Вкус Колобка Искусство

Ладно уж, нарушать профессиональную этику — так до конца. Еще один шедевр из готовящегося в данное время к печати номера «Восток Свыше». Тема та же — Библиотеки и Книги. Те, что каждый из нас носит в душе. Сложившие когда-то — в детстве, отрочестве, юности — мозаику той таинственно-неуловимой субстанции, что именуется ядром Личности.

Вадим МУРАТХАНОВ

ВКУС КОЛОБКА

Дорога в библиотеку лежала по Дубовой аллее, через пустынную правительственную площадь. Темное каменное здание на краю сквера когда-то было школой, в которой училась мама. Я представлял ее сидящей за библиотечным столом, одну на весь класс, внимательно слушающей учителя. На мысленной картинке мама была такая же, как всегда, но маленькая и с косичкой.


Библиотечные книги читались без особого аппетита. Голос книги превращался в голос учителя, принадлежащий не мне одному, а всему заочному классу – всем, кто читал ее в разные годы. Перекличку можно было делать по карточке, которая то и дело выпадала из бумажного кармашка, приклеенного к обороту обложки.
В библиотеке я прочел рассказ о буднях карельского поселка – про канадского мальчика, укравшего колхозные гвозди, чтобы заработать «на черный день». «Запомни, малыш: в нашей стране черных дней не бывает», – внушал ему в финале красноармеец, поглаживая по голове. Из другой книги я узнал, что «у черных обычно хорошие голоса»: это уже американская учительница принимает в хор мальчика – единственного в классе негритенка, которого неизбежно обижают дети и взрослые. В той же библиотеке позже, в конце 80-х, я впервые открыл для себя Стивена Кинга в журнале «Вокруг света» и Нину Искренко в «Юности».
И все же темная громада библиотеки навсегда осталась для меня школой, так и не сделавшись домом. Ее книги не обживались мной, в отличие от тех, что стояли на полках дедушкиного шкафа. Так зверок в живом уголке никогда не заменит собственного щенка.
Книги домашней библиотеки делились на вертикальные и горизонтальные.
Вертикальные, взрослые, теснились пестрыми рядами в шкафу. Среди них попадались совсем зачитанные, со стертой позолотой обложек, с полуоторванными, держащимися на ветхих волокнах корешками. «Лунный камень», «Ярче тысячи солнц», двухтомное «Хождение по мукам»… В расшатанных переплетах, желтеющие и расклеивающиеся по мере чтения несколькими поколениями домочадцев, эти книги были питомцами хозяев. Старели и тускнели, подобно людям. Перехватывая инициативу у букваря, учили меня читать.
Горизонтальные – тонкие, гибкие, разноцветные внутри – лежали стопками на тумбочке, этажерке, старом проигрывателе…

Долго мы искали,
Долго мы искали,
И вот мы отыскали
Без всякого труда
Мальчика, который
Любит чистить зубы,
И девочку, которая
Не плачет никогда.

Это были мои книги – подаренные или доставшиеся в наследство от старшего двоюродного брата. В них не было историй о заблудших канадских мальчиках и обиженных негритятах. Это были окна с развевающимися занавесками, за которыми открывались миры.
В то время у государства было русское лицо: оно смотрело на нас из букварей и учебников, с черно-белых экранов и портретов на демонстрациях. Но я и мои сверстники росли в другом мире – среди лиц, отличавшихся смуглой кожей и азиатским разрезом глаз, в окружении иной природы, под небом иного цвета. Мы ревниво искали в книгах и фильмах любое свидетельство о нашем крае – любой знак нашего присутствия и замеченности в пространстве большой страны. Наверное, поэтому больше всего нам нравилось пересматривать «Огненные дороги», «Белое солнце пустыни», «Волчью яму». Наверное, поэтому моей любимой «горизонтальной» книжкой стал «Колобок».
Не русский, с радикулитным дедушкой на завалинке и бабушкой в платке у печной заслонки, а киргизский, в переложении Тоголока Молдо. Желтый, румяный колобок с лицом молодого сельского киргиза катился по желтой пустыне, преследуемый желтым, с подпалинами, зверьем («Полетел быстрей буудуна, / стал дулдулом колобок»).
Герои разговаривали между собой, не замечая меня, а я, не замечая рифмы, ощущал их присутствие в комнате:

«Лишь покрикивать умеешь:
“Дай поесть” да “Дай попить”,
А вот денег не имеешь,
Чтобы мяса прикупить.
Я вчера еще сказала:
Бедняки мы, бедняки.
Нет у нас не только сала –
Даже горсточки муки».

Все-таки старуха встала,
Потрудилась, поискала –
И нашла на дне мешка
Маленький кусочек сала.
Вытрясла другой мешок –
Наскребла муки чуток.
Вот и счастье привалило:
Будет деду колобок.

Будет корочкой покрыт он,
Будет в нем горячий сок,
Будет жиром он пропитан,
Наш румяный колобок.

На этом месте я неизменно начинал глотать слюну и шел на кухню к бабушке: «Бабушка, испеки колобка!». – «Испеку, испеку», – обещала бабушка. «Только чтобы было как в книжке, – ставил я условие, – корочкой покрыт, жиром пропитан и сок горячий внутри». – «Будет как в книжке», – успокаивала бабушка и продолжала готовить борщ.

«Ну-ка, старая, давай,
Колобок наш доставай!»

«Если я его достану,
Если обдувать я стану
Наш горячий колобок,
С головы до самых ног
Я в золе и пепле стану».

Отвечает ей старик:
«Ты, старуха, любишь крик.
Что ни слово, то перечишь:
Я к такому не привык».

Однажды утром, услышав на кухне булькающее шипение яичницы, я обнаружил дедушку у плиты. Это было то же самое, как если бы я застал бабушку в саду за обрезкой виноградника.
«Бабушка умерла», – буднично пояснил дедушка в ответ на мой недоумевающий взгляд.
…Больше всего в эту минуту меня поразила мысль о том, что никогда уже бабушка не приготовит мне обещанного румяного колобка.
Только тут, заметив мой ужас, дедушка уточнил, что умерла соседка – 90-летняя старушка Шпортко, которую вся улица называла бабушкой. Наша бабушка пошла к соседям – помочь подготовиться к поминкам.

«…Мясо жирного вола
И мука со дна мешка.
Бабушка меня спекла
Для седого старика.
Убежал я из огня –
Догони-ка, съешь меня».

Бабушка успела приготовить для меня колобок задолго до своей смерти. Это был пышный дрожжевой хлебец из духовки – без сала, жира и хрустящей корочки. Но когда я, зажмуриваясь, отправлял в рот хлебную мякоть, я чувствовал на языке и мясо вола, и сало, до черноты натертое о стенку котла в саманной ошхоне, и хрустящую плоть киргизского колобка.
На обложке значилось: «Перевод Марка Ватагина». Сколько ни вбивал я потом, спустя годы, фамилию переводчика и строки из перевода в окна поисковиков, они выдавали одно и то же: «По вашему запросу ничего не найдено».
Сейчас, цитируя по памяти утерянного навсегда «Колобка», возможно, столь же далекого в ватагинской версии от текста киргизского просветителя, как пересказ Молдо – от русской сказки-первоисточника, я чувствую себя акыном. Человеком, поющим эпос, который не поддается записи и размещению на стеллажах. Желтая надорванная обложка. Пятна света на закопченной плите. Холод от скрипящей под ногой половицы. Вряд ли эта книга пригодится кому-то еще. Вот и хорошо, оставлю себе.

 

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.