Новеллы Салима Фатыхова Tашкентцы Искусство

1618418_686724864705436_1218157006_n

Автор фундаментального труда «Мировая история женщины: хроно-культурологическое и фактографическое осмысление», поэтических сборников и новелл, уроженец Магнитогорска, доктор культурологии Салим Фатыхов, проработавший в Узбекистане около двух десятилетий, прислал мне новеллы, которыми хочется поделиться с вами, друзья.
В их основе — реальные жизненные события, описанные человеком, с юных лет неисцелимо и глубоко думающим о жизни, времени, людях.

Прочтите, улыбнитесь или уроните слезу… Откликнитесь.

Салим Фатыхов
(новеллы, навеянные событиями из жизни)

НЕИЗЛЕЧИМЫЙ БОЛЬНОЙ

«В сорок дней он дитя; мир познанья
младенцу не дорог.
Он – великий мудрец,
если лет ему минуло сорок»
Низами

Маленький Шухрат встает засветло. Он выходит из дому, садится на еще теплыйтандыр, и, когда солнышко показывается из-за горбатой спины дувала, по-хозяйски осматривается. В саду цветут персики и сливы, в углу лежит старый медный кумган с серыми залысинами олова, бежит по арыку вода, кричит ослик, заглушая «кукареку» черного петуха, гулко кашляет кто-то на улице.
Все узнает Шухрат. Это ему знакомо.
Выходит из потемок дома мать, громко высморкавшись, просит:
– Душа моя, сходи-ка на гору, там сухой кизяк и веточки…
Тогда Шухрат спрыгивает с тандыра, кое-как седлает ослика и выезжает на улицу. В кишлаке все уже тоже просыпается. Курится дым со дворов, гремит железо. Где-то далеко на перевале натужено гудит машина.
Потом Шухрат обратно едет с горы. Тандыр уже раскален, а мать, надев на руку широкую кожаную рукавицу, ловко лепит на своей ноге кругляшки теста.
Шухрат ждет. Когда лепешки испекутся, он садится на широкую скамеечку и неторопливо ест. Мать убегает на работу, а он остается один. Для школы он еще мал.
Вечером солнышко снова прячется за дувал, Шухрат идет спать…
Однажды мать долго не приходила на обед. А пришла затемно и стала плакать. Шухрат сказал:
– Я тоже хочу плакать!
– Надо плакать, – ответила мать. – Очень большой человек умер…Сталин-ока…
– Где?
– В Москве…
– А его закопают в землю?
– Глупый, всех закапывают.
– Нет, я не пойду, – возразил Шухрат, – я в земле не хочу, я лучше за хворостом всегда буду ходить.
Мать еще больше расплакалась, а Шухрат ушел в гости к соседям.
Вернулся и сказал:
– Плачут… И дядя Карим, и тетя Хамро. Я боюсь…
Мать, всхлипывая, подняла его на колени. Шухрат стал спать.
Утром он проснулся ждать солнышка из-за на дувала.
– Иди есть, – позвала мать.
– А ты скажи, почему он умер?
– О чем ты, о Аллах?
– Большой человек… почему умер, скажешь?
– Иди уж, остынут. Да он оттого и умер, что много думал…
– Нет, так не умирают.
– Умирают…
– А как? – удивился Шухрат.
– Подрастешь, поймешь…
Мать ушла на работу, а Шухрат в какой уж раз остался один. Скучно было ему. Он послонялся по двору и сел под дерево. С дерева осыпались нежно-розовые цветочки и понуро лежали на желтой земле. «Зачем же они упали? – спросил про себя Шухрат. – Теперь и пчелки все улетят… А куда они улетят? Может, у них нет домика… Пчелки летают, а собаки не умеют? И ветра не бывает, никто не вдел?!».
Шухрат встал из-под дерева и подошел к черному петуху. У него он спросил, почему петухи не умеют говорить слова, но черный петух не ответил, а взмахнул крыльями и закукарекал.
Так Шухрат весь день проходил по двору и у всех о чем-нибудь спрашивал. Но все молчали: и старый кумган, и колесо арбы, и арык. Тогда у Шухрата заболела голова, ему показалось – там шевелятся маленькие червячки. А вдруг это он думает! Шухрат сразу испугался, зажмурил глаза. В темноте червячки немножко приутихли, потом стали шевелиться еще сильнее. Шухрат в страхе побежал в дом, взял там лепешки и налил себе молока. Когда он ел, червячки не зашевелились.
Пришла с работы мать, усталая, легла спать. Шухрат уснуть не мог. Он не знал, как остановить червячков в голове. Одеяло с каждым часом тяжелело, ему то было душно, то холодно. Наверное, он скоро тоже умрет, как Исталин, – очень большой человек в Москве.
«Я не думаю, нет, я не думаю, это я не думаю», – уговаривал кого-то Шухрат и с ужасом сознавал, что этот кто-то не верит. Ведь вот когда он думает, что он не думает, это тоже дума.
Мать тихо спала и ни о чем не знала. Шухрат посмотрел в ее усталое лицо. Жалко мать. Он умрет, а с кем останется она? Бабушки у них нету, дедушки тоже, про отца Шухрат ничего не знает. Кто ей сухие веточки будет собирать? Кто будет яйца из-под курочек выгребать?
Утром Шухрат не увидел солнышка – он не пошел его встречать. А мать встревожилась, что это ее сынок не проснулся?
В обед она прибежала домой – Шухрат в постели…
– Уж не заболел ли ты, душа моя?
Но лоб у Шухрата был холодным. Вот тогда она и побежала за доктором.
Доктор Кузнецов – русский переселенец. Он лечил всю скотину в кишлаке, и болезным соседям всегда помогал, задаром. Он послушал Шухрата, померил температуру, посмотрел горло, пощупал живот:
– Так, так, так-с…. А скажите, молодой человек, что это у Вас болит?
Шухрат ничего не сказал, потому что рядом стояла мать, ведь ее он огорчать никак не хотел. Но и доктор был не при чем. Его тоже жалко.
Когда мать вышла ставить самовар, Шухрат поманил доктора пальчиком к себе и тихо прошептал:
– Не говорите ей…
Доктор тем же шепотом ответил:
– Клянусь!
Тогда Шухрат вытянул ноги под одеялом, сложил руки на грудь и отрешенно выдал свою тайну:
– Доктор-ока, сейчас умру, я, как тот большой человек в Москве, сильно задумался…
Доктор Кузнецов молчал, молчал, молчал. Потом встал с табуретки, одел очки и, спрятав в кончики губ улыбку, серьезно-торжественно сказал:
– Да, брат, это неизлечимо…

БЫЛИ ГОСТИ…
(случай)

«Сказали так: «Да минет горе нас, пусть мальчика дурной не сглазит глаз!
В шелка заботы кутая дитя,
Окурим дикой рутою дитя!»
Алишер Навои
В саду тишина, сумрак. На тахте, где мягкие паласы и курпачи, – покойно. Не долетают гипсовая пыль и рокот дороги, не жужжат противно слепни. Уцепившись за край паласа, ходит вокруг тахты голопузый малыш в круглой вышитой тюбетейке. Толстые губы выдувают пузыри, а черные, как изюминки, глаза с удивлением всматриваются в земную твердь. Ножка поднимается, согнувшись, и мягко шлепает оземь. Топ, топ, топ…
– Карамат, дорогой, гляди-и… Отпустил ручки…
Женщина в ярком широком платье, колоколом висевшем на ладном теле, счастливо улыбается, а затем подает к дастарханутяжелыйляган с горкой голубого дымящегося риса.
– На здоровье, уважаемые гости, кушайте, кушайте. Пусть в вашем доме царит та же благодать, что у нас.
О, уважаемая, – раздался из под высокой кроны чинары мягкий голос. – Такая хозяйка, как Вы, приносит в дом только радость, а еще, вот, прости нас, Карамат-джан, джигита подарит! Хамидчик, смелее. Топ… Топ…
…Горка риса таяла, обнажая зеленое глазурное дно чаши. Сумерки постепенно размыли зелень листвы. Теплый воздух окрасился водянисто-серой краской вечера. Причудливо придвинулись к саду крыши невысоких домов и силуэты щетинистых телевизионных антенн. По неровностям высокогодувала, опоясывающего сад, поплыли, пересекаясь, тени седевших на тахте. Иногда они косо падали на бурый брезент чехлов, которыми были задернуты два пыльных «Москвича».
– С друзьями радуйся, пока ты юн, весне: в кувшине ничего не оставляй на дне. Виночерпий, что делать мне с сердцем моим?
– Аим…, дорогая, … принеси-ка еще.
– Нет, нет… Ко сну пора. Намаялись… Жара в дороге сломила.
– Хорошо ты задумал… Той будет ко времени…
– Слава Аллаху, с урожаем справились. В колхозе праздник…
Звон стекла опять поплыл по теплому саду. Из пучин темного неба выглянули звезды. Заиграла мелодия, и тоскующий голос неторопливо запел: «Был Науфаль безмерно удивлен: «Что это означает? – молвил он…».
Счастье сидеть в такой вечер в саду с друзьями. Всю душу им. И они тебе – всю…
– Эге-ей, мужчины, – из открытых дверей дома послышался голос женщины. – Где там Хамид? Смотрите…
– Здесь, здесь! – громко закричали с тахты.
Кто-то добавил потише:
– … Ползает где-то…
– Каков верблюженок! В девять месяцев встал на ноги! А, вправду, где же он? Хамид, Хамид, где ты, пушок…
– Карамат, что случилось?
– Ничего, ничего… Спрятался, шайтан. Вот мы его сейчас…
Тени запрыгали на дувале. По саду, выкрикивая: «Хамид, Хамид», разбрелись гости и хозяин.
…Нашли его лишь после того, как включили фары двух «Москвичей». Ярко-лимонный луч одной из них упал на спящую воду хауза, высветив мусор и камни на илистом дне.
Там и лежал маленький Хамид, часом назад впервые ощутивший твердь земли: Топ… Топ…
Август, 1974 г.

СТЕПНАЯ СТРАДАЛИЦА
Баит (быль)

Село Яруллино расположено у крутых отрогов Урала, в обезлюдевшей древней степи, которая раскинулась за огородами до самого горизонта; очертив под маревом неясную оранжевую полоску, поднимается в летний день к самому небу, унося на невидимых крыльях тоскующую песню жаворонка и дух утоптанного ковыля.
Я приезжаю сюда, когда простуженные легкие начинают работать с усиливающимся шумом, сдавливают и напрягают усталую от городского ритма грудь. Марфуга-апа – дальняя родственница – отпаивает меня кумысом и заунывным голосом расспрашивает о буднях многочисленной нашей родни, о здоровье дедушек, бабушек, о городских новостях и новых знакомых. Я отвечаю ей обстоятельно, с превеликим почтением, ибо очередной мой курс лечения зависит от ее вспыльчивого гостеприимства.
Апа одобрительно кивает седой головой, повязанной белым шерстяным платком, беспрестанно шепчет свое: «Слава Богу…». За окном, у которого мы сидим, на цыпочках бродит трепетная башкирская ночь, где-то в степи покрякивает ветер, сипло лают собаки.
После четырехчасового застолья Марфуга-апа успокаивается, утирая платком тонкие старческие губы, повторяя молитвы, укладывается на полатях, чтобы назавтра снова приняться за хозяйство.
Я еще долго сижу у окна, вслушиваясь в горячее дыхание спящего села…
Жители Яруллино, братья мои по крови, живут в этой степи испокон веков. У них колхоз-миллионер, пастбища, многотысячные стада и долгая, теперь уже счастливая, считают они, жизнь.
В их биографии есть яркие страницы, отмеченные удачей и подвигом, есть и такие, что темным пеплом покрыли бархатное поле памяти. Но как жизнь и смерть – единые измерения для всех живущих на матери-земле, так и война – единая веха для яруллинцев. Смерчем пронеслась она по ту сторону Каменного пояса, разрушая станки и колыбели. И если алчный огонь не коснулся крутолобых изб яруллинцев, то многопудовый камень народного горя опустился на их худые, как заезженные седла, плечи всей своей тяжестью.
Тридцать молодых парней, тридцать удальцев-джигитов проводило село в первые дни войны. Тридцать похоронок, тридцать черных писем, проклятых всеми матерями земли, принес на свою беду Шаймурат-мархум – покойный яруллинский почтальон, весельчак и почтенный аксакал.
Почти сорок лет прошло, а в Яруллино люди помнят ту печальную и непонятную историю. В устах Марфуга-апы звучит она тускло, приблизительно, но степь – стремительная и неумирающая, познавшая лихие набеги ордынцев, благородную тяжесть стального плуга, степь, дарующая жизнь и смерть, – рассказала мне больше, чем моя старая родственница, больше, чем то, что еще не потерялось в людской памяти.
… В ту победную весну степь от счастья одевалась в шелковые ленты трав, пьяная теплом, бросала к солнцу безумный гам птичьих хоров, бурлила, искрилась, освобождено вздыхала, сбрасывая в овраги последние талые воды, вместе с ними и последние слезы обессиливших непомерными тяжестями людей.
Степь уже несла на себе ветра, поющие о близкой победе, уже прощала поредевшим табунам их разгульную шалость. Но и она не знала еще о той трагедии, случившейся на ее груди в то теплое, парное утро. Лишь после того, как она не дождалась себе обычного приветствия Шаймурата: «Да будет мир твоим теплым травам! Пусть солнце светит сердцу твоему!», степь поняла, что случилось что-то непоправимое, жестокое.
… Его нашли мертвым на дощатом мосточке, что и сейчас горбится над тщедушной речушкой Аксу. Он лежал без почтальонской сумки, важно и сосредоточенно сдвинув седые брови, задрав к буйному небу редкую бороденку, а его старая, как он сам, войлочная шляпа одиноко валялась в стороне.
Черные от переживаний военных лет яруллинцы молча постояли вокруг старика, захоронили его в тот же день. Но уже через два дня приехавший из районного центра следователь прокуратуры приказал двум милиционерам вырыть труп Шаймурата: в районе обратили внимание на исчезнувшую сумку и решили, что ангел смерти Исраил пришел за душой почтальона не по собственному намерению, а привела его к «верному мусульманину» чья-то жестокая и коварная рука.
В холодном заброшенном клубе, двери и полы которого яруллинцы в военные зимы порубили на дрова, следователь осмотрел трупп почтальона и, к удивлению сонных милиционеров, обнаружил на увядшей шее следы насилия. Это известие эхом прокатилось по всем дворам, взбудоражило усталые сердца яруллинцев. Шаймурат не умер… Шаймурата убили…!
Дружно жили яруллинцы в лихие годы. Нужду и радость делили поровну. И не было на селе ни одного человека, ни одной семьи, не схваченной за горло войной. Поэтому так трудно было поверить, что в их среде есть убийца, бессердечный, дикий, как огненный смерч, пожирающий в засуху и без того худые хлеба. Трудно было смотреть им друг другу в глаза, каждый искал теперь в глазах других улику, чтобы разоблачить и обвинить. Обвинить и отомстить.
Старики, посовещавшись, пришли прямо к хромоногомуЗакиру, некогда славившемуся буйством характера, незаурядным мастерством уводить из соседних деревень горячих жеребцов. В то время Закир был примерным семьянином и заведующим гужевым хозяйством.
– Если Аллаху понадобилось найти среди нас человека бесчестного и низкопробного, как голодный шакал в пустыне, то им оказался только ты, Закир, зачем ты убил почтенного Шаймурата?
Хромой Закир кинулся пред народом на колени, моля о прощении за прежние грехи, рыдая, стал доказывать свою невиновность. Плюхнулась рядом беременная жена Закира, заорали смертно малые дети. Старики, напуганные такой неуемностью, бросились прочь от дома хромого Заира.
Районный следователь пригрозил наказать стариков за своевольство, а сам все же допросил хромого Закира, его жену и, не найдя против них улик, отпустил восвояси. Этот образованный, уважаемый во всем районе человек, долго ломал себе голову, выясняя обстоятельства и мотивы преступления, но так ничего и не отыскав, вынужден был, быть может впервые в своей практике, так скоро прекратить дело. Уезжал он из Яруллино растерянным, чувствуя незримый облик жестокого рока, свалившегося на бедную голову старого почтальона.
Так и оборвалась бы эта печальная история, если бы еще не одно обстоятельство, явившееся на свет в одно и тоже с убийством время.
Степь знала, что, как и сердца всех матерей земли, сердца яруллинских матерей отчаянно бились от черного дыхания похоронок, от одного короткого, как сам выстрел слова «убит», и только потому не разрывались на части, что им предстояло еще из пламени своего родить новые жизни.
Выдержало сердце и соседки моей родственницы – тетушки Зайнап, получившей раз за разом три похоронки – на мужа и двух сыновей. Но помутился разум тетушки. Изменила русло светлая река ее жизни, потеряла природную связь с океаном людских судеб.
Каждый раз, когда степь, утробно вздыхая, сбрасывала с себя дремотную кисею утра, тетушка Зайнап выходила в потертом бешмете с узелком в руках за село, брела по едва пробившемся травам к горизонту с надеждой отыскать там убивицу-войну, предъявить ей свой материнский иск. Степь обнимала ее своей ширью, пенилась перед ней радужным цветом весны, и сама, вся трепетная, живая, старалась пробудить в потухших глазах женщины тот же трепет жизни.
Однако глаза тетушки Зайнап, стылые, неживые, отчужденно смотрели мимо цветочных кружев, ее усталые ноги, ведомые природным инстинктом, шли неизвестно какими путями-дорожками.
Лишь к вечеру колхозный бригадир Султанбек, до изнеможения загнав единственную оставшуюся на тот год в колхозе ездовую клячу, находил ее в потемневшей степи, спешившись, ласково обняв тетушку за плечи, приводил в село. Народ сочувственно называл тетушку «Сахри-кайнальщик» – Степной страдалицей.
Спустя два или три дня после смерти ШаймуратаСултанбек не нашел тетушку Зайнап. Как обычно, он изъездил все ближайшие увалы, осмотрел овраги, надорвал горло в отчаянных криках, но возвратился в село ни с чем.
Наутро яруллинцы собрались на поиски всем селом. Подростки, женщины, разделившись на пары, пошли в степь. Семь дней и ночей тщетно раздавались в степи крики. Семь дней и ночей никто из яруллинцев не сомкнул глаз. И готовились уже, было, люди прочитать молитвы за упокой души Степной страдалицы, как тетушку Зайнап нашли.
Поутру две колхозницы собрались на тока перебирать прошлогоднюю полову, чтобы приготовить из нее похлебку для пахарей. Дойдя до токов, они услышали за старыми щитами стон и какое-то бормотание. Это была тетушка… Исхудавшее лицо ее почернело еще больше, глаза метались, как два отчаявшихся зверька, старый бешмет был разорван в клочья.
Но не оттого остолбенели женщины. Ужас их охватил, когда они увидели на шее у тетушки Зайнап амулет из серых треугольников. Нанизанные на красную ленту, письма шелестели на легком ветру, и от этого шелеста веяло смертью…
Добрая моя степь – мать и кормилица! Велика и всесильна ты всегда. В твоем торжественном молчании я слышу голос истории моего народа. Слышу радостное блеяние только что народившегося в твоих травах ягненка, скорбный стон человека, полоненного горем. Сквозь темную заводь времени открываешь ты мне извечные истины жизни… Добрые, как время, и жестокие, как война…
1983 г.

1 комментарий

  • Тамара:

    Салим Фатыхов — человек с обостренным чувством боли за человека, открывший много истин — часто очень горьких. Нужно иметь мужество писать о них.
    Спасибо автору.

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.