Библиотечная жизнь Александра Джумаева Tашкентцы Искусство

С нового, 34-го номера «Востока Свыше», по задумке главного редактора журнала, мы вводим очень интересный, на мой взгляд, прием: статьи нескольких авторов – порой с диаметрально противоположными позициями – на одну и ту же определенную тему публикуются в виде единого тематического блока. Те, кто видел содержание этого номера ВС, наверно, обратили внимание, что в рубрике «Библиотеки. Библиотекари. Читатели» представлены имена, замечательные не только сами по себе, но и своим соседством – от святителя Фотия Константинопольского (IX век) до нашего современника поэта Баха Ахмедова. Замыкает же этот «библио-блок» статья замечательного востоковеда и музыковеда Александра Джумаева, которую я сегодня публикую.

Александр ДЖУМАЕВ

ЖИЗНЬ БИБЛИОТЕЧНАЯ

В конце 1970-х годов библиотеки занимали довольно важное место в жизни ученого люда. Много значила атмосфера, царившая в библиотеках и вокруг них, даже какие-то мелкие детали. Ни с чем не сравнимый «книжный» запах, особенно в хранилищах, куда иной раз доводилось заглянуть или постоять на пороге. Скрипучие деревянные полы, массивные настольные лампы с зелеными абажурами… Про знаменитые буфеты-столовые и «курилки» в подвалах, как, например, в «Ленинке» в Москве, можно и не вспоминать – так много о них уже сказано добрых слов…

Это была оригинальная форма научной социализации. Здесь можно было случайно встретить известных ученых со всего Союза, тебя могли им представить, завязывались знакомства, приятельские отношения. В то время залы публичных и научных библиотек чаще всего были переполнены, образовывались очереди в ожидании свободных мест. Некоторые приходили еще до открытия, чтобы занять «престижные» места, например, возле окон – и освещение получше, и глазам можно дать отдых, посматривая время от времени за окно на «параллельную жизнь». Помню, как библиотекарь в Отделе восточных рукописей Государственной публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина (ныне Российская национальная библиотека в Петербурге) в первый же день моего появления тихим голосом, не привлекая внимания, посоветовала мне приходить пораньше, чтобы успеть занять место в небольшом зале Отдела.
…Хорошо помню свои первые впечатления о занятиях в читальном зале Ленинградского отделения Института востоковедения АН СССР (ЛОИВАН, теперь – Институт восточных рукописей) в конце 1970-х годов. В Ленинград я отправился, чтобы собирать материалы для кандидатской диссертации, знакомиться с древними рукописями о музыке на персидском языке и консультироваться у известных специалистов-востоковедов. Панорама города, увиденная впервые, завораживала. Строгость линий, почти монохромная палитра с неожиданными вкраплениями золота куполов и шпилей. С ними гармонировали обликом и поведением горожане – внешне сдержанные, немногословные, строгие, предпочитавшие темные и серые тона, но при общении очень теплые и душевные, всегда готовые помочь… Институт – соседнее здание с Эрмитажем, на одной линии вдоль Невы, на Дворцовой набережной. И этим все сказано. Ощущения начинались с входной двери в Институт. Массивная и тяжелая, она располагалась, как, впрочем, и поныне, со стороны Дворцовой набережной, напротив Невы. Открыть ее приезжему «молодому человеку из Средней Азии» стоило усилий. Неожиданной была необходимость определенного физического напряжения. Просторный читальный зал, некогда бывший залом для приемов и балов, казался явным излишеством в мире науки. Тишина и полумрак, звуки как будто истаивают под потолком. Обращаясь к библиотекарю, невольно переходишь на шепот. Вдоль стен – шкафы от пола до потолка, набитые книгами-фолиантами, и все это – только по востоковедению. Одно лишь их созерцание вдохновляло и настраивало на работу. Но время от времени и обескураживало – закрадывалась мысль: куда ты, букашка, со своими жалкими познаниями, уже столько всего сказано-написано, да еще как…
Любил располагаться за маленьким столиком у окна, отсюда открывался вид на Неву и Петропавловскую крепость напротив. Цвет Невы менялся в зависимости от времени суток. Ровно в 12 невольно вздрагивал вслед за дрожанием стекол в окнах. Сухой одиночный выстрел из пушки, отмечавший полдень, всегда заставал врасплох. Постепенно я стал чувствовать приближение «исторического момента» за несколько минут и даже пытался разглядеть «церемонию» пальбы.
Библиотекарь неторопливо инструктировала, как нужно обращаться с рукописью или старопечатным изданием, дабы не повредить страницы и текст. Чтобы не оставить каких-либо следов, на страницу накладывался лист чистой бумаги, который аккуратно перемещался по мере чтения рукописи или литографии. Сколько помню, никто и никогда не спрашивал: а зачем вам эта рукопись, ведь вы не занимаетесь этой темой, ваши исследовании связаны с музыкой? Никогда не было и отказов по каким-то техническим или иным причинам. Любые, даже самые уникальные рукописи непременно приносились в зал для работы.
С атмосферой читального зала сопрягались и другие вещи, внешне, казалось бы, далекие от науки, но ставшие неотъемлемой частью воспоминаний о работе в Институте востоковедения. Буфет в соседнем Доме ученых, куда направлялись в обеденный перерыв небольшими группами «по интересам». Священная тишина занятий сменялась здесь резко контрастным оживлением. Запомнились бутерброды с красной икрой, осетриной или какой-то другой рыбой, черный чай в стаканах с подстаканниками, кофе… – вкус всего этого казался изысканным и неповторимым. Было самообслуживание. Во время чаепития продолжалось, теперь уже устное, знакомство с рукописями: шли разговоры о фолиантах, их особенностях, можно было показать свои записи-конспекты старшим коллегам и спросить их совета. Здесь тебя знакомили с известными учеными, которые удивляли доступностью и любезностью. После занятий, вечером, можно было еще немного продолжить общение, теперь уже в расположенной рядом кофейне. Именно по дороге в кофейню мне, тогда еще молодому аспиранту, известный советский востоковед-иранист Александр Николаевич Болдырев сказал об одной уникальной рукописи по музыке в собрании ЛОИВАН: «А вы не обратили внимание на небольшой трактат о музыке некоего Мухаммада Нишапури? Кажется, там что-то есть. Он ведь датируется очень ранним временем, тринадцатым веком!».
И я с благодарностью обратил внимание. И, действительно, оказалось, что это рукопись уникального научного сочинения, которым довелось потом заниматься много лет, уже после возвращения из Питера. В своей первой публикации об этом источнике я отметил, что идея его изучения принадлежит Александру Николаевичу Болдыреву, и отправил ему экземпляр статьи. Ученый был искренне рад и ответил напутственным словом. Но это уже другой сюжет, хотя и связанный изначально с «библиотечной жизнью»…

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.