История одного гуманитария: Инна Шофман Tашкентцы История

Нелли Портнова.

 

Без специального исследования трудно сказать, какой части репатриантов-гуманитариев удалось в Израиле продолжить работу по специальности. Несомненно, что такие, как преподаватель русского языка и литературы, редактор и искусствовед имеют немного больше шансов, чем металлург и инженер-метростроевец. Недавно от нас ушла Инна Шофман, приехавшая в возрасте 56 лет и реализовавшая себя и даже проявившаяся ярче, чем на старой родине, поднявшаяся по специальности литературного редактора. Как это произошло? Я попросила рассказать о ней троих друзей и коллег.

1.

Лена Банк, микробиолог:

— Я была знакома с Инной с детства. Она родилась в Ташкенте. Отец в 1938 г. был репрессирован и расстрелян. Мать, Виктория Яковлевна, тоже была арестована. Приехала родственница из Киева и забрала с собой Инну и бабушку. Когда через год маму освободили, и они вернулись в Ташкент. Было понятно, что они все потеряли; их приютили на окраине в каком-то сарае. Из марли мама шила девочке платья, из подкладки — юбки. «Длинноногая цапля», — дразнили Инну дети на заводском дворе, отчего появился даже комплекс худобы. Училась Инна очень хорошо, была целенаправленна и самостоятельна. Когда по окончании пятого класса ей показалось, что с математикой неблестяще, она за лето перерешала все задачи из нового учебника. Рано начала читать.

Ташкент послевоенных лет был тенистым и уютным городом, машин было немного, по улицам что-то везли верблюды, грохотали арбы — телеги с огромными колесами. Тротуары были выложены кирпичом и по вечерам, когда жара спадала, их поливали водой из арыков. Тогда сразу становилось прохладно. Впрочем, ташкентская летняя жара переносилась Инной легко. Она любила дружелюбную атмосферу города. В середине 70-гг. эта атмосфера восточного города ушла: пересохли запущенные арыки, стало много машин и многоэтажных домов.

Между нами была разница в 4 года, и когда я была девочкой лет 12-ти, своей величавостью Инна казалась мне похожей на Ахматову. Сначала она поступила на биофак, но скоро поняла, что это не ее, и перевелась на журфак. Тогда журналистикой увлекалось много молодых людей. Семья жила очень скудно; стипендия была подспорьем. Со второго курса Инна начала подрабатывать в газетах. Но не только в газетах: она была очень любопытна и каждое лето ездила в экспедицию по отлову ядовитых змей.

2.

Тамара Каплинская, журналист, коллега:

— Инна работала в нескольких газетах: в «Комсомольце Узбекистана», в «Ташкентской правде» и, наконец, в «Правде Востока», ежедневной республиканской газете на русском языке (куда перешла потому что редактор пообещал ей выделить еще одну комнату в коммуналке: до того они втроем ютились в одной).

Мы с ней окончили университет одновременно, в 1957 г., но работать вместе начали с 1967 г., когда она заведовала отделом литературы и искусства. В Узбекистане было два государственных языка: узбекский и русский, газеты и журналы выходили на трех: еще на таджикском. То была известная советская политика на «окраинах»: поощрять национальные кадры. Русификация была осторожная, не давящая, ибо все узбеки так или иначе знали русский язык, а собственная национальная интеллигенция была уничтожена в 30-е гг. «Правда Востока» как партийный орган должна была знакомить русского читателя с жизнью многонациональной республики. По содержанию она мало чем отличались от газет на узбекском, но читатель у нас был разный. Узбекское население городов читало газеты по-русски (и детей старалось отдавать в русские школы), сельское — в основном по-узбекски. Инна была ценным работником еще и потому, что много знала об истории и культуре того и другого народа. С узбекскими коллегами отношения у нас были дружелюбными: они переводили наши сообщения о фестивалях и конференциях, мы брали интервью у узбекских писателей и режиссеров. Инна умела прекрасно организовать работу, считалась одной из ведущих журналистов нашей большой редакции. Через 15 лет работы она ушла в журнал «Звезда Востока», где не надо было по ночам читать полосы.

Конечно, мы были «работниками идеологического фронта». В течение многих лет, благодаря своему уму и привычке сдерживать эмоции, Инна сохраняла достоинство, работала тихо и спокойно. Но внутреннее отторжение существовало. Еще в 70-е гг. она хотела уехать в Израиль, но, видимо, не приложила достаточно энергии, о чем впоследствии сожалела. Произошло это только в октябре 1990-го. В бытовом отношении на первых порах помогли: знакомый с ташкентских кинофестивалей кинокритик Семен Черток и его дочь Ольга сняли квартиру в Кирьят-Менаше и как-то обставили ее. Но остальное надо было решать самой. Я получала от нее оптимистические письма: начала изучать иврит, и мама Виктория Яковлевна, 1905 г. рождения, тоже ходила в ульпан.

3.

«Подставные лошади просвещения»

Итак, журналист закрытой от реальности официально-казенной прессы, но в бесконечном пространстве родного языка, попал в страну, где отношение к печатному слову строилось в основном на доверии. Но прежде всего надо было попасть в незнакомое языковое пространство. Она учила иврит не только на всевозможных курсах, но в домашних кружках, где собирались просто поговорить. Появился первый «работодатель» — Иосиф Бегун, пригласивший ее редактировать журнал «Авив». Инна делала его почти одна. Из потока писем умела вытащить самые главные. Скоро произошла еще одна встреча, которая определила профессиональную судьбу Инны Шофман на много лет вперед.

Виктор Радуцкий, переводчик:

— Мы познакомились так: Иосиф Бегун попросил меня сделать для своего журнала подборку стихов и очерк о Рахели. Инна получила все материалы, но захотела познакомиться со мной — она явно превышала «полномочия» редактора. Мы втроем встретились на лужайке перед Национальной библиотекой.

Меня привлекла в ней серьезность культурного человека, который понимает, что бессмысленно жить в Израиле, если не начнешь говорить и читать на иврите. Инна представить себе не могла, что будет жить в языковом гетто, в каком живут некоторые франкоязычные и англоязычные репатрианты, но у них была иная культура и иные обстоятельства. Она хорошо знала английский, но не собиралась полагаться на него. Инна отказалась от лишнего, например, никогда не ходила в русские театры.

Мы сделали с ней 8 новых книг Амоса Оза, еще 2 книги она прочитала и сделала к ним замечания, начала 11-ю, но не успела, а также 6 книг других авторов. Она была удивительным человеком, который так хорошо знал этот замечательный, прекрасный и невозможный русский язык. За 20 с лишним лет я ни разу с ней не поссорился, не остался недоволен и все время поражался ее таланту. Я трепетал перед ней и, когда садился за перевод, все время видел ее перед собой. Передав Инне законченную рукопись, я с трудом проживал несколько дней до того момента, пока могу услышать: «Ну что ж, работа хорошая, по Радуцкому».

Я всегда говорил о ней Озу. Лет 5 тому назад он захотел увидеть ее, и мы поехали. Все остались довольны встречей.

Инна была сложным, глубоким и пронзительным человеком. Она рассказывала об отдельных сегментах своей жизни, но не о всех, о своих романах только намекала, зато очень много — о своих предках. Если собеседник был ей неинтересен, она виду не показывала, но сразу переходила на шутливый тон. Была очень проницательна в оценке людей и только однажды призналась в ошибке — по поводу моей докторской диссертации. «Вы достаточно Радуцкий, чтоб еще быть доктором», сказала мне сначала, но я не отступил и, когда через 8 лет получил степень, она безумно радовалась.

Ее таланты касались большого и малого: безупречного вкуса в устройстве дома, понимания среды, великолепного умения готовить. Простое чаепитие превращалось в чайную церемонию. А какие разговоры велись: о театре, музыке, книгах! Она безумно много читала, обладала прекрасной памятью. Амос Оз процитировал Ибсена, и она указала мне, где в ее шкафу стоит том, в котором можно найти эту цитату.

В свое время мне понравилась ее религиозность. Она не повторяла все время какие-то изречения («посукин сын»), но относилась с религиозным рвением к людям. Однажды она «нарушила» мицву: в «Габиме» должен был идти спектакль по письмам автора, которые я переводил, и она попросила взять ее с собой. Но чтобы успеть, выехать надо было чуть раньше исхода шабата. Инна думала-думала и решилась — мы поехали. Вокруг была еще суббота, а у нас, как в старой хасидской притче, уже был Исход Субботы. По-моему, она не стала от этого нарушения менее религиозной.

Нам было очень интересно друг с другом. Она обладала прекрасным чувством общения. А ее чувство юмора! Например, как-то мы собирались в Зихрон-Яков, упомянутый в «Черном ящике», город, в котором сохранилась атмосфера старого поселения. «Вот роман закончим и поедем в З-Я». Но поехать так и не удалось, с тех пор каждое намерение, которое не выполнялось, называлось у нее «зихрон-яковом».

Как мы работали? Инна держала перед собой ивритский текст, и сначала это было для нее очень тяжело, но потом привыкла и даже призналась: хорошо, что так начали. А как она умела сокращать! Она постоянно была занята моими работами, у нас не было перерывов, и Инна не хотела брать никакую другую работу, ибо вошла в эти озовские книги, а также в мир Эли Амира, Аарона Аппельфельда, А.-Б.Иешуа, Й.Амихая, которого сильно полюбила, в более чем сотню статей, которые я писал для Краткой Еврейской Энциклопедии. Она советовала что-то и к моим устным выступлениям. Когда я посылал ей текст перевода, то обязательно прилагал к нему письма-объяснения… Инна как-то шутливо заметила, что письма иногда интереснее, чем сам текст. Сейчас я перевожу роман А.Аппельфельда «Цили». Трудно передать мое состояние: «письма» для Инны написаны, а ее нет. Конечно, мы не успели всего, что хотели сделать. Сохранилось несколько романов, которые она собиралась отредактировать.

***

Чего же больше было в профессиональной истории человека такой «вспомогательной» профессии? Конечно, таланта. Но он один мог пропасть. Удачи? С Виктором Радуцким они составили пару «подставных лошадей просвещения», как называл переводчиков Пушкин, которые помогали русским читателям обрести здесь и культурную родину. Инна сделала то, что не в состоянии была сделать на своей первой родине: растворилась в страницах этих книг. На каждой из них под именем переводчика значится: литературный редактор Инна Шофман. Так она оставила духовный след в людях.

Приписка В.Радуцкого:

Амос Оз просил меня сказать, что следующую его книгу будет предварять посвящение:

«Светлой, благословенной памяти Инны Иосифовны Шофман, изумительного Человека, блистательного Мастера.

Источник.

4 комментария

  • Ирина:

    Я не знала Инну Шофман — светлая ей память! — но Ташкент — особое место — создавал условия для формирования таких незаурядных личностей. Больше десятка моих знакомых в Израиле продолжают работу по специальности, это тоже говорит в пользу «закалки», которую дает Ташкент.
    Хочу добавить сюда характеристику Ташкента военного времен Инны Генс-Катанян, супруги Катаняна В.В, кинодокументалиста, сокурсника Рязанова Эльдара по ВГИКУ, невестки Лили Брик, которая выросла в Эстонии.

    Инна Генс-Катанян. «Дома и миражи».
    В ЭВАКУАЦИИ.
    Шел сложный процесс нашего приспособления к советскому образу жизни. Когда мы прибыли в Ташкент, вещи были сданы в камеру хранения, мы с мамой очутились в небольшом скверике, а папа отправился искать место для ночлега. Было начало сентября 41-го года, но привокзальная площадь была уже забита растерянными людьми, сидящими и спящими на своем жалком скарбе и не знающими, куда податься. Отец нашел нам комнату в гостинице. Потом искал нас несколько часов, так как позабыл, где находится злополучный скверик. В гостинице администраторша полюбопытствовала, где наши вещи. Отец сказал, что завтра заберет их из камеры хранения. На следующий день отец отправился за вещами. И очень скоро вернулся. Удивленная администраторша спросила его, а где вещи. Отец сказал, что погрузил их на тележку, запряженную осликом, и сказал извозчику, куда их следует доставить. Как в Париже: «Отвезите вещи в отель «Плаза». По тому, как побледнела сочувствовавшая нам администраторша, отец понял, что сделал что-то не так. Старичку — узбеку ничего не стоило отправиться в старый город с его глиняными заборами, закрывающими дома и сады, и мы остались бы ни с чем. А без вещей мы вряд ли вы жили бы в годы военного лихолетья. Однако минут через сорок раздалось цоканье копытцев, и ослик со всем нашим скарбом остановился перед гостиницей. Ее персонал воспринял это как чудо. Во время своих хлопот о работе и жилье отец познакомился с Евгенией Исааковной Ландер. Ее семья принадлежала к местной интеллигенции. Евгения Исааковна, видя нашу неприспособленность к советскому быту, всячески старалась нас опекать. Она помогла нам найти комнату недалеко от собственного дома, давала добрые советы. Увидев маму, которая в безуспешных поисках работы одевалась как можно скромнее, она спросила: «А нет ли у вас чего-нибудь поэлегантнее?» Мама ответила, что есть костюм с двумя черно-бурыми лисицами. «Так вот, — научила ее добросердечная Евгения Исааковна, — наденьте ваш костюм с обеими лисицами (потом они были благополучно проданы вместе с костюмом) и тогда идите искать работу». Мама ее послушалась, отправилась в Художественные мастерские Союза художников, где по трафаретам делались плакаты, и тут же была принята на работу. В мастерских она проработала все три с половиной года, что мы прожили в Ташкенте. Первые два месяца жизни в столице Узбекистана у меня ушли на освоение русского языка. Я добросовестно списывала все слова с вывесок, со стен, с заборов. А вечерами отец объяснял мне их значение. Многие слова он вычеркивал, говоря: «Этого тебе не надо!» Через два месяца я усвоила язык настолько, что могла пойти в школу. Но мой акцент привел к тому, что ребята меня сначала били, считая немецкой шпионкой. Домой я возвращалась вся в синяках. Мама настаивала, чтобы отец пошел в школу выяснять отношения. Но отец справедливо считал, что это делу не поможет, что я должна сама справиться. И вот однажды, когда я возвращалась домой после уроков, ко мне подошел один верзила и, сказав что-то оскорбительное, выбил у меня из рук портфель. Меня это так возмутило, что я бросилась на него, как кошка, и стала царапаться и кусаться. Мы катались по земле, и нас с трудом разнял школьный сторож. С тех пор отношение ко мне изменилось к лучшему и меня перестали бить. В школе со мной случился еще один забавный казус. Когда я вошла первый раз в свой новый класс, одна милая девочка сказала: «Садись рядом, у меня место свободно». Она мне очень помогала освоиться, показывала пальцем то место учебника по истории или географии, откуда надо было начать отвечать, поскольку я учила эти предметы наизусть, не всегда понимая смысла слов. Мама быстро привыкла к новым условиям! Но вот однажды директор попросила маму прийти в школу для серьезного разговора. Она сказала, что в стране всеобщее обязательное среднее образование и поэтому обязана принимать всех детей. Но я сижу на одной парте с девочкой по кличке «Лилька с улицы Кафанова», а эта кличка достаточно характеризует ее моральный облик. Директор просила маму убедить меня пересесть на другую парту. Но мама была настолько уверена в моей моральной устойчивости, что пренебрегла предостережениями директорши. Вскоре мы переехали в центр, во двор Публичной библиотеки, где отец нашел работу в отделе редких книг, а я перешла в школу на Пушкинской улице. Там подобных проблем уже не возникало.

      [Цитировать]

  • Рабинович:

    «Инна отказалась от лишнего, например, никогда не ходила в русские театры». О-о! А если дойти до последней стадии опрощения…

      [Цитировать]

  • Николай Красильников:

    Сейчас, наверное, мало кто помнят из близких и друзей Инны Шофман, что она в юности писала замечательные стихи. Даже пару раз заходила в литобъединение при СП Узбекистана в 1964 году. Тогда СП находился напротив старого здания библиотеки им. Навои. Там я и познакомился с Инной. В том же году в издательстве «Ёш гвардия» в альманахе «Сверстники» вышло в свет первое и единственное стихотворение Шофман, больше она нигде их не публиковала. Но любовь к поэзии сохранила на всю жизнь. Когда я её спрашивал: «Продолжаете ли вы, Инна, писать стихи?» Она уклончиво отвечала: «А зачем? Поэтов и так без меня хватает…» Инна удивительно чувствовала поэтическое слово. И когда она заведовала отделом литературы и искусства в газете «Правда Востока» у неё для хороших стихов всегда находилось место в этой главной газете республики на русском языке. Там можно было встретить стихи поэтов старшего поколения Рауфа Галимова, Зои Тумановой, Нины Татариновой, Вячеслава Костыри, Дмитрия Полинина, Виталия Качаева, Михаила Ушакова, Николая Куликова, А. Наумова (Наймарка) и молодых, уже заявивших о себе ярко и неповторимо — Р. Фархади, А. Файнберга, В. Ляпунова, Э. Орловского и других. Я уж тут не говорю о переводных стихах узбекских авторов. Приносил и я свои стихи Шофман. Инна, как мне казалось, скептически откладывала их в сторону, говорила «потом посмотрю» и никогда не обещала о публикации, но через недельку-другую они всегда выходили в свет. Такова была Инна. Добрая, с застенчивой улыбкой, журналист милостью божьей, такой я её и запомнил на всю жизнь.

      [Цитировать]

  • Надир:

    Такая горькая весть… Инна Иосифовна была и есть один из самых главных в моей жизни людей — мудрый наставник и учитель, добрый и бесконечно отзывчивый человек. Светлая ей память!

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.