Две стороны красного полумесяца: воспоминания А. Гзовского о революционных событиях 1917-1918 гг. в Туркестане История

Татьяна Котюкова: «Хотела бы предложить для сайта Старый Ташкент на мой взгляд интересный материал. Он был опубликован в прошлом году в Москве в журнале «Историческое пространство. Проблемы истории стран СНГ».  Продолжение я опубликую в конце этого года. Сейчас заканчиваю обработку перевода с польского языка.»

 

(сторона первая)[1]

Александр Гзовский – писатель, публицист, журналист, связанный с тремя государствами – Беларусью, Россией и Польшей. Согласно автобиографии он родился в 1888 г. в семье «обеларусившегося» польского дворянина Иосифа Фортунатовича Гзовского в Могилевской губернии. По окончанию Смоленской гимназии поступил на юридический факультет Московского университета[2]. Работал адвокатом. В 1915 г. окончил Алексеевское военное училище в Москве. Впечатлительного Александра готовили в ксендзы, священника из него не получилось. Он выбрал стезю писателя и журналиста. К 1912 г. из 13 написанных им пьес 5 находились под цензурным запретом. Мы не располагаем сведения о том, как и когда Гзовский оказался в Туркестане. Он становится очевидцем важнейших политических событий в истории края с октября 1917 (приход к власти большевиков) по февраль 1918 г. (падение «Кокандской» или «Туркестанской автономии»).

После революционных событий февраля 1917 г. Временное правительство в отношении национальных окраин встало на позицию сохранения за метрополией сильной центральной власти. На схожих позициях стояли и филиалы различных общероссийских политических партий действовавших на тот момент в Туркестане, в том числе и большевики.

Аналогичной была политическая позиция Исполнительного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. М. Чокаев, вспоминая свой разговор с Н.С. Чхеидзе в начале апреля, позже напишет в воспоминаниях, что когда разговор зашел о ситуации в Туркестане и Чокаев заявил, что национальные политические силы будут добиваться автономии для края, реакция Чхеидзе была следующей: «Во-первых, сейчас еще рано говорить об этом, а, во-вторых, автономия в такой стране как ваш Туркестан, это будет верным шагом к независимости, к сепаратизму»[3].

Вместо старой администрации специальным решением 7 апреля 1917 г. для управления краем был образован Туркестанский комитет Временного правительства. 3 марта 1917 г. был образован Ташкентский Совет рабочих депутатов, а 4 марта – Ташкентский Совет солдатских депутатов. Вскоре они объединились в единый Ташкентский совет рабочих и солдатских депутатов[4]. С 7 по 15 апреля 1917 г. в Ташкенте прошел I учредительный съезд Туркестанского краевого Совета рабочих и солдатских депутатов. Также как в Ташкентском Совете на нем преобладали представители партии эсеров, кадетов и меньшевиков. Влияние этих партий сохранялось в Краевом и городском Советах до начала осени.

19 июля 1917 г., председателем Туркестанского комитета Временного правительства и временным главнокомандующим войсками Туркестанского военного округа был назначен бывший депутат II Государственной думы от Ташкента, неожиданно примкнувший в Думе к социал-демократической фракции, Владимир Петрович Наливкин. М. Чокаев напишет об этом в своих воспоминаниях: Симпатии наши – туркестанцев – вообще к Наливкину известны»[5]. Неприятие им идеологии насилия и волевого решения проблем общественной жизни, отдалило его от большевиков. В тоже время он не оставлял попыток примерить большевиков и меньшевиков. «Однако же, будем надеяться, – писал он, – что при обоюдном желании, корректных отношениях как к своей, так равно и к чужой свободе, при желании выйти из всякого положения возможно более приличными и человечными, не сделавшись врагами».

Туркестанские большевики с самого начала, встав в оппозицию к Временному правительству, объявили о своих серьезных притязаниях на власть в крае. Весну и лето 1917 г. они накапливали силы, а к сентябрю были готовы к захвату власти силами рабочих (в основном железнодорожных мастерских) и солдат Ташкентского гарнизона. Поводов для антиправительственного выступления в условиях царившего тогда политического хаоса, продовольственной разрухи и грозящего голода было достаточно.

Для политической арены Туркестана большевики были сравнительно молодой политической силой. Начиная с марта 1917 г. они проводили упорную и целенаправленную агитационную работу среди населения. Поддерживая тесные связи со своими российскими единомышленниками, получая от них инструкции и рекомендации, большевики Туркестана начинают их практическую реализацию.

12 сентября 1917 г. ими был организован шеститысячный митинг рабочих и солдат Ташкента. Из трех предложенных на голосование резолюций — эсеровской, меньшевистской и большевистской — митинг принял резолюцию большевиков: о немедленной реквизиции продуктов и предметов первой необходимости; об осуществлении рабочего контроля над производством и распределением продуктов; о переходе земли без выкупа в руки крестьян; об издании закона, запрещающего закрытие фабрик и заводов без разрешения Совета рабочих и солдатских депутатов, профсоюзов и фабричных комитетов; о передаче всей власти в руки Совета[6].

Тем самым, Ташсовет, сместив в городе представителей власти назначенных Временным правительством и арестовав членов Краевого Совета рабочих и солдатских депутатов, попытается овладеть властью во всем Туркестане.

Был избран Временный революционный комитет. Под его руководством была предпринята попытка государственного переворота.

Реакция Петрограда не заставила себя долго ждать. Глава Временного правительства А. Ф. Керенский к Туркестану имел особое отношение. Его детство и юность прошли в Ташкенте. В 1889 г., после назначения его отца Ф. М. Керенского на должность главного инспектора народных училищ края, семья переезжает из Симбирска в Ташкент. Накануне революции, в августе-сентябре 1916 г., в качестве члена думской комиссии занимавшейся выяснением причин широкомасштабного восстания против мобилизации на тыловые работы мужчин коренных национальностей, освобожденных от несения воинской повинности, посетил ряд городов края.

16 сентября 1917 г. А.Ф. Керенский[7] шлет в Ташкент срочную телеграмму, в которой в частности говорилось, что преступная попытка Ташкентского Совета расшатать в Туркестане власть республиканского правительства является явно контрреволюционной и будет признана мятежом со всеми вытекающими из этого последствиями. Захватчики власти, кем бы они ни являлись, и кого бы ни представляли, в двадцать четыре часа не подчинившиеся представителям Временного правительства понесут наказания по всей строгости закона[8].

20 сентября председатель Турккомитета В.П. Наливкин, обращаясь к областным и уездным комиссарам, начальникам военных гарнизонов края назвал сентябрьские события в Ташкенте контрреволюционным, «имеющим мятежный характер, выступлением темных сил под руководством безответственных лиц»[9].

Тревожные известия из Ташкента продолжали поступать и спустя неделю после мятежа. Из телеграмм, получаемых министром-председателем Керенским было очевидно, что улучшения обстановки не происходило[10]. Для восстановления порядка в Туркестан были направлены войска под командованием генерала П.А. Коровиченко, которые 24 сентября прибыли в Ташкент. Коровиченко был объявлен Генеральным комиссаром Временного правительства по управлению Туркестанским краем и назначен командующим войсками Туркестанского военного округа. В.П. Наливкин ушел в отставку.

25 октября 1917 г. в Ташкенте состоялось совещание большевиков и членов исполнительного комитета Ташкентского Совета, на котором было принято решение об организации вооруженного восстания в Ташкенте. Действуя на опережение, в ночь с 27 на 28 октября генерал Коровиченко отдал приказ окружить здание, где проходило совещание. Было произведены аресты. Утром 28 октября 1917 г. в Ташкенте начались вооруженные столкновения между войсками Туркестанского комитета Временного правительства под командованием генерала Коровиченко и революционно настроенными солдатами ташкентского гарнизона и рабочими железнодорожных мастерских. Коровиченко потерпел поражение и был арестован. К вечеру 31 октября весь город был занят революционными солдатами и рабочими. Утром 1 ноября революционные отряды ворвались в Ташкентскую крепость, где находились сторонники Временного правительства. В Ташкенте была установлена Советская власть.

15-22 ноября 1917 г. в Ташкенте состоялся III Краевой съезд Советов солдатских и рабочих депутатов. Из 114 присутствовавших делегатов подавляющее большинство принадлежало к фракции большевиков и максималистов, остальные — к фракции правых эсеров и меньшевиков[11]. В сформированное левоэсеровско-большевистское правительство не вошел ни один представитель коренного населения. Главой первого Советского правительства в Туркестане стал большевик Ф.И. Колесов.

Вооруженное противостояние сентября-ноября 1917 г. в Ташкенте, произошедшее между приверженцами разных политических взглядов, затронуло в основном европейское население. Национальные политические организации отнеслись отрицательно к свержению Турккомитета, в состав которого входили и мусульмане: А.Н. Букейханов, М.Т. Тынышпаев, С.Н. Максутов[12], А.-А.А. Давлетшин[13] и М. Чокаев.

Интересы коренного населения представляли созданные весной-летом 1917 г. организация Шуро-и-Исламия (председатель Муновар-кары Абдурашидханов), состоявшая в основном из представителей национальной буржуазии и интеллигенции, разделявших идеи джадидского движения, и Шуро-и-Улема (председатель Сер-Али Лапин), в которой преобладали представители духовенства, общество «Турон» и партия «Тюрк адами марказият фиркаси» (партия тюркских федералистов), основу которых так же составляли туркестанские джадиды.

Лидеры национальных партий и организаций заявили, что она будут поддерживать все начинания Временного правительства. В период подготовки к созыву Учредительного собрания, туркестанские джадиды стали подвергать острой критике колониализм, окончательно отказались от прежней идеи конституционной монархии, и выступили за предоставление Туркестану национально-территориальной автономии в составе Российской Федеративной Демократической Республики.

Были попытки создания совместных (русские и коренное население) революционных органов. Так 30 августа 1917 г. в Ташкенте были объединены два краевых Совета – Крестьянский и Казахский. В результате на свет появился Туркестанский краевой исполнительный комитет Советов киргизских и русских крестьянских депутатов под председательством М. Чокаева[14].

В дни сентябрьских событий, в Ташкенте работал съезд туркестанских и казахских (Степной край) мусульман. На нем удалось принять важное компромиссное решение о создании единой для Туркестана и Степного края политической партии «Иттифоки муслимин» (Союз мусульман). Съезд принял решение об учреждении в будущем Туркестанской автономии под названием «Туркестанская Федеративная Республика» и определил основные принципы будущего государственного устройства.

26–28 ноября 1917 г., как противовес левому европейскому правительству в Ташкенте, в Коканде собрался IV Чрезвычайный краевой мусульманский съезд. В резолюции съезда подчеркивалось, что он отражает волю всех народов, населяющих Туркестан, к самоопределению в единении с Федеративной Российской Республикой. 28 ноября было провозглашено создание Туркестанской автономии (Туркистон мухторияти). В состав правительства автономного Туркестана вошли и бывшие члены Туркестанского комитета Временного правительства М. Танышпаев и М. Чокаев. Однако просуществовала автономия не долго, всего 72 дня и была разгромлена большевиками в феврале 1918 г.

Туркестанская автономия была одна из многочисленных попыток национальной интеллигенции в 1917–1918 гг., создать на окраинах бывшей Российской империи независимые государства. В советской историографии Автономия получив приставки «буржуазная» и «контрреволюционная» прожила с этими эпитетами до конца 1980-х гг., удостаиваясь иногда внимания исследователей, в основном очевидцев событий[15]. Свои воспоминания оставили второй глава правительства Автономии Мустафа Чокаев (Чокай)[16].

В октябре 1917 г. редактором газеты «Туркестанский курьер» – одной наиболее крупных краевых ежедневных общественно-политических и литературных газет выходившей в Ташкенте – становится Александр Иосифович Гзовский. За несколько месяцев пребывания на этом посту под его руководством (Гзовский был предпоследним редактором «Туркестанского курьера») вышли всего сто с небольшим номеров, которые издавались с предварительной цензурой, осуществляемой представителями исполнительного комитета Совета рабочих депутатов и Ревкома.

В том, что он был знаком с ключевыми политическими фигурами Туркестанской автономии, например, с Мустафой Чокаевым, нет никаких сомнений. Чокаев сам в воспоминаниях очень тепло отзывается о Гзовском, правда почему-то называя его «офицером»: «… поляк офицер Юноша-Гзовский в рядах туркестанцев дрался с большевиками до самого последнего момента – до окончательного взятия большевиками Коканда. Юноша-Гзовский сейчас в Варшаве. Пусть и он примет нашу благодарность за свою защиту нашего дела…»[17].

Зинаида Гиппиус познакомившись с Гзовским в Варшаве в 1920 г. так вспоминала эту встречу: «Среди кучи всяких людей, стремящихся в нашу гостиницу, не из последних был и Гзовский, редактор местной русской газеты, «Минского курьера». Это московский поляк, мелкий когда-то репортер, помыкавшийся по свету. При большевиках был в большевицкой газете, возможно, шпионил полякам (мог бы, при случае, и обратно). Громадного роста, с зычным голосом, самый характерный Хам, какого я только видала на своем веку. При том захолустно-провинциальный (уж был ли он в Москве?). Он тотчас понял, какие выгоды обещает ему наш приезд. Решил «использовать» его, принялся ухаживать за нами… Мы это отлично видели и смеялись над его грубыми ухаживаньями, которые были бесполезны: и без них мы, одичавшие, оголодавшие без «слова», заряженные Совдепией, пошли бы на буро-желтые страницы его убогого «Курьера». Он был яро антибольшевицкий – чего же еще нужно?»[18].

Но до приезда в Варшаву, в Минске, в 1919 г., в большевистской газете «Звезда» он поделится «большевистским вариантом» своих впечатлений о событиях в революционном Туркестане конца 1917 – начала 1918 гг. – «Социальная революция в Туркестане» – который будет опубликован ниже, а в 1922 г. в Варшаве, свет увидят совсем другие мысли Гзовского под названием «Полумесяц и красная звезда»[19].

Изучением биографии Гзовского последние 20 лет в Беларуси занимался историк и архивист Виталий Владимирович Скалабан[20]. Именно он несколько лет назад передал мне копии экземпляров газеты «Знамя» с воспоминаниями Гзовского и книгу «Полумесяц и красная звезда», предложив заняться этим серьезно. В 2011 г. Виталия Владимировича не стало. Публикацию воспоминаний Александра Гзовского мы хотим посвятить его светлой памяти.

 

Социальная революция в Туркестане

(воспоминания)[21]

I

         Вот уже почти десять месяцев, как наша далекая среднеазиатская окраина – Туркестан – является отрезанной от Советской России. Дутовские[22] банды с одной стороны, английские узурпаторы – с другой, и чехо-белогвардейские отряды – с третьей, заперли Туркестанскую Советскую Республику и мы почти не имеем сведений о ее политической и экономической жизни.

Но это отсутствие информации наблюдалось и раньше, ибо Дутов почти все время держал Туркестан отрезанным от нас со стороны Самары, и Советской России приходилось сноситься с Центром Туркестана, – Ташкентом, – через Астрахань и Красноводск. Результатом всех этих условий явилось то, что мы, – жители Советской России, – до сих пор не имеем почти никаких сведений о ходе социальной революции в Туркестане.

Так, ни история социального переворота в Ташкенте, ни работа, так называемого «Временного правительства Автономного Туркестана», ни ужасные кокандские события до сих пор не освещены в должной мере в советской прессе, а между тем они представляют собой весьма большой интерес не только для нас современников, но и для будущего историка Великой Российской Революции.

В истории социальной Революции в Туркестане столько характерного и самобытного, столько трагически прекрасного, что над изучением всего этого стоит подробно остановиться. Автору этих строк пришлось пережить октябрьские дни в Ташкенте, февральские – 1918 г. – в Коканде, пришлось соприкасаться со многими сторонами политической жизни края и обо всем этом он собирается поведать ниже.

II

         Как и в России, политический октябрь в Туркестане наступил не сразу. Ему предшествовал «Июль», разыгравшийся в Ташкенте в сентябре месяце.

Этот «июль» не был кровопролитным, на улицах Ташкента не раздалось ни одного выстрела; но все же стихийно поднявшиеся солдатские и – отчасти – рабочие массы свергли представителей Временного Правительства – Керенского и – временно – взяли власть в свои руки.

Сентябрьские события в Ташкенте произошли в следующем порядке.

12 сентября рабочие железнодорожных мастерских и солдаты (большая половина) гарнизона устроили вечером митинг, на котором выступали представители партии большевиков.

Последние имели громадный успех.

Истомленные голодом и продолжительной войной, недовольные соглашательской политикой кабинета Керенского и действиями такого же соглашательского Ташкентского Совдепа, пролетарские массы жадно выслушивали и впитывали в себя проповедь социального переворота.

После митинга, который закончился часов в 10 вечера, невооруженная толпа рабочих и солдат, численностью приблизительно 3 ½ тысяч, двинулись к «Дому Свободы»[23] в коем заседал тогда меньшевистский и правоэсеровский Ташкентский Совдеп.

Подойдя к зданию, толпа начала требовать выхода представителей Совдепа и, когда таковые вышли, потребовала от них смещения командующего войсками, генерал-майора Черкеса[24] и изменения всей тактики советской деятельности.

Президиум исполкома, в который тогда входили, главным образом, офицеры-соглашатели, потребовали от толпы присылки в совет депутации для переговоров, а сами сообщили по телефону командующему войсками генералу Черкесу о собравшейся толпе, предупредив его, что толпа возбуждена и что «могут разыграться нежелательные события».

Получив такое извещение, генерал Черкес вместе со своей свитой отправился в «Дом Свободы», предварительно отдав распоряжение школе прапорщиков и военному училищу прибыть в полном вооружении к «Дому Свободы» и занять прилегающие улицы и переулки.

Генерал Черкес прибыл в Совдеп и начал совещаться с членами Исполкома о «ликвидации неприятной истории», заявив, что для таковой вскоре прибудут юнкера с гранатами и пулеметами.

Члены Исполкома и Совдепа (меньшевики и правые эсеры), выслушав Черкеса, одобрили его план действий и начали вести переговоры с явившейся депутацией от прибывшей толпы рабочих и солдат.

Вскоре зал «Дома Свободы», веранда и сад наполнились народной массой, к которой вышел генерал Черкес, уже получившей извещение, что школа прапорщиков[25] в полном составе и боевом вооружении «заняла позицию». (Военное училище[26] по каким то причинам не прибыло).

Черкес обратился с речью к рабочим и солдатам, уговаривал их «успокоиться», «не нарушать порядка», не разгонять Совдеп и не выступать против законной власти.

— Помните, граждане, – говорил командующий войсками, – что мы живем среди враждебного нам инородческого населения! Если между нами не будет согласия, если мы начнем между собой ссориться, то сарты и киргизы[27] восстанут против нас и сотрут нас с лица земли. Не забывайте, что нас, русских, в Туркестане мало, а их (инородцев) – более десяти миллионов.

Толпа не испугалась этих «жупелов», ибо она прекрасно уже понимала, что «инородцы» в массе ей не страшны, ибо и сартовский (и киргизский) пролетариат пойдет с ними рука об руку, а что касается среднеазиатской «буржуазии» то с нею придется бороться так же, как и с «отечественной» буржуазией.

В ответ на кисло-сладкие генеральские речи о «порядке, дисциплине и спокойствии», послышались крики – «вон! долой его!», а когда масса узнала, что против ее, – безоружной, – приведены юнкера с винтовками, пулеметами и гранатами, толпа начала наступать на Черкеса и его свиту, требуя удаления его и юнкеров.

Черкес выхватил шашку и стал прорубать себе дорогу.

Из толпы полетели в него стулья, табуретки, лампы и старые пустые бутылки.

Раненый в голову одним из этих предметов, Черкес скрылся через окно, а за ним последовала его свита и все соглашательские элементы Совдепа.

В Совете остались большевики, которые вместе с прибывшей толпой начали обсуждать создавшиеся положение.

Решено было немедленно потребовать из полков несколько вооруженных рот и конно-пулеметную команду.

Юнкера, узнав об этом решении, немедленно повернули спины и отправились «по домам», т.е. в школу прапорщиков.

Не прошло и часа, как к зданию Совдепа подошли вооруженные солдаты и были привезены пулеметы.

Сражаться, вследствие бегства юнкеров, было не с кем и потому солдаты и рабочие (их уже было тысяч шесть) решили подчиняться действиям и распоряжениям только большевистского совета (т.е. отбросить соглашательский элемент), передать ему всю власть в городе и крае и назначить на пост командующего войсками вместо генерала Черкеса – максималиста поручика Перфильева, который до того времени был председателем 1-го Сибирского стрелкового запасного полка.

По предложению поручика Перфильева было решено немедленно отправиться к школе прапорщиков и разоружить ее.

Предложение это было исполнено; солдаты оцепили здание школы и беспрепятственно вошли в нее, так как уставшие от «боевых подвигов» юнкеров мирно почивали, вплоть до дневальных и дежурных по ротам.

На другой день вся власть в городе перешла к Совету.

Новый командующий войсками поручик Перфильев занял штаб округа и некоторые правительственные здания, в том числе – почту и телеграф.

Служащие последней, соглашательски и белогвардейски настроенные, успели передать в Москву и Питер о том, что в «городе полная анархия, власть захвачена шайкой бандитов во главе с неким поручиком Перфильевым» и Керенский, как выяснилось после, в этот же день вечером начал обдумывать план, «как бы спасти Туркестан от анархии» и стал уговаривать какие-то казачьи части ехать в Ташкент «спасать хлопок и все ценности Туркестана, коим угрожает восстание сартов и киргизов, вследствие царящей в крае анархии».

Соглашательские элементы тоже не дремали и в первую же ночь бросились в Фергану и в Самаркандскую область искать спасения от «узурпаторов и бандитов».

Представители Временного Правительства в Туркестане – г.г. Наливкин и Шендриков[28], не арестованные и не задержанные, ездили в Совдеп и уговаривали его успокоиться, одновременно, впрочем, эти же Наливкин и Шендриков посылали курьеров в Питер к Керенскому и в Самарканд к начальнику казачьей дивизии с просьбой «оказать содействие».

Большевистский Совет, находящийся уже под охраной почти всего Ташкентского гарнизона, ни на какие уступки не шел, продолжал работать, сообщил курьерами и по телеграфу всем Советам и полковым комитетам о том, что власть гражданская и военная во всем крае перешла к Ташкентскому Совдепу и к командующему войсками поручику Перфильеву.

В течение недели были уже получены телеграммы из многих мест края, что гарнизоны и советы многих городов признают и подчиняются новой власти.

Между прочим Кушкинский гарнизон, которому впоследствии суждено было сыграть весьма важную роль в истории социального переворота в Туркестане, первым признал новую власть.

Но за эту неделю не дремали и Керенский с Наливкиным, Шендриковым, юнкерами и компанией.

Керенскому удалось уговорить какие-то кавалеристские части ехать в Ташкент спасать хлопок и он сообщил Наливкину и Шендрикову, что им с экстренными поездами командируется кавалерийская экспедиция во главе с «генеральным комиссаром Туркестана» генерал-майором П.А. Коровиченко[29].

Этот Коровиченко во времена Керенского был «знаменитостью»: разбирал и комплектовал личную переписку и архив Николая II, свез царя из Петербурга в Тобольск, усмирял рабочих в Казани и т.д. Впрочем он был не боевой генерал, а служил раньше по военно-судному ведомству, «боевым» он попытался сделаться в Туркестане и сломал себе на этом шею. Получив такие «радостные» сообщения из центра, ташкентские соглашатели и белогвардейцы «ожили» и решили «действовать».

Первыми «на политическую арену» выступи юнкера.

         Как я уже сказал выше, юнкера школы прапорщиков были обезоружены войсками поручика Перфильева, что же касается юнкеров ташкентского военного училища, то таковых эта мера не коснулась, ибо солдаты и поручик Перфильев ошибочно полагали, что юнкера не прибыли к «Дому Свободы» вследствие своей лояльности.

На самом же деле это было не так.

И те, и другие были настроены явно враждебно к «авантюре поручика Перфильева» а потому, как только было получено сообщение, что на Ташкент движется «карательная» экспедиция во главе с генералом Коровиченко, все белогвардейцы зашевелились.

В ночь (если не ошибаюсь) на 25-го сентября юнкера школы прапорщиков ворвались в крепость (таковая находилась рядом со школой), обезоружили 8 сонных часовых, сломали замки арсенала и через полчаса вооружились «до зубов».

Не хватило лишь пулеметов, но в этом отношении юнкера военного училища пришли на помощь своим коллегам и прислали в школу из своего арсенала несколько пулеметов и бомбомет.

В эту же школу поспешили многие офицеры гарнизона и, таким образом, в ней сгруппировалось то контрреволюционное гнездо, которое в скором времени сыграло свою отрицательную роль.

Солдаты первого и второго Сибирского стрелкового запасных полков, узнал о том, что юнкера вооружились и готовятся, по-видимому, к каким-то контрреволюционным действиям, тоже привели себя в боевую готовность и, таким образом, ясно определились два враждующие между собой лагеря. Причем ни один из них не хотел брать на себя инициативу действий и потому в городе царило весьма напряженное состояние.

В совете солдатских и рабочих депутатов шли почти непрерывные заседания.

Здесь следует отметить, что Наливкин и Шендриков играли все время двойственную роль.

С другой стороны, как «поборники демократизма» они ездили в Совет и вели с ним переговоры. Наливкин то подписывал, то рвал «мирный договор» с Советом коим предусматривалось отозвание с дороги, идущей в Туркестан карательной экспедиции Коровиченко.

Тот же Наливкин по прямому проводу и депешами сносился с Самарой и Оренбургом, через которые следовал Коровиченко (почта и телеграф уже были в руках правительства).

Шендриков, аккуратно посещая Совет, также посещал и штаб контрреволюции – школу прапорщиков.

Военные власти, зная о скором прибытии войск Коровиченко, не особенно поддавались «либеральным увещеваниям» Наливкиных и Шендриковых.

         Начальник школы прапорщиков Савицкий[30] свои школы в военный лагерь, а начальник штаба округа приказал перевести из казарм в крепость сформированный ударный батальон.

Ударники не были настроены особенно контрреволюционно и не позволяли крепостному гарнизону обстреливать юнкеров, в случае нападения солдат на школу, или училище.

Вообще, «ударники» дали понять военному начальству, что они готовы идти на фронт биться с немцами, но в гражданской войне хотели бы поддерживать нейтралитет.

Силы контрреволюции в Ташкенте в этот момент, как телеграфировал Наливкин Коровиченко, состояли из 1300 штыков и сабель, а именно из юнкеров, офицеров гарнизона на 60 кубанских казаков, несших охранную службу при командующем войсками.

Почти накануне приезда Коровиченко в Ташкенте, «законные власти» получили известие из Самарканда, что начальник казачьей дивизии высылает в Ташкент 2 «надежные» казачьи сотни. (Дивизия эта была расквартирована по всем южным городам Туркестана и численность ее была весьма ничтожна. Более двух сотен Самарканд дать не мог).

Обрадованные этой информацией военные власти решили действовать поэнергичнее. Прежде всего, решено было закрыть местный большевистский орган «Наша газета».

С этой целью два офицера штаба и человек восемь юнкеров ночью ворвались в помещение типографии – где печаталась «Наша газета» – и, угрожая револьверами и гранатами, приостановили машины, рассыпали набор, обезоружили небольшой солдатский караул и запечатали типографию.

Таким образом «Наша газета» временно приостановилась, для того, чтобы выйти затем в свет после октябрьского переворота.

За несколько часов до прибытия в Ташкент генерал Коровиченко, прибыли из Самарканда казачьи сотни. Выгрузившись из вагонов, командир одной сотни решил «действовать» незамедлительно.

– Братцы, тут Совет хулиганит… Разгоним Совет! – предложил он своим «молодцам».

– Разгоним… – согласились «молодцы» (Оренбургские казаки).

Командир приказал казакам сесть на лошадей и, – ничтоже сумняшеся, – поскакал к «Дому Свободы».

В нем находилось некоторые депутаты и десятка два посторонних солдат с небольшим караулом.

Казаки оцепили дом, ворвались в него, разоружили караул, нагайками разогнали депутатов и посетителей, переломали все знамена, посрывали все украшения, заперли дом и ускакали в крепость.

Там сотенный командир доложил начальству, что Совет разогнан и весь бунт ликвидирован.

Вечером того же дня в Ташкент прибыл «Генеральный комиссар Туркестана» генерал-майор Коровиченко со своей карательной экспедицией.

На другой же день в Ташкенте забастовали все рабочие в знак протеста против прибытия «карателей» и закрытия  «Нашей газеты».

III

         Генерал Коровиченко вступил в Ташкент во главе двух кавалерийских полков – одного казачьего (оренбуржцы) и второго драгунского, при двух броневых автомобилях.

Как выяснилось, Шендриков ожидал прибытия еще броневого поезда, но Коровиченко по сему поводу сообщил, что этот поезд не прибудет «так как он нужен в другом месте»…

«Генерального комиссара» в лампасах малинового цвета встретили на вокзале «законные власти» с караулом и музыкой.

Штабные офицеры округа прежде доложили Коровиченко, что необходимо «изолировать» солдат экспедиции от ташкентских солдат т.е. расквартировать их отдельно, но на это Коровиченко «уверенно» ответил:

– Вздор… Мои молодцы видали виды… Они не разу были искушаемы, но все напрасно. Никакая преступная агитация их не заразит.

Вследствие этого «виды видавшие» солдаты карательной экспедиции были расквартированы в казармах, расположенных рядом с казармами «мятежных солдат» и только две казачьи сотни с броневыми автомобилями были отправлены в крепость. (В казармах не хватало мест).

Прибыв в штаб, Коровиченко распорядился на другой же день устроить парад войскам всего гарнизона. Местные военные власти изумились.

– Какой же может быть парад, если 2/3 гарнизона настроены враждебно, спят с винтовками и ежечасно могут начать враждебные действия? – вопрошали они и убеждали генерала отказаться от этой нелепой затеи, из которой «в лучшем случае – ничто не получится» (т.е. солдаты пехотных полков не выйдут на парад и только).

Коровиченко настаивал на своем, доказывая, что «знает солдатскую психику» и сумеет уговорить «мятежников».

Только после долгих пререканий, Коровиченко отказался от удовольствия видеть перед собой марширующие войска, сказав, впрочем, что он устроит парад, но несколько позже.

         С первых же дней работы Коровиченко и его «сподручных» – Шендрикова и графа Доррера[31] (последний приехал из Асхабада на амплуа помощника генерального комиссара по гражданской части; раньше он был присяжным поверенным)[32] выяснилась тактика этих господ, не удовлетворившая ни одну из политических групп.

Так – большевики и вся пролетарская масса считали правительственную тактику явно контрреволюционной, соглашали – все время говорили и писали в своей прессе, что их лидеры «плохо соглашаются», а третьи – буржуазные группы открыто ругали Коровиченко и К-о за их «медлительность и дряблость», требуя «решительных действий».

Коровиченко любезно хлопал по плечу «соглашателей», покрикивал на представителей рабочее-солдатской массы – Тоболина[33], Колесова[34] и Вайнштейна[35], – ведя с ними переговоры, и «дружески журил» ташкентских буржуа и черносотенцев за их «безотказность и выдержку».

Такое сиденье меж двух стульев долго продолжаться не могло, и Коровиченко, поняв это решил объединить соглашателей с буржуазией для совместных действий против пролетарской массы.

А «действовать» с их точки зрения было необходимо, ибо, хотя забастовки и прекратились, хотя офицеры, покинувшие в сентябрьские дни свои роты (сидели ведь в школе прапорщиков), снова возвратились в полк, но в рабочее-солдатской массе шло глухое брожение, которое в любой час могло вылиться в открытое восстание.

«Наша газета» хотя и не выходила, но среди солдат и рабочих успешно распространялись ее бюллетени и листовки, печатаемые полулегально.

Учтя все это, Коровиченко приступил к «активной политике», но с первых же шагов наткнулся на существенные затруднения.

«Неудачное» расквартирование войск возымело свое действие.

Казаки, действительно, мало поддавались агитации, а вот привезенные драгуны (хотя и «виды видавшие»), скоро начали брататься с «мятежными» пехотинцами.

Результатом этого братания явилось то, что в один прекрасный день драгуны заявили своему начальству, что они ни в коем случае не будут действовать против солдат и рабочих в случае их выступления.

Впрочем, казачья пулеметная команда тоже преподнесла Коровиченко неожиданный сюрприз, отказавшись седлать лошадей, когда однажды, во время «тревоги» (после оказалось, что – ложной), ей было приказано выступить в поход и занять позицию перед казармами второго запасного полка.

Коровиченко испугался. Посоветовавшись с Доррером, он решил драгунский полк отправить в Россию, а казаков предать военному суду.

Еле-еле упросили кавалеристов уехать из Ташкента, выдав им, кроме положенного от казны путевого довольствия, по 10 рублей на персону в сутки, а что касается «преступных» казаков-пулеметчиков, то военный суд, построенный, как известно, в то время по типу Керенского, оправдал подсудимых.

Несмотря на такое уменьшение контрреволюционных сил (самаркандская казачья сотня, самовольно разогнавшая Совдеп, политического приличия ради, была отослана обратно в Самарканд вместе со своим удалым командиром), Коровиченко начал наконец «решительно действовать» на радость всей ташкентской буржуазии, но незадачливы были и эти действия…

Представители Керенского в Туркестане отлично понимали, что все «зло» исходит главным образом от солдат, а потому поставили себе целью провести частичную демобилизацию полков. Здесь нужно заметить, что расквартированные в Ташкенте полки наполовину состояли из уроженцев Семиречья, которые полтора года тому назад пережило восстание киргизов[36].

Семиреки, вернее – их семьи, сильно пострадали от этого восстания и потому рвались домой, тем более, что из Семиречья шли вести о готовящемся новом киргизском восстании. Поэтому демобилизация являлась сильным козырем в руках Коровиченко.

Совдеп (после разгона он снова начал функционировать и Коровиченко временно этому не препятствовал) прекрасно учел все последствия «правительственного трюка», уговаривал семиреков не подчиняться приказу о демобилизации, но удержать их не сумел, истосковавшиеся по родным местам семиреки уехали из Ташкента, как только получили отпускные билеты.

Пехотные полки поредели: весь гарнизон (не считая «карателей»), не превышал двух с половиной тысяч человек.

Правда, с отъездом в Россию драгунского полка и с уходом на фронт ударного батальона (Коровиченко «сделал глупость»: отпустил этот батальон на фронт) ташкентская контрреволюция тоже ослабела, но все же демобилизация, казалось, нанесла сильный удар революционным замыслам пролетариата.

Солдаты понимали, что им нужно быть на страже и потому они, войдя в тесный контакт с рабочими, начали готовиться к решительному бою.

Почти во всех пехотных частях гарнизона перестали выполняться офицерские приказы, солдаты почтить не выходили за черту казарменного расположения, не расставались с оружием, выдав часть такового рабочим железнодорожных мастерских.

В десятых числах октября в Ташкенте уже чувствовалось, что город находится накануне колоссальных событий.

Мягкотелый и недальновидный Коровиченко не очень-то понимал все это и, если в конце концов он решился прибегнуть к «крупным мероприятиям», взяв на себя даже инициативу наступления, то только под влиянием штабных офицеров.

Они настояли на том, чтобы «дело о мятеже 12 сентября» пошло «законным ходом» и в результате этого «хода» следственная комиссия арестовала (22 или 23 октября) Перфильева, Цвилинга[37] и ряд других лиц, причастным к сентябрьским дням в Ташкенте.

Аресты эти были произведены ночью на квартирах, частью в помещении Совдепа, которое было затем закрыто.

В это время из России шли телеграммы о том, что большевики готовятся к выступлению, все называли дату – 25 октября – и потому ясно было, что именно в этих числах и в Туркестане могут разыграться события.

Коровиченко, Доррер и компания решили произвести разоружение всех «мятежных» войсковых частей, избрав для этого ночь с 26 на 27 октября[38].

Здесь нужно заметить, что уже 20-го октября Коровиченко проделал первый опыт в этом отношении и опыт этот удался, а именно казачьими сотнями и юнкерами была разоружена крепостная рота; эта часть не хотела подчиняться приказу Коровиченко о сдаче юнкерам пулеметов, а потому помещение этой роты было оцеплено коровиченковскими войсками. После троекратного предупреждения, броневик открыл огонь и изрешетил все окна в казармах. Солдаты «крепостной» роты выкинули белый флаг и сдали юнкерам свои пулеметы и винтовки. (Пострадавших не было).

Эта «удача» подняла дух коровичнковских деятелей и они полагали, что также легко разоружат и все другие «мятежные» части.

Но судьба зло насмеялась над Коровиченко и К-о.

Она даровала им еще одну победу, чтобы затем разбить их на голову.

К 27 октября, т.е. к дню начала переворота, соотношение обоих враждующих сторон в Ташкенте было таково: Коровиченко имел – 525 юнкеров, 50 человек из польского легиона[39] около 1000 казаков, человек двести офицеров (остальные сидели по домам) и человек 350-400 белогвардейцев. Последние «сформировались» на 2-й день боя. В общем контрреволюция располагала более 2 тысяч сабель и штыков, при 12-15 пулеметах, 2 бомбометах, одном миномете и двух броневых автомобилях. В ее распоряжении находилась крепость, имеющая шесть трехдюймовых пушек.

У восставших было: около полутора тысяч солдат (остальные были нейтральны) и столько же рабочих красноармейцев. Солдаты же имели 6 пулеметов. Позднее к ним присоединилось две батареи артиллерии и прибыл большой отряд из Кушки при 12 орудиях.

События протекали в следующей последовательности. Коровиченко, как я уже сказал раньше, хотел разоружить все пехотные «бунтующие» части.  Выполняя этот план, штаб округа разделил свои контрреволюционные силы  на три части:  одной из них он приказал разоружить первый Сибирский стрелковый запасный полк, вторая часть вторая часть должна была проделать тоже самое со вторым полком, а третья – составляющая резерв, занимала крепость, тюрьму и все важные правительственные здания.

В первую очередь была начата «осада» казарм второго полка. Солдаты последнего сдались, почти не оказав сопротивления. Был лишь ранен один юнкер и убит один солдат полка.

Но первый полк повел себя совсем иначе. Дружным ружейным огнем он встретил нападающих юнкеров и казаков. К этому полку подошли на помощь вооруженные и невооруженные рабочие. Не имеющие оружия – получили таковое и начали теснить своего классового врага.

Юнкера пустили в ход пулеметы. Восставшие ответили тем же. Казаки наступавшие вместе с юнкерами на этот полк, спустя два часа после начала боя, заявили своим соратникам, что они больше сражаться не будут и ушли в свои казармы.

Коровиченко, узнавши о таком «печальном инциденте», послал юнкерам помощь из резерва и две пушки.

Офицеры-артиллеристы начали интенсивно работать, выпустив по своему противнику в первый день более 150 снарядов.

Красные войска тоже не остались в долгу, ибо к ним присоединились артиллеристы и начали засыпать юнкеров шрапнелью.

Завязался настоящий бой…

Читатель, хоть сколько-нибудь знающий Туркестан, конечно, спросит – а как же реагировало на все это сартовское население? Ведь Ташкент разделяется на две части: Новый Ташкент – 110–120 тысяч русского населения и Старый Ташкент с трехсоттысячным мусульманским населением…

Этот вопрос конечно требует исчерпывающего ответа.

Во времена царизма туркестанские мусульмане как «инородцы», почти не пользовались никакими правами. Обособленные, казалось даже, застывшие в своей многовековой восточной культуре, мирно жили они по «старым городам», деревням, селам и аулам, почти безропотно подчиняясь режиму царских чиновников.

Февральская революция несколько разбудила политически сонную «инородческую» массу Туркестана.

Сартовская буржуазия, сартовские клерикалы зашевелились и стали стремиться к участию в политической жизни Туркестана, а часть из них, особенно муллы и так называемые «улемисты» (улем – ученый богослов), начали даже вести в темной и забитой народной массе скрытую агитацию за отделение Туркестана от России.

Здесь необходимо указать на ту борьбу, которая велась при выборах в Ташкентскую городскую думу.

В русском городе конкурировали три списка: эсеровский, эсдекский меньшевистский и буржуазный. Борьба была довольно ожесточенная. Но боровшиеся точно забыли про существование старого города, который так же участвовал в выборах, по наивности полагая, что сарты отдадут им свои голоса.

Но «наивные» ошиблись в расчете. Ни одного голоса не отдали сарты русским кандидатам и состав городской Думы получился с преобладанием сартовских гласных. Товарищем городского головы был избран сарт-улемист, а несколько позже, когда городской голова из русских гласных сложил с себя полномочия, этот сарт-улемист занял должность городского головы.

Русской буржуазии и русским соглашателям такой оборот дела весьма не понравился. На страницах своей прессы они начали вести кампанию  против сартовского «засилья», указывая на некультурность азиатов, требуя отделения русской Думы от сартовской, т.е. настаивая на создании двух городских – отдельных – самоуправлений.

Но стоит заметить, что такая «истинно русская» ориентация у буржуазии и соглашателей была до тех пор, пока у них находилась власть, которой угрожали «азиаты». Как только власть у буржуазно-соглашательских элементов была вырвана, как только у политического руля появились большевики, то и буржуазия и соглашатели резко переменили свою ориентацию на тех же «некультурных азиатов», громко заговорили об автономии Туркестана и превратили старые города Туркестана в базы своих контрреволюционных действий.

Коровиченко был верным сыном этой двуличной политики. Подобно генералу Черкесу, он вместе с Доррером раньше кричал на всех перекрестках об опасности «азиатского засилья», «сартовского восстания» и проч. и проч., но как только у казарм первого полка затрещали пулеметы, тот же Коровиченко командировал депутацию в старый город, прося помощи у сартов. Последние долго колебались – вмешиваться ли им в «русскую борьбу», или нет, но затем послали в крепость 400 молодых сартов, которым Коровиченко приказал выдать винтовки[40].

         Эта сартовская молодежь в течение двух суток обороняла крепость, но затем, когда заметила, что дела Коровичнко пошатнулись, отошла в старый город и стала на границе его, заявив, что сарты вообще нейтральны и потому не допустят перенесения арены русской гражданской войны на территорию Старого Ташкента.

V

         Как я уже сказал выше, борьба коровиченковских войск с солдатско-пролетарской массой, начавшаяся утром 27 октября приняла большие размеры.

С обоих сторон трещали ружья и пулеметы, бухали пушки, бросались гранаты.

Кровь лилась рекой… Гибли, впрочем, не столько воюющие, сколько мирные, нейтральные обыватели. Дрались днем и ночью.

Первое время броневые автомобили наносили большой урон красным, но героическими мерами они обезвредили себя от этих «страшных игрушек». Броневик этот более суток был вынужден простоять в засаде, и затем хотя, и выбрался из нее, но пробыл в штабе белых в испорченном виде. Второй броневик так же выбыл из строя, вследствие «аварии», во время гранатной атаки красных. Белые дрались без подъема. В их рядах чувствовалась большая растерянность и неорганизованность.

Этому способствовал сам Коровиченко, который постоянно терялся, не зная, что ему делать: драться ли дальше, или начать мирные переговоры, как того требовали некоторые думские гласные из соглашателей.

У красных наоборот – чувствовались большая сплоченность и отвага. Почти без руководителей (в качестве военного вождя у них был один прапорщик Стасиков) они, тем не менее, прекрасно исполняли свои боевые задачи, зачастую выбивая противника из весьма укрепленных мест.

28 в полдень Коровиченко начал переговоры с красными. К ним в лагерь ездил Доррер, в лагерь белых ездил в качестве парламентера тов. Ванштейн. Переговоры ни к чему не привели и борьба продолжалась с ожесточением. Вокзал и радиостанция находились в руках красных. По проволочному и беспроволочному телеграфам они снеслись с Кушкой и Самаркандом, прося помощи и получили оттуда положительные ответы.

29-го октября белые начали отступать с окраинных частей города и война перенеслась на главные улицы.

Коровиченко снесся с Оренбургом и Верным, тоже прося помощи. Дутов и Кияшко[41] ответили, что им посылаются отряды и просили Коровиченко держаться до прибытия подкрепления. Но Коровиченко терялся. Он не прочь был капитулировать, если бы не давление штабных офицеров. В последний день боя они даже арестовали его, но затем опять выпустили и он продолжал командование.

30 ноября войска Коровиченко занимали только крепость, почту и несколько прилегающих к ним улиц. Даже тюрьма была очищена казаками, которые перевезли в крепость Цвилинга, Перфильева и других «важных арестантов». Неизвестно, сколько бы еще продолжалась борьба, если бы на помощь красным не прибыли Кушкинские и Самаркандские отряды.

Кушкинцы предупредили Коровиченко, что если он не сдаст крепость и не разоружит своих «молодцов», то они начнут обстрел крепости и зданий занятых его войсками, из шестидюймовых орудий.

Коровиченко понял, что дальнейшая борьба бесполезна и потому начал переговоры об условиях сдачи. Условие о сдаче было подписано поздно вечером 30-го октября, но этот договор, в сущности говоря, остался клочком бумажки и капитуляция Коровиченко была сдачей на милость победителя. Это понимали обе стороны, а соблюдавший известный декорум Коровиченко в душе надеялся, что он будет скоро «восстановлен в правах», так как прибудут войска Временного Правительства и «подавят мятеж».

О московских и петербургских событиях Коровиченко, надо полагать, ничего не знал; среди ташкентской буржуазии циркулировали слухи, что в обоих столицах «большевистский мятеж подавлен огнем французской артиллерии». Коровиченко также рассчитывал на ближайшую помощь Дутова и Кияшко (последний был Войсковым Наказным атаманом Семиреченского казачьего войска), но отряды этих господ, как выяснилось после, узнав о поражении Коровиченко, с дороги возвратились обратно.

Таким образом, вся ташкентская контрреволюция была отдана в руки ташкентского пролетариата. Утром 1 ноября красными туркестанскими войсками и красноармейцами была занята крепость и заняты все правительственные здания. Коровиченко, Доррер и человек 50 офицеров и юнкеров были арестованы, а Шендриков и другие ближайшие сподвижники Коровиченко бежали. Часть их ушла в старый город и попряталась по квартирам богатых сартов, часть разбежалась по соседним кишлакам, часть эмигрировала на Кавказ, Фергану, Семиречье и т.п. места.

Вполне понятно, что пострадавшая пролетарская масса была сильно возмущена против своих классовых врагов, а потому были отдельные случаи самосудов во время арестов, но, в общем, руководители пролетарского движения приняли все меры, чтобы предотвратить массовые расправы с побежденными и это весьма удалось руководителям. Из видных военных чинов был убит красноармейцами только один начальник 1-ой Сибирской стрелковой запасной бригады генерал-майор Мухин, который не захотел отдать своего оружия и ранил у себя в квартире двух мирно настроенных красноармейцев.

Общие потери с обеих сторон были огромными, а больше всего пострадали мирные жители. Мертвецкие и лазареты в городе были переполнены. Трудно установит точную цифру пострадавших во время социального переворота в Ташкенте, но много данных за то, что эта цифра превышает тысячу человек убитыми и ранеными.

5-го (или 6-го) ноября состоялись похороны убитых красноармейцев. В братскую могилу в Александровском парке было опущено 79 гробов, но это далеко не все жертвы, ибо много солдат и рабочих были похоронены раньше этой даты на разных кладбищах Ташкента. Спустя несколько дней жизнь в городе вошла в свою колею.

Был избран Совет Народных Комиссаров Туркестанского края (с председателем Ф. Колесовым во главе) и Ташкентский Совдеп, председателем которого явился тов. Тоболин. На должность командующего войсками округа солдаты избрали своего любимого поручика Перфильева, а помощником его – прапорщика Стасикова, который как я уже сказал об этом выше, руководил военными операциями восставших войск в октябрьские дни. Новая власть признанная уже многими городами Туркестана, приступила к созданию новой жизни.

VI

         Буржуазия, потерпев поражение, временно притаила свое «политическое дыхание», но спустя дней десять, мало по малу начала «приходить в себя».

Как везде в России, советская власть в Туркестане первые месяцы после переворота терпела буржуазную и соглашательскую прессу, а эта пресса повела компанию против нового порядка вещей. «Оставшиеся в живых» (не сбежавшие) сторонники Керенского вошли в тесный контакт с туркестанскими контрреволюционными элементами и решили «взять равнение на Автономию Туркестана». Вчерашние противники всякого автономизма, сегодня они вдруг сделались сторонниками самоопределения народов и начали кричать на всех перекрестках, что большевики угнетают сартов и киргизов, и что те должны добиться своей самостоятельности.

Такие действия туркестанской контрреволюции были вполне понятны. Она шла на Автономию Туркестана, готова была принять самоопределение каких угодно азиатских племен, лишь бы только отделаться от ненавистных ей большевиков. Проиграв в «новых городах» туркестанская буржуазия метнулась в «старые города» и там начала мобилизовывать силы для борьбы с новой властью, или «с узурпаторами власти», как раньше выражалась буржуазия по адресу большевиков.

Русской буржуазии охотно пошла навстречу буржуазия сартовская, которая начала уже понимать, что русские большевики опасны и ей, ибо «большевистская зараза» может проникнуть и в ряды многочисленного сартовского пролетариата. Объединившаяся буржуазия Туркестанского края решила начать свои координированные действия и с этой целью созвала в городе Коканде – 27 ноября 1917 г. «общемусульманский съезд» Туркестанского края. Само собой разумеется, что на этом съезде присутствовали главным образом представители мусульманской и киргизской буржуазии.

Эти «демократы» науськанные русской буржуазией провозгласили Автономию Туркестана, избрав «Временное правительство», которое обязано было в кратчайший срок созвать Туркестанское Учредительное собрание. В состав этого «правительства» вошли: Тынышбаев (киргиз, инженер путей сообщения, бывший член 2-ой Государственной думы от Семиреченской области), Убайдулла Ходжаев (частный поверенный из города Андижана), Чокаев (киргиз, по образованию юрист), Агаев (татарин, ученый агроном), Гиршфельд (еврей, присяжный поверенный из Самарканда), Шагиахметов (татарин, присяжный поверенный при Скобелевском окружном суде) и Абиджан Махмудов (сарт, кокандский купец). «Премьером» был избран Тынышбаев.

Избрав это «министерство», и снабдив его несколькими миллионами рублей, интернациональная туркестанская буржуазия поручила «новому правительству» во чтобы то ни стало свергнуть большевиков и «восстановить в крае мир, свободу и порядок». Провозглашение «Мухториата» (Автономии) с большой помпой было отпраздновано в Коканде: муллы согнали весь свой народ на манифестации, «министры» клялись на Коране, что не изменят народному делу, а «народ» в свою очередь принес перед главной мечетью присягу в том, что не изменит «Мухториату», а будет защищать свое правительство до последней капли крови.

Обменявшись присягами, избранники и избравшие разошлись. Первые – по своим кабинетам, а вторые – по своим торговым лавкам и мечетям. Коканд отныне стал своего рода Меккой, в которую начали стекаться все, так или иначе обиженные большевистским режимом. Сюда понаехали эмигранты – офицеры, удравшие ташкентские купцы, некоторые из представителей власти Керенского (в Ташкенте) и тому подобная компания. Все они объединились вокруг «Мухториата» и превратили Коканд в Туркестанскую Вандею[42], которая вскоре печально сыграла свою контрреволюционную роль.

VII

         Тем временем в Ташкенте шла интенсивная работа по созданию новой жизни. Правда, этой работе многое мешало: мало было работников, из примазавшихся к Советской власти многие оказались проходимцами, понаделавших много разной гадости Совету, стране грозил голод, а Дутов продолжал держать Туркестан отрезанным от России. Но, несмотря на все эти невзгоды, молодая Советская власть с честью выходила из трудного положения, постепенно налаживая экономический и административный аппарат в крае. В жизнь старого города Ташкента, как и вообще в жизнь сартов. Туркестанский Совнарком первое время вмешивался очень мало, ожидая, пока саратовский пролетариат сам прозреет и свергает власть своей азиатской буржуазии.

Конечно, партия большевиков вела сильную агитацию в среде мусульманского пролетариата и эта агитация имела большой успех, несмотря на то, что на сартовских пролетариев старались сильно влиять «хранители Шариата» – муллы. Ташкентская буржуазия понимала, что «большевистская зараза» может проникнуть и в среду сартовского пролетариата, а потому спешила, как можно скорее «ликвидировать» эту «заразу», путем упрочения власти «Кокандского Временного правительства». С этой целью решила прежде всего, так или иначе отметить провозглашение Автономии в городе Ташкенте, для чего назначила на 13 декабря «всенародную» манифестацию в честь «Мухториата».

«Автономисты» хотели как можно помпезнее отпраздновать в Ташкенте «Мухториат», для чего повели самую интенсивную агитацию среди темной и забитой сартовско-киргизской массы. Муллы и специальные агитаторы из буржуазного сартовского лагеря ездили по кишлакам и призывали народ на демонстрацию в Ташкент. Эта агитация азиатской буржуазии удалась довольно своеобразно: в Ташкент съехалось много народу, но 9-10 октября на прибывших не понимали всей сути дела, глубоко были равнодушны к какому бы то ни было «Мухториату» и приехали в Ташкент только потому, что их призвали туда муллы и баи[43], которые имели на них большое влияние.

Советская власть, предупреждала авторов готовящейся манифестации о том, чтобы они ограничились чертой старого города, издала постановление, коим запрещались всяческие митинги, сборища и манифестации в районе нового города, но русская буржуазия и соглашатели (из бывших думских граждан) письменно и устно агитировали за то, чтобы манифестация приняла возможно большие размеры и состоялась на территории русского города.

Советская власть пыталась убедить буржуазных заправил, что эта манифестация при перенесении ее на русскую территорию может повлечь за собой нежелательные последствия, что солдатско-рабочие массы сильно возбуждены против буржуазии, а потому трудно будет удержать толпу от эксцессов, но русско-сартовские сторонники «Мухториата» решили действовать по своему «рассудку вопреки и наперекор стихиям».

13 декабря утром манифестанты в количестве приблизительно 60 тысяч человек собрались около Шайхантаурской (главной) мечети в старом городе и затем с зелеными знаменами и с изображениями полумесяца двинулись в новый город. Здесь нужно заметить, что те самые русские буржуа и черносотенцы, которые так недавно вели агитацию против «сартовского засилья», которые так усиленно «охраняли русскую государственность в Туркестане», являясь самыми ярыми противниками Автономии, – теперь вдруг оказались в рядах сартовских манифестантов. Это, конечно, неудивительно: русская буржуазия готова была манифестировать с тунгусами, самоедами и т.п., лишь бы только создать опору для своих контрреволюционных действий.

Войдя в русский город, толпа прошла по целому ряду улиц, а на городском бульваре устроила митинг, на котором выступали распоясавшиеся контрреволюционеры и всячески чернили советскую власть. Несмотря на все это, последняя не принимала никаких мер против манифестантов, пока их действия носили еще пассивный характер. Но действия эти вскоре приняли иной характер.

Увидев, что Советская власть не препятствует манифестации и, истолковав это явление, как слабость и растерянность власти, русские контрреволюционеры руководящие манифестацией, предложили толпе идти в тюрьму и освободить оттуда всех политических заключенных, таковыми заключенными в то время являлись: Доррер, осужденный военно-революционным трибуналом на три года заключения и подследственные – генерал-лейтенант Кияшко (он был арестован на станции Перовск, когда, покинув Семиречье, садился в поезд, чтобы ехать на Кубань), полковник Бэк[44] и целый ряд других лиц обвиняемых в контрреволюционных (октябрьских) действиях.

Намереваясь их освободить, манифестирующая толпа подошла к тюрьме. Стража растерялась и открыла ворота[45]. Немедленно двор тюрьмы был наполнен толпой, которая ворвалась в здание и вывела оттуда политических арестантов. Русские контрреволюционеры вынесли на руках графа Доррера, который став затем в красивую позу, громко воскликнул: «Именем Временного правительства провозглашаю автономию Туркестана (Доррер, конечно, имел в виду Временное правительство Керенского)». Толпа прокричала «ура», посадила некоторых освобожденных в автомобили, некоторых на лошадей (киргизы были на лошадях) и двинулись с ними в старый город.

Рабочие и солдаты, узнавши, что из тюрьмы освобождены явные контрреволюционеры, из коих многие были причастны к октябрьским «коровиченковским» дням немедленно вооружились и поспешили на Урду (местность у входа в старый город), где и открыли огонь по манифестантам с целью отбить у них бывших заключенных.

Это не совсем удалось рабочим и солдатам, ибо большинство лиц, освобожденных из тюрьмы, успело проскочить в старый город и там скрыться, но все же Доррер, Книшко, Бэк и еще несколько человек были схвачены, отвезены в крепость, где и погибли от самосуда. Во время стрельбы было убито и ранено человек 20 сартов. Конечно, по сему поводу буржуазная пресса всей России начала рвать и метать, обливая Советскую власть помоями грязи, но последняя поспешила объяснить обманутому и спровоцированному буржуазией туркестанскому пролетариату, что Советская власть здесь ни при чем и что буржуазия пожала то, что сама посеяла.

VIII

         Вернемся, однако, к Кокандскому Автономному правительству.

Сорганизовавши кабинет, оно начало действовать. Первое время «действия» эти выражались, главным образом, в получении и в посылке приветственных телеграмм. Еще не распущенные городские (контрреволюционно-соглашательские) Думы некоторых городов Туркестана поспешили приветствовать «единственную законную власть в крае», за что, конечно, получили ответные приветствия.

Но кроме этого невинного занятия, «Правительство» фактическая власть которого простиралась лишь на территорию старого Коканда, начало вести агитацию среди сартов, в целях изгнания большевиков и стало формировать «народную мусульманскую армию». В старый Коканд начали стекаться бывшие офицеры, юнкера, военные чиновники, беглые уголовные преступники[46], искатели приключений и, словом, разный сброд, которому «душно» было в советском Туркестане и в Советской России.

Характернее всего то, что сами сарты не шли в эту «армию», предпочитая сидеть по своим кишлакам, занимаясь там хозяйством и торговлей. Из мусульманского элемента поступили в армию человек 200–300 безработных персов, кочевавших до того времени по городам Ферганы. Всех таких «армейцев» набралось в старом Коканде человек 500–600, не больше. Что касается оружия, то «агентами» Временного правительства таковое скупалось у кого попало за сравнительно высокую цену.

К стыду нашему, некоторые несознательные элементы разбегающейся в то время русской армии, вместо того, чтобы сдать принесенное с собой оружие в арсеналы красных войск, продавали таковое автономистам за хорошую мзду.

Таковым способом «Мухториат», вооружил кое как своих 500–600 «солдат», надеясь с этой «силой» освободить Туркестан от большевиков. Впрочем, автономисты вошли еще в союз с эмиром Бухарским и с «Юго-восточным союзом степных и кочевых народностей» (был и такой), но польза от этого была ничтожная, и эмир, и «степные народности» оказали Кокандскому правительству только «платоническую» помощь, прислав пару-другую приветственных телеграмм.

Туркестанский Совнарком знал обо всех действиях «Мухториата», но до поры до времени никаких мер против него не принимал предполагая, что «кокандское мертворожденное дитя» вскоре саморазложится. Двоевластия, в сущности, никакого не было, ибо, как я уже сказал раньше, власть автономистов осуществлялась лишь на территории старого Коканда (даже в новом Коканде действовал Совдеп!). Но с этой местной властью Туркестанский Совнарком тоже не считался. Когда ему понадобилось произвести выемки в кокандских банках (в ташкентских банках не было денежных знаков, а из России достать нельзя было, ибо Дутов еще держался в Оренбурге) то один из членов Совнаркома захватив с собой 300 красноармейцев с пулеметами, отправился в Коканд и произвел необходимую выемку в банках, хотя большинство из этих банков находились на территории старого города.

В этот день «храбрые автономисты» вместе со своими войсками бежали из Коканда в соседний кишлак[47] и появились снова в Коканде только после отъезда представителя Туркестанского Совнаркома. Вскоре опять наступила паника, пал Оренбург и кто то по Коканду распустил слух, что сюда идет отряд кронштадтских матросов. «Автономисты» снова заметались и приготовились было к бегству…

Из всего этого достаточно ясно, что «Временное правительство» не представляло какой бы то ни было опасности для Советской власти и таковая в любой момент могла бы смахнуть это «правительство». Повторю, если это и не делалось, то только по тактическим соображениям. «Автономиста» надо полагать, сами чувствовали свое политическое бессилие, сознавали, что кроме кучки сартовско-русской буржуазии у них нет опоры и потому всюду искали этой опоры. Наступившие затем события подсказали представителям «Мухториата» что они могут выехать на гребне этих событий и они ухватились за эту мысль. Дело в том, что наши казачьи части, находившиеся в Персии (в северной ее части) по общему тогда правилу, сами мобилизовали себя, т.е. оставив Персию, направились на родину.

Когда они пришли в Асхабад, советская власть, зная, что казаки настроены недружелюбно к советской власти, потребовали от них сдачи оружия, но казаки ответили отказом, захватили поездные составы и направились в сторону в Ташкент (то есть поехали по Среднеазиатской железной дороге к себе в Оренбургскую губернию). «Автономисты» решили воспользоваться удобным случаем, деньгами и обещаньем всяких выгод склонить на свою сторону казаков, занять при их помощи Ташкент, свергнуть Советскую власть и утвердить свою. Навстречу казакам выехали представители «Мухториата» и «заключили договор» с казачьими офицерами. План был как будто и верен, а потому «автономисты» условились, что как только казаки будут подходить к Самарканду, они, автономисты восстанут в Коканде и захватят всю власть в Фергане.

В виду этих соображений «автономисты», разработали план захвата власти, прежде всего в новом Коканде, а именно решили овладеть Кокандской крепостью и захватить ее арсенал. В то время Кокандский гарнизон состоял всего лишь из 100–125 солдат, да в городе было еще человек 300–400 русских красноармейцев, оружие коих тоже находилось в крепости. Со стороны, казалось, что захват крепости – дело не трудно, и вместе с тем выгодное: в арсенале крепости хранились винтовки (штук 600), три пулемета, гранаты, 3 пушки и снаряды к ним.

Захватив все это, «правительство» могло бы хорошо вооружить своих башибузуков и молодых сартов и уже с ними предпринять дальнейшие шаги. Исполнение, заранее выработанного плана, было назначено на ночь с 29 на 30 января (ст. ст.) 1918 г. План этот заключался в следующем: войска «Временного Правительства» должны были ночью напасть на крепость, разоружить крепостной гарнизон и арестовать его, захватить арсенал, занять почту, телефонную станцию и арестовать всех членов Совета.

Кроме того, сарты окрестных кишлаков должны были разрушить железнодорожный путь в сторону Ташкента, Намангана и Скобелева, чтобы воспрепятствовать прибытию оттуда каких либо красноармейских, или красногвардейских частей. Газеты после, передавали, что этот план был разработан одним полковником Генерального штаба, который находился на службе у «автономистов»[48].

IX

         В ночь с 29-го на 30 января (ст.ст.) в Кокандскую крепостную калитку стали стучаться какие-то трое неизвестных лиц. Часовой дежуривший во дворе спросил – кто там? На что прозвучал ответ, что идут гости к коменданту крепости, у которого сегодня происходит вечеринка.

Действительно, в этот вечер у одного офицера, живущего в крепости был жур-фике[49], на который то и дело прибывали гости (между прочим, среди этих гостей находился «министр» Шагиахметов). Часовой не заподозрил ничего недоброго, открыл калитку. «Гости» вошли, причем один из них выхватил кинжал и вонзил его в шею часового. Последний упал, обливаясь кровью, и начал хрипеть. Второй, из вошедших в крепость, резко свистнул и в ответ на его свист из соседнего темного переулка вбежало в крепость человек 40 вооруженных башибузуков «Временного правительства», которые, оставив у калитки нескольких часовых, бросились к воротам крепостного арсенала, сломали замок и начали выкатывать из здания арсенала пулеметы и пушку.

В эту ночь в крепостной казарме ночевало всего лишь двенадцать красноармейцев. По счастливой случайности один из них в момент налета на крепость, находился на дворе, услыхал хрип умирающего часового, свист и топот людских ног. Догадавшись, что на крепость напали, он вбежал в казарму и громким криком разбудил своих спавших товарищей. Те быстро вскочили, забаррикадировали дверь своей казармы и, вооружившись винтовками, окрыли из окон огонь. Случайно в казарме находился ящик с гранатами. Красноармейцы воспользовались этими гранатами и начали бросать их в напавших на крепость.

Башибузуки испугались. Они, как видно, не рассчитывали встретить сопротивление, надеясь на малочисленность находящегося в крепости большевистского гарнизона. Оставив арсенал, башибузуки начали стрелять по казарме, но как только раздались первые взрывы гранат, сторонники «автономистов» убежали из крепости и стали ее обстреливать из соседних переулков. Огонь этот не мог принести вреда крепостному гарнизону, ибо крепость была обнесена довольно высокой каменной стеной. Как только бандиты оставили крепость, красноармейцы заперли крепостные ворота, поставили на парапетах два пулемета и открыли огонь. Шагиахметов и все «гости» почему-то кутившего в эту ночь офицера, живущего в крепости, были арестованы.

Одновременно с нападением на крепость, банды «Временного Правительства», заняли городскую телефонную станцию, находившуюся у въезда в старый город, а так же произвели нападение на квартиру председателя Кокандского Совдепа тов. Бабушкина[50]. Но и этот налет оказался неудачным: Бабушкин вовремя проснулся, забаррикадировал дверь своей спальни, ребенка уложил под кровать, а затем, вооружившись винтовкой и вооружив свою супругу револьвером вместе с нею начал отстреливаться от ломившихся в дверь башибузуков. После получасовой «осады» последние бежали, причем один из них был ранен тов. Бабушкиным.

На рассвете, по распоряжению Бабушкина, ударили в набат и в крепость начали стекаться все живущие в городе солдаты и рабочие. Их набралось человек 500. Разумеется, все они вооружились, выкатили пушки, расставили пулеметы и привели крепость в надлежащее для обороны состояние. Был образован военно-революционный комитет, который объявил город на осадном положении и приказал всем гражданам, способным носить оружие, пожаловать в крепость. Буржуазия, сочувствующая, конечно, автономистам, в крепость не явилась, но бедняки пришли, захватив с собой даже свои семьи.

Вновь образованный ревком, утром же послал в старый город ультимативное требование, так называемому Временному правительству Автономного Туркестана немедленно разоружить свои банды, оружие прислать в крепость (600 винтовок) и выдать лиц нападавших на крепость. На этот ультиматум «автономисты» ответили, что они не нападали на крепость, разоружать свои войска не будут и оружия не сдадут.

Здесь нужно заметит, что население старого Коканда совершенно не было причастно к авантюре «своего правительства», а потому узнав утром, 30 января, о разыгравшихся ночью событиях, многие кварталы старого Коканда прислали в крепость своих представителей с заявлением о своей лояльности и с просьбой не предпринимать никаких репрессивных мер по отношению их кварталов. Ревком принял все это к сведению, но тем не менее продолжал настаивать перед «автономистами» о разоружении его банд, грозя военными действиями. Ревком понимал, что настал час, когда нужно, так или иначе, ликвидировать «автономистов». Он пытался сделать это дипломатическим путем (т.е. силой угроз сдать оружие), ибо вполне правильно рассчитывал, что как только начнутся боевые действия, то часть сартовского населения, подогретая религиозно-шовинистической проповедью мулл, поддержит «автономистов» и гражданская война может принять чисто национальный характер.

Для того чтобы усилить свой гарнизон, Ревком утром же, 30 января протелеграфировал во все города Ферганы с просьбой о помощи. Эти телеграммы были переданы, но к полудню того же дня всякое сообщение Коканда с внешним миром было прервано, так как кишлачные сарты, науськанные гонцами «Временного Правительства» во многих местах разобрали железнодорожный путь, порвали телеграфные провода и сожгли некоторые глухие полустанки на Среднеазиатской и Ферганской железной дорогах. Скобелевский гарнизон, получивший депешу о «сартовском восстании», немедленно двинул в Коканд батарею артиллерии (шестидюймовки) и отряд пехоты. Этим воинским эшелонам пришлось ехать черепашьим шагом, восстанавливать пути и даже выдерживать стычки с сартовскими бандами.

К 3 часам пополудни следующего дня (31 января) Скобелевский отряд вошел в Коканд и соединился с крепостным гарнизоном. В этот же момент истек срок, данный «автономистам» для исполнения ультимативных требований и потому Ревком решил начать военные действия.

Здесь нужно заметить, что тов. Бабушкин, Пономарев и другие члены Ревкома не прочь были продолжать переговоры с «автономистами», ибо, в конце концов, с их стороны заметна была уступчивость, но рабочее-солдатская и даже мелкобуржуазная масса, находящаяся в крепости требовала активных действий.

В 3 ч. 15 минут пополудни 31 января 1918 г. из Кокандской крепости раздался первый пушечный выстрел. За ним последовал другой, третий… Крепость начала обстреливать главную мечеть, в которой, по данным разведки, сгруппировались сартовские силы. В ответ на артиллерийский огонь банды «Временного правительства» повели наступление на новый город, причем ожесточенный уличный бой сразу закипел в нескольких частях нового города. Этот первый бой, явившийся лишь «увертюрой» последовавших затем кровавых событий, закончился к вечеру.

«Автономисты» заняли несколько прилегающих к крепости улиц и там держались всю ночь, ибо русские солдаты заперлись до утра в крепости. В первом же бою русские потеряли 7 человек убитыми и раненными; потери «автономистов» были неизвестны, но они, конечно, были огромны, ибо русские действовали всеми родами оружия, тогда как у «автономистов», кроме винтовок и револьверов, ничего не было.

X

         Читатель, разумеется задаст вопрос – что делалось в это время в старом городе? Как реагировало сартовское население на открытие военных действий со стороны крепости?

Вопросы эти вполне понятны и уместны. Постараюсь дать исчерпывающий ответ

Как я уже сказал раньше, сартовское население старого Коканда почти не было причастно к делу нападения на крепость, поэтому оно не ожидало военных действий со стороны русского города и, во всяком случае, не было склонно вступать в бой с Советскими войсками; как только начался артиллерийский обстрел старого города сартовская масса заметалась по городу, и требовала у «автономистов» улажения конфликта и т.д.

«Автономисты», муллы и воинствующая часть сартовской буржуазии постарались восстановить мусульманскую массу против Советской власти, разъясняя ей, что русские большевики нападают на старый Коканд и хотят стереть его с лица земли. Более фанатичные мулы повели агитацию уже не против русских большевиков, а против русского населения вообще, призывали мусульманский народ к «газавату», т.е. «к священной войне против неверных». Вот эта агитация имела наибольший успех. Массы, кричавшие первый день только «Вайдот, Алла, Алла!» (Караул, Боже, Боже!) на второй день начали уже кричать: «Ур урус! Ур!» (Бей русских! Бей!). И эти крики все усиливались и, в конце концов, слились в один страшный, протяжный рев.

Появились муллы с зелеными знаменами, с изображениями полумесяца и вокруг них начали формироваться банды человек по 200–300, вооруженных охотничьими ружьями, топорами, кетменями, ножами и дубинами. В соседние кишлаки поскакали гонцы из старого города и оттуда в город поспешили такие же толпы также вооруженных сартов. К третьему дню боя, «автономисты», кроме своих башибузуков имели еще тысяч десять сатров, которые слепо шли вперед, сотнями гибли от пулеметного огня, но все-таки шли и шли, вырезая в русских кварталах мирное русское население, зачастую, не щадя женщин и детей. Русские дома захваченные сартами подвергались разграблению обливались керосином и зажигались. Все же русские, которые жили в черте старого города, за малым исключение, были зверски убиты.

XI

         На второй день, т.е. 1-го февраля (ст. ст.) бой возобновился. Автономисты, поддержанные сартовской массой начали снова наступать на крепость. Последняя обстреливала наступающих из пушек, пулеметов и винтовок. Потери в войсках гарнизона были незначительные, но мирное население ужасно страдало. Обе воюющие стороны, в целях стратегических, захватывали здания и зачастую их поджигали. От артиллерийских снарядов начался пожар в старом городе, горели целые кварталы и нового города. Как обыкновенно бывает при столкновении двух лагерей, появились сотни мародеров, которые начали громить кварталы и растаскивать чужое имущество. Картина была ужасная.

На третий день по инициативе группы граждан нового города, было заключено временное перемирие и русские обыватели стали уговаривать «автономистов» сложить оружие и прекратить никому не нужную бойню.

«Автономисты» ответили, что они готовы заключить мир, но требуют, чтобы Советская власть ушла из города, сдавши крепость. Конечно, эти условия Ревкомом были отвергнуты и борьба возобновилась. В крепости вышли артиллерийские снаряды, мало было патронов и положение русского гарнизона становилось критическим. Ожидаемая помощь из Ташкента не прибывала.

XII

         В то время, когда в Коканде разыгрывалась вся описываемая мною трагедия, под Самаркандом тоже развертывались события, казалось не в пользу Советской власти. Казаки настроенные своими офицерами, на требование Туркестанского Совнаркома сложить оружие (вернее выдать его) ответили отказом и вступили в бой с отрядом Советских войск, находящихся под командой поручика Перфильева. С обеих сторон загрохотала артиллерия, затрещали пулеметы. Неизвестно, в чью бы пользу окончилась эта схватка, но советские войска благоразумно начали действовать, больше словом чем оружием.

Представители Туркестанского Совнаркома объяснили казакам – в чьих руках они играют роль слепого орудия и убедили казаков не сражаться, а соединиться с советскими силами. Казаки скоро расшифровали загадку, и, убедившись в справедливости слов представителей Советов, перешли на сторону Советских войск. Большинство казачьих офицеров было перебито самими же казакими.

В Самарканде произошло разоружение казаков, при этом все контрреволюционные элементы русского Самарканда были уничтожены. Среди других был убит член «Временного правительства Автономного Туркестана» присяжный поверенный Гиршфильд, проживавший в то время в Самарканде.

Спустя сутки казаки мирно направились вперед в свои родные станицы, а отряд поручика Перфильева поспешил в Коканд на помощь Советским войскам.

XIII

         7-го февраля, вечером войска поручика Перфильева вступили в залитый кровью и пылающий Коканд и соединились с крепостным гарнизоном.

«Автономисты», узнав об этом, начали просить мира, но поручик Перфильев, находясь под давлением своих солдат, отказался вести об этом переговоры, заявив, что можно толковать о сдаче на милость победителя, а не о мирных переговорах с контрреволюционными автономистами.

Отчасти, поручик Перфильев был прав, но впоследствии Советская власть, разобравши детально все действия поручика Перфильева нашла, что он действовал без надлежащей осторожности и в результате этого расследования поручик Перфильев вынужден был оставить пост командующего войсками[51].

8 февраля соединенными силами всех Советских войск был предпринят штурм старого города. Сарты сопротивлялись очень недолго и, в конце концов, обратились в паническое бегство. Почти все население старого Коканда тоже оставило город и ушло в горы. Почти весь старый город сгорел. Таким образом, от «Автономистов» остались только дым, груда развалин и тысячи изуродованных и обуглившихся трупов. «Мухториат» пожал то, что сам посеял.

В самом недалеком будущем это прекрасно понял сартовский пролетариат и постепенно начал переходить в лагерь русского большевистского пролетариата. Через несколько дней Скобелевские и Ташкентские отряды ушли из города и жизнь в Коканде начала вступать в свои права. Число жертв было очень велико с обоих сторон, но, конечно, сарты пострадали во много раз больше русских. Цифра убитых установлена не была, хотя много данных за то, что она достигла десяти тысяч человек.

Благодаря провокации буржуазии, город Коканд в течение многих лет не сумеет оправиться от пережитых им потрясений…

XIV

         Казалось бы и все… Карты буржуазии были как будто биты… Разгромленная в открытом бою на улицах Ташкента, проигравшая на «Мухториате», туркестанская буржуазия должна была успокоиться и подчиниться наконец воле большинства пролетариата, но… не тут то было. Проиграв на двух фронтах, она дала еще бой Советской власти на третьем – бухарском фронте, а затем, вследствие своего очередного поражения, метнулась в сторону Англии, призвав в южную часть Туркестана индийских сипаев[52]

         Все «столпы Мухториата», конечно, сбежали, но контрреволюционная агитация  перекинулась в пределы Бухары и начала свивать там себе уютное гнездышко. К эмиру Бухарскому поспешили на службу бывшие русские офицеры, юнкера и много разного белогвардейского сброда. Подобно «кокандским автономистам», эмир занимался скупкой оружия; между прочим, много винтовок и несколько пулеметов он купил у проходящих через город Новая Бухара казачьих эшелонов.

Туркестанский Совнарком видел, что в Бухаре образуется новое контрреволюционное гнездо, решил ликвидировать таковое, тем более, что «младобухарцы», изнывающие под самодержавной пятой эмира, давно просили Советскую власть избавить забитый бухарский народ от этой пяты. С этой целью, председатель Туркестанского Совнаркома тов. Колесов отправился в Бухару во главе военной экспедиции, которая состояла из отряда пехоты и батареи артиллерии с пулеметами. Город Новая Бухара был занят тов. Колесовым, но резиденцию эмира занять не удалось, вследствие человеческого превосходства банд эмира.

На помощь тов. Колесову были двинуты советские отряды из Асхабада и Ташкента, которые выручили отряд Колесова из тяжелого положения. Успех Советского оружия безусловно был бы обеспечен, если бы не агитация фанатичных мулл, которые подняли окрестную сартовскую массу, разрушившую после этого – путь на много десятков верст. Но все-таки в результате целого ряда боев, эмир вынужден был подписать мирный договор, коим обязался уплатить Советскому Туркестану все убытки, выдать свою артиллерию, выдать всех русских контрреволюционеров, нашедших приют на территории Бухары и впредь поддерживать добрососедские отношения с русской Советской властью, отнюдь не преследуя младобухарцев за их политические убеждения и достижения.

Эти условия, безусловно были бы выполнены эмиром, если бы не последующие за тем события, созданные уже представителями иностранного империализма.

XV

         Я покинул Туркестан ровно девять месяцев тому назад. В это время Советская власть во всем Туркестане уже работала в полном контакте с мусульманским пролетариатом. В Туркестанском Совдепе мусульманские большевики являлись равноправными членами. Результатом совместной работы вскоре явилась провозглашение Туркестанской Советской Республикой[53]. Но девять месяцев тому назад над Туркестаном уже нависали тучи: с одной стороны дутовские банды снова мобилизовывали свои силы, с другой – англичане накопляли свои войска в Энзели и спешно заканчивали постройку железной дороги через Афганистан, чтобы бросить свои силы к Асхабаду.

И английским хищникам это удалось.

К первым числам июля месяца юг Туркестана был оккупирован сравнительно небольшими силами англичан, поддержанными туркестанскими белогвардейцами. Дутов занял Оренбург и отрезал Туркестанский край от его житницы – Поволжья. Казалось, Туркестанская Советская Республика очутилась в безвыходном положении, но вот прошло несколько томительных месяцев, Оренбург пал и горсточка туркестанцев-коммунистов соединилась с русскими Советскими войсками.

Теперь Туркестанский край спасен, он получит хлеб, даст свой хлопок России и получит от нее вооруженную помощь для борьбы с английскими захватчиками. Мы имеем последнюю информацию из Туркестана о том, что 13 января в Ташкенте вспыхнуло белогвардейское восстание. Надо думать, что доморощенная туркестанская контрреволюция предвидя близкое падение Оренбурга, решила действовать ва-банк, но… карта контрреволюции оказалась битой.

Между прочим маленькая деталь: из газет видно, что мятеж был подавлен отрядом тов. Колузаева[54]. Я знал его. Это бывший фельдфебель, сыгравший видную роль во время октябрьского переворота. Первый Сибирский стрелковый запасный полк под его – тов. Колузаева – командой действовал против коровиченковских юнкеров и белогвардейцев

Тов. Колузаев – стойкий коммунист.

Среди фамилий погибших коммунистов я прочел фамилию – Першин[55]. Это старый партийный работник; в мрачные времена Коровиченко смело призывал рабочих и солдат к восстанию, к борьбе за революцию социальную. Тов. Першин умер на своем славном посту. Память о нем будет вечно жить среди нас!

А.Б.[56]

         Газета «Звезда». 1919 г. № 351, 352, 353, 354, 356, 357, 358, 359, 361.

 

Аннотация

«Две стороны красного полумесяца: воспоминания А. Гзовского о революционных событиях 1917-1918 гг. в Туркестане

(сторона первая)»

         Читателю предлагаются воспоминания о революционных событиях в Туркестане 1917-1918 гг. написанные А. Гзовским в 1919 г. в Минске. Источник впервые вводится в научный оборот.



[1] Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках проекта проведения научных исследований «Память о русско-польских отношениях в Российской империи в мемуаристике межвоенного периода», проект №13-01-00070.

[2] Пушкинский дом. Ф. 377. 1 собр. № 891. Оп. 7. № 1069.

[3] Цит. по: Чокаев М. Отрывки из воспоминаний о 1917 г. Токио-Москва, 2001. С. 11.

[4] Здесь и далее даты приводятся по старому стилю.

[5] Чокаев М. Отрывки из воспоминаний о 1917 г. Токио-Москва, 2001. С. 30.

[6] История Узбекской ССР. Ташкент, 1974. С. 234.

[7] Глава Временного правительства А. Ф. Керенский к Туркестану имел особое отношение. Его детство и юность прошли в Ташкенте. В 1889 г., после назначения его отца Ф. М. Керенского на должность главного инспектора народных училищ края, семья переезжает из Симбирска в Ташкент. Накануне революции, в августе-сентябре 1916 г., в качестве члена думской комиссии занимавшейся выяснением причин широкомасштабного восстания против мобилизации на тыловые работы мужчин коренных национальностей, освобожденных от несения воинской повинности, посетил ряд городов края.

[8] ЦГА РУз. Ф. Р-1044. Оп. 1. Д. 41. Л. 1.

[9] ЦГА РУз. Ф. Р-3. Оп. 2 Д. 509. Л.18-19.

[10] Известия Совета рабочих и солдатских депутатов. № 177. 21 сентября 1917.

[11] История Узбекской ССР. Ташкент, 1974. С. 248.

[12] А.Н. Букейханов, М.Т. Тынышпаев, С.Н. Максутов были депутатами Государственной думы различных созывов.

[13] Генерал-майор А.-А.А. Давлетшин в недавнем прошлом был последним начальник Азиатской части Главного Штаба

[14] Чокаев М. Отрывки из воспоминаний о 1917 г. Токио-Москва, 2001. С. 26–27.

[15] Сафаров Г. Колониальная революция. (Опыт Туркестана). Москва, Госиздат, 1921; Рыскулов Т. Революция и коренное население Туркестана. Ташкент, 1925; Алексеенков П. Кокандская автономия. Ташкент, 1931; и

др.

[16] Чокаев М. Отрывки из воспоминаний о 1917 г. Токио-Москва, 2001.

[17] Чокаев М. Отрывки из воспоминаний о 1917 г. Токио-Москва, 2001. С. 16.

[18] http://gippius.com/doc/memory/varshavsky-dnevnik.html

[19] С этой, антибольшевистской стороной «туркестанского полумесяца», мы познакомим читателя в следующем номере журнала «Историческое пространство» в 2014 г.

[20] Скалабан В.В. Повесть Александра Гзовского «В государстве красных людоедов» как исторический источник для изучения политических репрессий в Смоленске в 1918 году // Сталинизм в российской провинции: смоленские архивные документы в прочтении зарубежных и российских историков. Под общ. ред. Е.В. Кодина. Смоленск, СГПУ, 1999. С. 79–83; Он же. Из Рославля – в Петербург. Автобиография Александра Гзовского // Культура. Филология. Методика. Сборник трудов в честь 60-летия профессора Г.С. Меркина. Смоленск. СГПУ, 2000. С. 73–79; и др.

[21] Текст воспроизводится с учетом современных требований орфографии и пунктуации.

[22] Ду́тов Алекса́ндр Ильи́ч – (18791921) атаман Оренбургского казачьего войска, полковник (1917), генерал-лейтенант (1919).

[23] «Дому Свободы» в Ташкенте. Здание построено в 1909 г. Первоначально дом хлопкозаводчика Водьяева, с 1910 г. Общественное собрание. С 1917 г. в здании находился Ташкентский Совет рабочих и солдатских депутатов (с этого периода Дом Свободы).

[24] Черкес Леонтий Николаевич – Ташкентский уездный воинский начальник, полковник, произведен с назначением командующим войсками Туркестанского военного округа и войсковым наказным атаманом Семиреченского казачьего войска; после октябрьской революции служил в белой армии (Юг), генерал-майор (1917).

[25] Ташкентская школа прапорщиков – была образована 2 ноября 1915 г. Школа готовила офицеров пехоты – прапорщиков для пополнения офицерского состава частей Туркестанского Военного Округа и частей, ведущих военные действия на фронтах Первой мировой войны.

[26] Ташкентское военное училище – открылось в конце 1914 г. Первоначально его штат насчитывал 176 юнкеров, позднее был расширен до 220. С 28 октября по 1 ноября 1917 г. юнкера Ташкентского военного училища вместе с кадетами Ташкентского кадетского корпуса вели тяжелые бои с большевиками в городе. Училище было расформировано, согласно постановлению от 6 ноября 1917.

[27] Сартами до середины 1920-х гг. называли оседлое (в основном городское) население Туркестана. Кочевое население (киргизы и казахи) назывались «киргизы».

[28] Первый – бывший вице-губернатор и член 2-й Государственной думы. Стяжал себе некогда известность тем, что в Думе, во время заседания, после речи премьер-министра, перешел с правой стороны на левую и сел с эсдеками и меньшевиками. Известен в литературе о Туркестане. Второй – известный меньшевик, в свое время был руководителем Бакинского рабочего движения. Друг Керенского. (прим. автора)

[29] Коровиченко Па́вел Алекса́ндрович – (1874–1917) присяжный поверенный, военный юрист, социалист, соратник А. Ф. Керенского.

[30] Во время разоружения школы прапорщиков он был арестован солдатами и посажен на гауптвахту. Освободили его при захвате крепости и «восстановили в правах» (прим. автора).

[31] Доррер Георгий Иосифович – (1887–1918) граф, участник революционных событий в Туркестане. Расстрелян в Фергане.

[32] Генерал Черкес по выздоровлении уехал в Петербург, а что касается – глубокого старика – Наливкина, то последний отошел от дел и поселился за городом на своей даче. Вскоре у него умерла жена и он, не будучи в состоянии перенести ее смерти, через неделю застрелился на ее могиле. (прим автора).

[33] Тоболин – биографических сведений установить не удалось.

[34] Колесов Федор Иванович – (1891–1940) с сентября 1917 г. член Исполкома Ташсовета, один из организации всеобщей рабочей забастовки в сентябре 1917 г. С ноября 1917 г. председатель СНК Туркестана. Участник гражданской войны, комиссар Красной Армии. В 1923–1928 гг. председатель ВСНХ Дальнего Востока, член Дальневосточного ревкома, член Гомельского губернского исполкома. В 1933 г. закончил Московский архитектурный институт и работал архитектором.

[35] Вайнштейн – биографических сведений установить не удалось.

[36] Восстание 1916 г. в Туркестане – восстание во время Первой мировой войны против мобилизации на тыловые работы.

[37] Цвилинга – биографических сведений установить не удалось.

[38] 26 октября в полдень – в Ташкенте была получена первая телеграмма о том, что вечером 24-го октября в Петербурге началось восстание. (прим. автора).

[39] Точнее говоря – это был весь легион, но он выступал не как таковой, а в качестве отдельных личностей. Легион же в целом – объявил себя нейтральным. В конце концов эти «иезуиты» почти все погибли, так как все время были на самых опасных местах. (прим. автора).

[40] Выделено автором.

[41] Кияшко Андрей Иванович – (1857–1917) генерал-лейтенант, после Февральской революции назначен Временным правительством командующим войсками Туркестанского ВО. Убит солдатами охраны – бывшими политкаторжанами.

[42] Вандейский мятеж (Вандейская война) – вооруженное выступление крестьян, дворян и духовенства из западно-французского департамента Вандея под католико-монархическими лозунгами весной 1793 г.

[43] Бай – богатый человек, господин (прим. автора)

[44] Бэк – биографических сведений установить не удалось.

[45] Генерал-майор Коровиченко пал жертвой самосуда 30 ноября: его застрелили солдаты на гарнизонной гауптвахте. Советская власть осудила этот позорный поступок и немедленно перевела остальных всех политических заключенных из гауптвахты в тюрьму. (прим. автора)

[46] На службе у «автономистов» находился известный туркестанский разбойник, гроза всей Ферганы – Иргаш-бай. (прим. автора)

[47] Кишлак – населенный пункт в сельской местности в Туркестане.

[48] Речь идет о Магди Чанышеве руководитель вооруженных сил автономистов.

[49] Жур-фике (журфикс) – определенный день недели  предназначенный для регулярного приема гостей.

[50] Судя по газетным сведениям, тов. Бабушкин в последнее время находится в Персии в качестве представителя Туркестанской Республики. Он арестован англичанами. (прим. автора)

[51] Тов. Перфильева обвиняли в том, что он не учел всех обстоятельств. Ведь политическая борьба в Коканде, по злой иронии судьбы, а потому все то, что можно было предпринять против контрреволюционеров, нельзя было делать против заблудшей, спровоцированной темной мусульманской массы. (прим. автора)

[52] Сипаи – наемные солдаты в колониальной Индии (XVIII–XX век), рекрутировавшиеся чаще всего из среды местного населения.

[53] Выделено автором.

[54] Кулузаев – биографических сведений установить не удалось.

[55] Першин А. Я. – (1874–1919) один из активных участников Октябрьского вооруженного восстания в Ташкенте.

[56] Один из псевдонимов А. Гзовского.

5 комментариев

  • Andrey:

    «Условие о сдаче было подписано поздно вечером 30-го октября…»

    Ну, вот стала известна точная дата передачи власти от Временного правительства Краевому Совету…

      [Цитировать]

  • Рабинович:

    Удивительные по безграмотности примечания. И ведь какие-то журналы печатают это.

      [Цитировать]

  • Котюкова:

    Нет, господин Робинович)))). Самое удивительное, что вы продолжаете это читать…..

      [Цитировать]

    • Рабинович:

      Не столько читаю, сколько диагностирую, госпожа Катюкова. » [54] Кулузаев – биографических сведений установить не удалось.» — Что это?

      Татьяна, если Вы хотите мне ответить, есть ниже коммента кнопочка «ответить».

        [Цитировать]

      • tanita:

        Заинтересовавшись полемикой, решила прочитать эту огромную статью. Вынуждена констатировать, что говподин Рабинович во многом прав.

          [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.