ. соч.– С.517-531.
24 Muhammad-Salih ibn Rahim Qara-khwaja. Ta’rikh-i Jadida-yi Tashkand.( ). Ркп. ИВ АН РУз, № 7791. – P. 668 а, б.
25 Саид Э.В. Ориентализм / Пер. А.В. Говорунова. – М.: «Русский мир», 2006. – С. 116, 121-125.
26 Более обстоятельное исследование последующих форм управления в «юридической сфере» предложил Паоло Сартори. Sartory P. Juridical Election as a Colonial Reform. The Qadis and Biys in Tashkent, 1868-1883 // Cahiers du Monde Russe, 49/1, Janvier-Mars, 2008, 79-100.
27 См.: Михайлов А. Указ. соч. – С. 42-43 (см. также приложения).
28 См.: ЦГА РУз. Ф. И-164, оп. 1, д. 3, л. 1-24.
29 См. там же. Единственное различие состояло в том, что к имени Черняева добавлялся его русский чин «генерал», затем «военный губернатор» (в формах: « » и « »).
30 См.: Гулямов Я. Новый источник по истории завоевания Туркестана // Известия узбекского филиала АН СССР, 1941 г., № 4, Ташкент. – С. 82-83; Бабаджанов Б. Указ. соч. – С. 523-527. 31 Михайлов А. Указ. соч. – С. 78, 79, 88, 93-94 и далее.
32 «Москва», 1867, № 88. // ТС, Т. 1. – С. 195-196.
33 Серебренников А.Г. Указ. соч. – С. 248-252 и дальше.
34 Записка Военного министра относительно Ташкента и дальнейшей нашей политики в Средней Азии. От 14 января 1866 г. № 3 (Весьма секретно) // Серебрен-
ников А.Г. Указ. соч. – С. 16-21.
35 См.: Остроумов Н. Указ. соч. – С. 20-21, 36. Конечно, нужно учитывать некоторую пристрастность этого автора, недолюбливавшего Черняева за игнорирование православных учреждений (школ, соборов, часовен). На этот счет мы находим ряд ремарок ученого в его дневнике (Остроумов Н.П. Отрывок дневника. – ЦГА РУз. Ф. И-1009, оп. 1, д. 39. – С. 20-21, 35 и дальше).
36 Остроумов Н. Черняев М.Г. Биографический очерк…– С. 56-57. Остроумов пишет, что уже к маю 1883 года «авторитет Черняева в глазах туземцев поколебался. А это обидно для русского чувства» (С. 73).
37 См.: Там же. – С. 64-65.
38 См.: Там же. – С. 85-86.
39 См.: Михайлов А. Указ. соч. – С. 52.
40 См.: Остроумов Н. Черняев М.Г. Биографический очерк… – С. 80-81.
41 Там же. – С. 35-36 и далее по всему тексту.
42 См.: Там же. – С. 41-42.
43 Приказ __________по военно-народному управлению Туркестанского генерал-губернаторства № 23. 19 января 1884 года, гор. Ташкент // ЦГА РУз. Ф. И-1, оп. 27, д. 1537, л. 1.
44 См.: Остроумов Н. Черняев М.Г. Биографический очерк… – С. 55-2, 69-71.
45 Thornton A. Doctrines of Imperialism. New-York: John Wiley and Sons, 1965. – P. 47. Н. Остроумов тоже писал: «Наши завоеватели в Средней Азии вообще не думали заранее, что они будут делать на завоеванных землях» (Остроумов Н. Очерки по народному образованию в Туркестане (название условное). – ЦГА РУз. Ф. 1009, оп. 1, д. 191, с. 89).
46 См.: Венюков М. Вопрос о колонизации // Время, № 4, июль, 1861. – С. 387-412.
47 Там же. – С. 410.
48 В. Григорьев понимает «цивилизацию» исключительно в конфессиональном ее значении. По поводу вторжения в Туркестан и первых столкновений России с Бухарой он пишет несколько характерных ремарок: «Мы будем иметь подданными настоящих магометан, способных проникаться, при вызывающих обстоятельствах, религиозным фанатизмом со всеми жгучими его последствиями»; «Русские, по их вероучению, кафиры. Те самые кафиры, которых, по вероучению своему, должны мусульмане обращать в ислам или истреблять и порабощать»; «Христианское государство никогда не должно полагаться много на преданность мусульманских подданных своих». (Григорьев В.В. О русских интересах в подвластных нам оседлых странах Средней Азии. Письма к редактору [газеты] «Москвы». № 23, 24, 1867. – ТС, Т. 1. – С. 109, 119-120).
49 Взгляд на наше среднеазиатское устройство. Статья Европейца / Деятельность, №№ 80 и 82, 1867.
50 См.: Михайлов А. Указ. соч. – С. 58.
51 Там же. – С. 77-80 и далее.
52 Легитимация джихада тесно связана с интерпретацией статуса Туркестана в качестве «Дар ал-ислам», «Дар ал-сулх» (Территория ислама, Территория договора с «неверными») или «Дар ал-харб» (Территория войны с «неверными»). См. подробней: Бабаджанов Б. Указ. соч. – С. 531-538.
53 Кроме приведенных выше цитат из воспоминаний современников, могу сослаться на впечатления другого соратника М. Черняева – К.К. Абазы. Он писал, что уже на третий день после завоевания Ташкента Черняев охотно посещал дома горожан, ел их пищу, но
подарков не брал и вел себя довольно дружелюбно. (Абаза К.К. Завоевание Туркестана. Рассказы из военной истории, очерки природы, быта и нравов туземцев в общедоступном изложении. – СПб: Типография М.М. Стасюлевича, 1902. – С. 76-77).
54 См.: Остроумов Н. Черняев М.Г. Биографический очерк… – С. 67.
55 Ср.: MacKenzie D. Op. cit. – Р. 240-242.
56 Остроумов удачно заметил: «Черняев пережил свою полководческую славу, и у него, как у походного командира, не оказалось административного такта и находчивости, чтобы разобраться в туркестанской действительности». Одновременно он выражает обиду за Черняева, вспоминая, что генерал «впервые повесил русский флаг на стенах Ташкента» (Остроумов Н. Черняев М.Г. Биографический очерк… – С. 96, 105).
57 Канадский исследователь Д. Схиммельпенник Ван дер Ой заметил, что представление России о ее месте в мире «никогда не монополизировалось какой-нибудь одной идеологией, будь то “борьба за выход к морю”, мессианство “Третьего Рима”, “замирение пограничья” или какое-либо другое». Schimmelpennik van der Oye D. Toward the Rising Sun: Russian Ideologies of Empire and the Path to War with Japan, Dekalb: Northern Illinois University Press, 2001. – P. 347.

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.