Эскиз губной помадой Tашкентцы История

Автор София Вишневская

Памяти Леонарда Бабахонова

 

У меня был друг – он умер.

У меня был другой друг – он уехал.

У меня был еще один друг – он теперь столь начальственно-возвеличен, что можно считать, что он и умер, и уехал, и улетел в космос…

А тогда все еще были на своих местах и в моей жизни. И решили они повести меня в Дом Кино на премьеру фильма Сергея Параджанова, но какого? – память мечется между двумя названиями «Цвет граната» и «Ашик-Кериб»…

Детали уже становятся главнее сути.

Дом Кино на Второй Брестской – вожделенное место. Знаковое.Для избранных.

Трепещу от причастности, поднимаясь по лестнице, пью недоступный напиток – пепси-колу, ем бутербродик с севрюгой, как все ласково говорили, севрюжка – тоже недоступной и ни разу до этого не пробованной.

Заходим в зал, а там легкий гул возбуждения от декоративности происходящего: на авансцене валяются, в строго продуманной небрежной хаотичности – огромные краснобокие гранаты. Символ плодородия и богатства. Всех угощают, никто не берет. Боятся разрушить композицию.Чуть в глубине – медные кумганы, узкогорлые вазы, блюда заваленные горами алых гранатов. По бокам сцены свисают удивительные шелка и сюзане, на полу перед экраном, как молельный коврик перед намазом ­– раскинут цветастый ковер. Словно для поклонения десятой музе – музе кино. Красиво. Необычно. Даже в фильмах не всегда так бывает. Народу – не протолкнуться. Перед сценой ходит какой-то седобородый человек в странном одеянии. Кажется, что в бархатном платье с рукавами, но это не платье в привычном понимании, нечто надетое через голову, а рукава – скорее, шлейфы. И это не халат, не плащ, не накидка, балахон какой-то. Малиновый. Расшитый золотой вязью символов и знаковДоносится шелест голосов: ­ – Параджанов, Сергей Параджанов…– Сережа, дорогой! – кричит кто-то. И он движется на голос… Проходит мимо. «Нелепый старик», – кажется мне. Рядом с ним, и в него я вперилась взором, – юноша красоты необыкновенный, стройный, гибкий, как лоза, подвижный как ртуть, цветущий, как гранат. Майя Плисецкая в сиреневом платье. Родион Щедрин. Зоя Богуславская. Зал смотрел на них без волнения. Публика стоит, сидит в проходах, на ступеньках. Вносятся дополнительные стулья. Мест нет. Только в первом ряду три пустых кресла. – А что не начинают? – спрашиваю, сгорая от нетерпения. – Ждут кого-то. –А???Дождались. В зал, можно сказать и так – внесли женщину в красных волосах и черных узких брючках, мода на которые придет лет через десять. Помните, детей, идущих с мамой и папой за ручку, и вдруг зависающих в воздухе, поджимая коленки. Так передвигалась эта женщина – она словно висела – с одной стороны на локте Андрея Вознесенского, с другой – на плече мужчины восточной наружности, потом говорили, что это был Василий Катанян (младший). Но я не знаю. В такт хаотичному движению, раскачивались и болтались на уровне ее груди очки и какое-то колечко на цепочке. Мумифицированная главная гостья премьеры была древней старушкой – нарумяненной, с нарисованными тонкими черными бровями на асбестово-белом заштукатуренном лице. Портрет известен. Красные волосы создавали эффект пламени, корриды, опасности. Наши места были во втором ряду, пустовавшие кресла первого ряда зияли ровно перед нами. Вот к ним и устремилось это экзотическое трио, нежно поддерживаемое (так и хочется написать – за ноги) ринувшимся навстречу самим маэстро, режиссером Сергеем Параджановым, и молодым красавцем. Даму, можно сказать, возложили в кресло. Свет не гасили, еще шли какие-то приготовления.  Я, как загипнотизированная, разглядывала жидкую косицу на роскошной черной шали, розоватый затылок, просвечивающий сквозь красные волосы. Нет, это не было смесью красок – хны и басмы, это был красный стрептоцид, известный мне с детства.

Помимо цвета существовал еще запах, оглушительно прекрасный, не соответствующий ничему – это был запах молодости, нетленной власти. – Кто это? – прошептала я, боясь звука собственного голоса. – Лиля Брик. – О, боже… Она слегка пошевелила рукой, и в зале погас свет, по мановению, по неуловимому движению искаженных артритом пальцев – на экране зацвел гранатовый сад, или полетели голуби, или проскакал всадник на коне, полилась музыка. Я еще тогда подумала о магии имени.Ничего бы не началось, если бы я встала и начала махать двумя руками. И даже кричать и требовать. Или кто-то другой. Лиля Брик и умерла по мановению собственной руки. Нембутал как цикута. Она сама дирижировала смертью, ставшей не точкой в ее истории, как каждая смерть, а продолжением легенды Лилечки. Даже похороны были обставлены в ее духе – перформанс. Об этом много написано, и я все читала, пытаясь представить, как это было. Она лежала в белом холщевом украинском платье, вышитым по вороту и рукавам белой гладью, подарок Сергея Параджанова.Кольцо, подаренное Маяковским, с гравировкой ее инициалов – Л.Ю.Б, буквы складывались в бесконечное «Люблю», носимое на цепочке до конца дней – тоже было при ней.Соответствующий макияж, лицо казалось молодым и вечным. «Куколка!» – восторгались в морге. Ногти на руках и ногах были выкрашены лаком золотого цвета

И совершенно неважно – тогда и теперь – что многие ее терпеть не могли, ненавидели, проклинали, обвиняя во всех смертных грехах.

Она завершала жизнь по собственному сценарию.

Уходила, ушла Женщина эпохи, оставаясь до конца своих дней и кончиков красных волос – женщиной, которую боготворили мужчины, бросавшие к ее ногам сердца и таланты.И выполнили все, о чем она просила (и не просила) – от «фордиков» до вертолета, с которого был развеян ее прах над Подмосковьем.Хорошо просто исчезнуть, смешавшись с воздухом, дождем, солнечным лучом.А потом превратиться в зеленую траву, шелестящую словами: «Дай хоть последней нежностью выстелить Твой уходящий шаг…»

2 комментария

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.