Как мы делали «пушкинскую» газету Tашкентцы Искусство История

Лейла Шахназарова:
1997 год. Приближается 200-летие со дня рождения Пушкина. «В рамках подготовки» к нему при республиканском Русском культурном центре создано Пушкинское общество, на одном из заседаний которого и родилась идея выпускать газету. В редколлегию ее вошли возглавившая Общество литературовед, доктор филологических наук Александра Николаевна Давшан, тогдашний председатель Русского культурного центра Сергей Иванович Зинин, активистка РКЦ Альбина Витольдовна Маркевич, режиссер театра оперы и балета имени Навои Андрей Евсеевич Слоним, ведущий солист этого же театра Коркмас Кучкарович Мухитдинов… Непосредственно же выпуском газеты занимались ее главный редактор Римма Николаевна Волкова и я.

И сразу же сделали для себя удивительное открытие: стоило произнести «Пушкин» – и у собеседников светлели лица, начинали светиться глаза, мелькала затаенная мечтательная улыбка… Люди очень разные, независимо от степени занятости, образования, национальности и даже уровня владения русским языком, – находили время и возможность высказаться о том, что значит для них русский поэт, живший двести лет назад.

На фото Борис Голендер, Римма Волкова, Лейла Шахназарова и Виктор Кормильцев. 1997 год.


«Я знаю пароль, я вижу ориентир…» Нет, тогда этой попсовой песенки еще не было. Но почему-то сейчас незатейливая (а может, не такая уж и дурацкая?) строчка из нее то и дело всплывает в сознании, когда вспоминаю те два года нашей добровольной и очень радостной работы в «пушкинской» газете. Да, пароль был – безотказный, ориентир – универсальный…


«…Среди событий, которым я была свидетельницей и которые помнятся очень ярко, – столетняя годовщина со дня смерти Пушкина, 1937 год. Тот самый, врезавшийся в жизнь страны черным клином, коснувшийся и моей семьи… Но сейчас вспоминается другое: старая, солидной постройки школа, с брусками, набитыми на перила лестницы, чтобы не катались мальчишки; массивные двери классов, а из-за дверей, хоть уроки уже кончились, – декламация, обрывки поэтических строк, репетиции докладов… В ташкентской школе № 50, еще незадолго до того – имени Песталоцци, а потом Сталина, – где я учусь во втором классе, готовятся к юбилейным пушкинским утренникам.
Готовятся, конечно, не только в нашей школе: вся республика, вся страна широко отмечает эту дату. Разработаны обширные программы такого «отмечания» и для школ, в том числе выпуск неизменных и неизбежных стенгазет. Многие и сегодня еще помнят этот бич школьников того поколения: стенгазеты были обязательной нагрузкой и атрибутом любого мероприятия и события. А уж к такой дате!.. Тогда же, помнится, были огромными тиражами выпущены тетрадки с портретами Пушкина, его стихами, иллюстрациями к его произведениям. У меня, хорошо помню, была тетрадка со стихотворением «К морю» и к нему картинка – «Пушкин у моря»…
И вот – абсурдность эпохи, всепроникающий дух несвободы, подозрительности всех ко всему дали себя знать и здесь. Кто-то увидел во всем этом изощренное вредительство, призванное отравлять детские души такими средствами, как, например, почудившееся кому-то в сбруе коня вещего Олега изображение фашистской свастики… Смехотворно, только и можно, кажется, пожать плечами. Но… тетрадки через некоторое время исчезли…»
Офелия АЙДИНОВА. «На утре памяти неверной…»
(«К Пушкину» № 1(5), февраль 1998)

В этих воспоминаниях старой ташкентки – те драгоценные детали, что не подделать, не придумать, не вычитать нигде. Вот это, наверно, и определяло суть нашей газеты: ее, если можно так выразиться, аутентичность. Никаких перепечаток, никаких «венков поэту» и прочего традиционного барабанно-юбилейного славословия, – но всегда оригинальные материалы, всегда по-настоящему интересная и, как правило, личностная информация. И только местные (и только действительно хорошие) авторы. А отсюда – и это главное – очень «ташкентское» ее лицо. И еще, может быть, позволительно будет сказать и так: отразившийся в этом издании особый срез узбекистанской культуры уходившего столетия…

«…Ташкент, 1899 год. Незадолго до Пушкинского юбилея почти все краевые газеты поместили на русском и узбекском языках Обращение императорского Александровского лицея, в котором говорилось: «Лицей обращается ко всем повременным изданиям с просьбой о доставлении в лицейский пушкинский музей и библиотеку по возможности всех нумеров газет и журналов, где помещено что-либо, касающееся А.С. Пушкина».
В ответ на этот призыв из Ташкента в Петербург ушло тогда в адрес лицейских учреждений немало почтовых отправлений с различными туркестанскими изданиями, где речь шла о Пушкине. Практически ни один номер газет, печатающихся в крае, не обходился без рубрики, посвященной подготовке к Пушкинским торжествам.
В редакцию «Туркестанских ведомостей» поступали пожертвования читателей на те или иные мероприятия, связанные с памятью о великом поэте. Например, учащиеся Карабалтинского училища прислали 3 рубля 35 копеек на поддержание в приличном виде могилы Пушкина. Из Оша пришло 19 рублей на устройство читальни его имени в г. Пскове. Русское театральное общество выразило благодарность через газету за спектакль в память о Пушкине, весь сбор от которого пошел на обустройство дома для престарелых артистов…»
Галина МАЛЫХИНА. Сто лет назад…
(«К Пушкину» № 2, октябрь 1997)

Написал, представьте, в нашу безгонорарную газету и Борис Анатольевич Голендер – о Пушкинском обществе, существовавшем в Туркестане до революции.
Известный литературовед и литературный критик Озод Шарафутдинов нашел время, чтобы рассказать об истории переводов Пушкина на узбекский язык, о том, как приходил великий русский поэт к читателям нашего края.

«…Например, знаменитый перевод «Соловья и розы», сделанный Чулпаном, по художественным достоинствам можно смело поставить рядом с самим пушкинским стихотворением. Выдающемуся узбекскому поэту удалось донести ритмику, образы, аромат оригинала, и в то же время он создал произведение истинно национальное, в котором использовал такой размер восточной поэзии, как аруз…»
Озод ШАРАФУТДИНОВ. «…И назовет меня всяк сущий в ней язык»
(«К Пушкину» № 4, декабрь 1997)

Рассказ замечательного искусствоведа профессора Рафаила Ходиевича Такташа об истории ташкентского памятника Пушкину впоследствии не раз перепечатывался разными изданиями. Но впервые он прозвучал в 1998 году именно на страницах нашей газеты.

«…Помните пушкинские строки о славе – «яркой заплате на ветхом рубище певца»? Еще одно подтверждение этой горькой мудрости было дано на нашей недавней памяти, и, по иронии судьбы, связано оно, хоть и косвенно, с Аникушиным, автором «нашего» Пушкина. Дело в том, что, как говорится, «энное количество лет назад» тогдашнее руководство Джизакской области заказало Михаилу Николаевичу бюст Ш.Р. Рашидова. Заказ был выполнен, но неудачно, так как работать пришлось не с натуры, а по фотографии. Бюст «перезаказали» другому скульптору – Якову Шапиро. Тот сделал лучше. Но… наступили другие времена – и памятник поспешили переплавить… Однако история на этом не закончилась, как никогда не заканчивается она на абсурде. На родине многолетнего руководителя нашей республики все же вернулись к мысли о том, чтобы установить ему памятник здесь. И пришлось… второй раз заказать бюст тому же Шапиро. Поучительный пример политической суеты… И – свидетельство того, как не надо путать значимости однодневные с подлинными ценностями…»
Рафаил ТАКТАШ. «В бронзе выкованной славы…»
(«К Пушкину № 6(10), декабрь 1998)

…Скромная газетка формата А-4, делавшаяся на волонтерских началах двумя женщинами, на мизерные деньги, выделяемые Русским культурным центром, так что не раз нам с Риммой Николаевной, Рэмочкой, приходилось самим доплачивать верстальщикам; не имевшая фиксированного тиража и по мере надобности допечатывавшаяся на ксероксе… И все-таки, думается мне, даже уже приведенных выдержек из статей, что в ней публиковались, достаточно, чтобы убедиться – оно того стоило. А ведь были еще выступления А.Н. Давшан – об истории Царскосельского лицея; А.Е. Слонима – о Пушкине-«режиссере»; писателя Амана Мухтара – о глубинных параллелях в творчестве Пушкина и Алишера Навои; литературоведа С.Л. Каганович – о «восточных» истоках лирики Пушкина; филолога и коллекционера С.И. Зинина – о «пушкинских» экслибрисах художника В. Кедрина; отрывки из поэмы Алексея Устименко «Черная речка»…

«…Ташкент начала 70-х. Почему-то на эти годы пришелся пик гастролей московских театров в нашем городе. На сцене Узгосфилармонии идут спектакли Малого театра, «Современника», вахтанговцев… И вот – афиша Театра на Таганке. Властители дум молодежи, новаторы, возмутители спокойствия. В репертуаре – «Добрый человек из Сезуана» Брехта, есенинский «Пугачев», «А зори здесь тихие» Васильева, «Антимиры» Вознесенского… А во время действия в темном зрительном зале иногда появляется главный режиссер Юрий Любимов – седой юноша, весь в новомодной джинсе, неотразимо стройный и элегантный. Помигивает электрическим фонариком в сторону сцены. Вот зеленые огоньки, зеленые, – а вот зажигается красный свет. Мы-то, посвященные, знаем: после этого рокового красного артистам не поздоровится, это сигнал тревоги – действие «буксует».
Наступает день спектакля «Товарищ, верь!», посвященного Александру Сергеевичу Пушкину.
Под переборы гитар звучат стихи. Молодые артисты поют о том, как любили поэта друзья и женщины, о зловещем письме, перекроившем его судьбу…
И вдруг строка:
«Открывает Пушкин черные глаза…»
– Как – черные? – одновременно выдыхаем я и моя подруга Дильбар Машарипова.
– Как?! – вторит нам ее дочь Софья. У нее, старшеклассницы, давно уж без памяти влюбленной в пушкинскую поэзию, висит над письменным столом портрет поэта работы Кипренского. Глаза у Пушкина на этом портрете серо-голубые, легкие пряди кудрявых волос чуть золотятся. К тому же мы только что читали воспоминания современников о поэте и точно знаем: глаза у него светлые.
– Мама, – продолжает Зоська, – так же нельзя, давай пойдем и скажем.
И Дильбар пишет записку Любимову, что так нельзя, что это недопустимая неточность. Белой бабочкой листок порхает по рядам, вот он в руках Любимова. Тот опускает его в нагрудный карман своей модной курточки.
Повтор спектакля – через четыре дня. Все мы опять в зале, волнуемся ужасно. На авансцене – Юноша и Девушка с гитарами.
«Открывает Пушкин ЯСНЫЕ глаза», – поют артисты.
И спектакль катится дальше…»
Римма ВОЛКОВА. Всего одно слово
(№ 2(6), апрель 1998)

Распространялась газета – опять-таки в основном нашими собственными силами – на «культурных» мероприятиях, среди театральной и «выставочной» публики, школьников, студентов; публиковавшиеся в ней материалы использовали на занятиях преподаватели школ и вузов. «К Пушкину» послужила одним из источников для создания музея, посвященного поэту, в ташкентской школе № 10 – кстати, носящей его имя…

«»– Для меня «Борис Годунов» – трагедия первого демократа на троне. Именно это я стараюсь донести в образе Бориса, именно так пою его ключевую арию. Образ Годунова не может устареть, стать несозвучным времени, как не может стать однажды несовременным сам Пушкин.
Это не просто слова. Возьмите таких поэтов, как Курочкин или Вайнберг. Был какой-то момент их востребованности, а теперь – кто знает и помнит, что Вайнберг, например, умер уже в ХХ веке, в 1909 году? Они так и остались для нас поэтами 70-х годов XIX столетия. Сатирические или гражданские поэты могут быть в моде или не в моде, – Пушкин в моде. Лирика или эпос не в моде? – Пушкин в моде. Вдумайтесь, ведь до него в литературе не было ни одного действительно народного поэта. Я лично, например, очень люблю Державина – за его анакреонтизм, что ли. И, однако, народным поэтом назвать его нельзя. Ну а Александр Сергеевич… это уж – как религия души для каждого из нас, это – на все времена».
От редакции же добавим: во время недавней генеральной репетиции Пушкинского благотворительного концерта произошел случай, довольно редкий в театре. Когда ведущий солист ГАБТа им. Навои Коркмас Мухитдинов исполнил знаменитую арию Бориса Годунова «Достиг я высшей власти…», – ему зааплодировал оркестр, постукивая инструментами по нотным пюпитрам».
Лейла ШАХНАЗАРОВА. «Коркмас Мухитдинов: “Религия по имени Пушкин”»
(«К Пушкину» № 3, октябрь 1997)

Да, обязательно надо сказать вот еще о чем: помимо фотографий, каждый номер газеты сопровождался рисунками (это в годы, когда слово «сканирование» звучало интригующе и недосягаемо-продвинуто): Нади Рушевой, Н. Кузьмина, Е. Моисеенко, Н. Гольц; были силуэты работы А. Кузнецова; репродукции с картины Вахоба Зияева «Пушкин в Болдино» и со знаменитого портрета Натальи Николаевны работы Э. Гау; графический портрет Пушкина французского художника-кубиста Луи Маркусси из собрания Нью-Йоркской публичной библиотеки и наброски самого Александра Сергеевича… Воспроизводились старинные открытки из коллекции хранителя ташкентской старины Б.А. Голендера…

И еще, конечно, – конечно же! – были стихи. Не только пушкинские – как раз их мы давали довольно мало и каждый раз не без споров: я считала, что любые произведения «солнца русской поэзии» можно найти в сотнях изданий, а считанные страницы нашей газеты нужно отдавать оригинальным материалам, которых больше читатели не прочтут нигде. Рэма возражала: как может выходить газета, посвященная Пушкину, без пушкинских строк?.. Находили компромисс…
И какие же прекрасные стихи несли нам, и какую удивительную память сохранили эти тонкие страницы об авторах тех стихов – когда-то наших, когда-то ташкентских поэтах…
Вот всего три имени и три стихотворения – но какие имена и какие стихи!..

…Петербургские холода.
До стеклянного звона
промерзшие ели.
Белое стылое горло метели.
Время и место.
Эпоха дуэлей.
Тусклая в небе звезда.

Медленный танец гавот.
Звезды на лентах.
Владимир с мечами.
Медленно дамы плывут
под свечами,
Чуть припудренными плечами
Ослепительными –
вперед.

Пуля в живот.
Красная клякса
размером с монету.
Время менять кавалеров.
Но это –
Медленный,
как паром через Лету,
Медленный танец гавот.

Гангренозный
горячечный зной
на абиссинских губах
на спесивых.
Медленно высохли
глаз черносливы.
Медленно так умирал
некрасивый
Первый муж генеральши Ланской.

Это – «Медленный танец» Владимира Ферлегера, совсем еще незадолго до того – жителя Ташкента…

…Как звезда пала, видели
Очи после заката.
Как у девушки Лыбеди
Нет названого брата.

Как споткнулся конь, прыская,
Посредине ристалища,
Как семья богатырская
Обронила товарища.

Как молодушка-барыня
Пала ниц причитая,
Как душа-государыня
Стала без государя.

Как неладно без времени
Без вины пасть от Каина,
Как в отеческом тереме
Пусто да без боярина.

Как над темною бездною
Птичьи стаи взлетели,
Как робята любезные
Разом осиротели.

Как присяду на бревнышко,
Затоскую таперича,
Как по ясному солнышку –
Александру Сергеичу.

Виктор Кормильцев. Уехал из Ташкента в 2001-м или 2002-м.

И – мой любимый Вадим Муратханов, бывший ташкентец (да нет же, бывших ташкентцев не бывает!), а ныне москвич; мое любимое у него стихотворение – «Поэт». Любимое не только потому, что – прекрасные стихи; вещь эта поразительна еще и взглядом на трагедию Пушкина совершенно неожиданным, – ракурсом, с какого, может быть, никто до сих пор не пытался на нее взглянуть: глазами того, кто стал убийцей Поэта.

I
Здесь мерзкий климат. Так и не привык.
От ледяных ветров и брызг соленых
Мутит. А этот варварский язык!
Не зря его стесняются в салонах.
В таком краю недолго до петли.
Начальство нас бранит из-за парада:
затеяло – теперь само не радо.
Три дня закрыт балет. И Натали
не пишет, позабыла друга.
А Пушкина, ее супруга,
давно пора бы вызвать на дуэль.
Уж вот кто надоел так надоел.

II
Печалью поделиться бы. Но с кем?
Далекий след змеится за санями.
Как тяжело на цифре тридцать семь
быть искренним лишь с милыми тенями.
Не пишется. Все мысли – о юнце
с улыбкою глумливой на лице,
о девочке с раскосыми глазами…
Теперь, мои стихи, ступайте сами
из книги в книгу и из уст в уста,
без правки и родительского взгляда…
О красных пятнах снежного холста
биографам заботиться не надо.

Почти никого из тех поэтов конца 1990-х сейчас уже нет в Узбекистане, а Эрнста Усманова нет в живых…

…Свое любимое детище мы с Рэмой издавали, как я уже сказала, два года. Почему пришлось оставить его потом? Вариантов ответа несколько, но самого обычного – связанного с деньгами – среди них нет: о деньгах для нас речь вообще не шла.
Последний из «наших» с Волковой номеров вышел в феврале 1999 года. Потом, после нашего ухода, кто-то из Русского центра еще продолжал ее выпускать (надо было все-таки дотянуть до пушкинского юбилея), я видела один или два номера, – но это уже другая история. И другая газета. Совсем другая. Совсем.

 

3 комментария

  • Усман:

    Если бы Ферлегера поправили, то получилось бы: «медленно высохли глаз ясные сливы».

      [Цитировать]

  • aida:

    В воспоминаниях Офелии Айдиновой (см. выше в тексте) есть два интересных момента.
    1. Школу № 50 она называет «старой, солидной постройки» школой. С солидной постройкой я соглашусь, но не думаю, что в 1937 году школу можно было называть старой.
    2. Трудно судить по тексту, что именно было за изображение вещего Олега, но ничего удивительного в том, что там была свастика нет — солярные знаки на бытовых предметах, тканях наносились в большом количестве и, разумеется, ничего связанного с фашизмом в этом не было.
    Кстати, в 1937 году, за 4 года до начала войны, была ли связь с фашистской символикой актуальна?

      [Цитировать]

  • Спасибо, Усман, что так внимательно и творчески прочитали мой текст.

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.