Я – Яйра! Tашкентцы

Автор Алина Дадаева.

 

 На любимый спектакль Тамара-ханум, как истинная тетя-фея, подарила ей туфельку. И с тех пор, куда бы не ступала ее нога, начинался королевский бал. Одно ее имя наполняло пространство радостным, жизнеутверждающим звоном – Яйра. Дочь, племянница, ученица, подруга выдающихся людей эпохи – Яйра Абдуллаева.

 

«Бабушка, этот жестокий мятеж

В сердце моем не от вас ли?»

Как случилось, что карабахский армянин Артем Петросов женился на Анне Анушьян, армянке астраханской – до сих пор остается загадкой. Видно, свахам расстояние было ни почем. Она – красавица, чья юность изобиловала балами и кавалерами, чья стать была полна благородства, чья внучка век спустя скажет:

«Какое величие в каждом взгляде, в повороте плеч, в изгибе бровей» — Анна Николаевна оставит потомкам несколько фотокарточек первых розовых дней.

Он –  целеустремленный, предприимчивый, смелый и… жестокий.  Потомки так никогда и не увидят лица деда – жена сожжет все фотокарточки сразу после смерти мужа.

Но на заре супружеской жизни молодожены еще старательно ловили первые лучи солнца. Родилась дочь – крошка Амаля. А между тем…

304794Кадр из фильма «Огненные дороги»

Артем никогда не шептал своей жене, подобно герою стихотворения Кедрина, поэта, которого через десятки лет так полюбит его внучка: «Послушай-ка, дорогая, Над нами шумит эпоха». Но эпоха шумела. Близилась революция. На заводе, где работал Петросов, произошла стачка. Множество людей, в числе которых оказался и Артем, арестовали. На несколько месяцев он был заключен в тюрьму. После всю семью: бывшего арестанта, беременную жену и малютку – выслали в Туркестан. Поезд был полон. Людей с вещами выбрасывали на каждой станции – «обосновывайтесь, как умеете». Артема и Анну «выкинули» на станции Горчаково. Она же древний и современный Маргилан. Измученные, растерянные, голодные, с детьми – на руках и под сердцем – они остались среди чужой местности, незнакомых людей, неизведанных обычаев….

…  — Как твое имя, — обратился к Петросову старик-узбек (знание азербайджанского помогло армянину понять тюркский язык)

  — Артем…

  — Ортим? Ортим-бой? Яхши, яхши…

 И милосердный старик повел одиноких странников на свою голубятню. Там они и остались. А спустя несколько месяцев над старой голубятней вспыхнула звезда – среди перьев и помета родилась легенда отечественного танцевального искусства Тамара-ханум.

«Какой-то предок мой был скрипач,

Наездник и вор при этом»

Артем Петросов не играл на скрипке, не воровал и не объезжал диких лошадей. И все-таки вскоре он разбогател. От работы Артем не бежал да и умельцем был удивительным. Еще в недолгую тюремную бытность молодой мужчина научился обшивать туфли бисером. Настоящие «царицыны черевички» мастерил. Восток, ценящий блеск и буйство красок, оценил искусство бывшего металлурга. Петросовы получили землю и смогли отстроить на ней дом. Бывшие нищие стали скорехонько богатеть. Нарядами Анны Николаевны отныне восхищались все сельчане. Артем не скупился на жену – платья ей порой заказывались из самого Парижа. Но жесты эти свершались, дабы потешить мужеское самолюбие щегольством перед местными офицерами – товарищами по карточным играм. За покерным столиком Артем мог просиживать ночами. Благо, не проигрывал. Но сознание все более затуманивалось. Он мог потребовать, чтобы жена целый день собиралась на офицерское собрание, а когда к вечеру она, одетая в лучшее платья, с завитыми локонами у висков и высокой прической представала перед ним, заявлял, что отправляется один. На возражения отвечал пощечинами. С годами он все чаще стал поднимать руку на Анну Николаевну и что хуже – на детей. Когда Артем узнал, что дочь Тамара берет уроки танцев у двух немолодых, не весть каким ветром занесенных сюда француженок, он, подкрепляя заявление ударом, бросил жене в лицо:

 — Зачем ты делаешь из моей дочери развратницу?

Анна Николаевна терпела – ради детей. К тому времени родилось еще двое: Говхар и младшенькая  — Лизонька. Дочери все как одна потянулись к искусству. Отцовские угрозы и насмешки не возымели действия. Скоро они и вовсе смолкли – смерть смирила тяжелую руку родителя. Анна Николаевна не горевала о смерти супруга – четыре дочери, нуждавшиеся в заботе, с легкостью высушивали слезы.

 

Маленький домашний дух,

Мой домашний гений!

Совсем юная, Лиза Петросова, пришла в Андижанский театр. Там и встретила своего суженного красавца-актера Умара Абдуллаева. Молодые люди поженились. Медовый месяц знаменовала сладость сцены. Танцы, роли, спектакли – несмотря на то, что под сердцем уже который месяц ворочался ребенок. Лиза и нерожденный малыш играли вместе – без роздыху. После одного из представлений Умар вынес молодую жену на руках – у девушки начались схватки. Видимо, усталость пересилила боль – по дороге в больницу Лиза впала в странную дремоту и пришла в себя от кряхтящего голоса старого врача, окликающего ее по имени:

 — Поздравляю! Поздравляю… с дочкой!

Так, почти на сцене, почти во сне (а ведь искусство, вероятно, самый светлый сон сущего) появилась на свет крошечная девочка – героиня нашего повествования. Крошка мирно посапывала, не ведая, что место, где она впервые заявила свои права на жизнь, уже предопределило ее будущую судьбу, а рампа, поманившая нерожденного младенца в мир, станет главной путеводной звездой.

Малышка нуждалась в имени. И тут уж близкие растерялись. За два месяца до рождения ребенка Лиза пообещала своему наставнику, одному из основателей оперного искусства в стране Музаффару Мухаммедову, что именно он даст новорожденной имя. Но Мухаммедова в Андижане не было – он на тот момент находился в Москве, а отпустить мать и дочь без документов в родильном доме не могли. Отец, оформлявший свидетельство о рождении, нарек дочь Саломат. Скоро в УзССР вернулся Мухаммедов и выполнил обещанное – девочка стала Яйрой (что значит, веселая, жизнерадостная). О свидетельстве о рождении никто не вспоминал, да и затерялось оно в последующих переездах и бедах, постигших большую страну. Тайна первого имени раскрылась лишь спустя семьдесят лет, когда для оформления нескольких документов потребовалась метрика. Пришлось подымать регистрационные книги за 1930 год. И выяснилось, что 14 августа того года Яйра Умаровна Абдуллаева… не рождалась. Зато на свет появилась некая Саломат, дочь Лизы и Умара Абдуллаевых. Когда первое потрясение прошло неистовое восклицание «Я – Яйра!» пришлось доказывать судебным путем. А старших близких даже принудили написать объяснительную по факту предосудительной путаницы семидесятилетней давности.

Когда Саломат-Яйре исполнилось полтора года мать и отец расстались. На этом настояла бабушка Анна – измученная жизнью с супругом – она не желала мириться даже с мелкими недостатками зятя – человека, в сущности, очень доброго и светлого. Но теща поставила ультиматум: либо я, либо он. И Лиза вместе с матерью и дочерью уехали Ура-тюбе. Впрочем, против общения отца с дочерью Лиза Артемовна не возражала никогда, напротив, порой обращалась к малышке с наказанием: «Яйра, кишлокка бор – Яйра, отправляйся в кишлак» — чтобы девочка скорее выучила узбекский язык. Там, возле второй бабушки  — женщины «статной, повязывавшей платок на голову с каким-то особенным изяществом» и сельских босоногих ребятишек маленькая Яйра постигала звучание родного говора.

Ну а, дома она училась говорить языком сцены. Каждый день перед глазами девочки мелькали разноцветные наряды Тамары-ханум, тети Говхар и  матери. Стены дворика, где встречались люди, родные по крови и искусству, наполнялись особенным звучанием. В театре у маленькой Яйры было любимое место – большой рояль, под которым она пряталась, пока позволял рост. Оттуда девочка во все глаза смотрела на мать и тетушек, преображавшихся на сцене. Так происходило первое постижение образа, песенного слова, танцевального движения. Когда девочка подросла, она полюбила оставаться дома – вместе с двоюродными сестрами, дочерьми тети Тамары. Стащив из шкафа несколько длинных платьев, дети переодевались и сами начинали разыгрывать представления. Скоро в большом доме образовалось два неиссякаемых источника творчества, две самодельных площадки для выступлений – взрослая и детская. Дочь и племянница артисток становилась артисткой сама. Радуясь увлечению дочери, мать стала вовлекать ее в спектакли – в массовку. Девочка играла саму себя – веселого, неугомонного ребенка узбекского дворика, трогательно потряхивающего сорока черными косичками, ловко прикрепленными к золотистой тюбетейке. Оказываясь на сцене, малышка будто теряла связь с реальностью, уходила в свои крошечные роли и забывала о происходящем вокруг. Однажды в танце она так сильно закружилась, что оказалась на самом краю сцены, потеряла равновесие и упала в оркестровую яму прямо на барабанщика. Только тюбетейка и сорока косичками недоуменно осталась на пороге «узбекского дворика»…

 

Германия!

Германия!

Германия!

Позор!

В один из дней одиннадцатилетняя Яйра приедет в кишлак и останется там надолго. На дворах в агонии забьется сорок первый год. Мать, Тамара-ханум и Говхар-опа в составе женского ансамбля при отечественной филармонии отправятся  на фронт – подымать песнями солдатский дух. Девочка останется жить на два дома – рядом с отцом и бабушкой Аней. Раздавленные войной и потерями близкие, заботясь о физическом благополучии девочки, как будто позабудут о ней — настоящей. Девочка два года будет предоставлена самой себе – бросит школу, отдалится от родных. Вернувшаяся на время в Ташкент мать, скрепя сердце, бросит дочери: «Собирайся!». Через несколько дней в составе ансамбля из семнадцати человек девчушка отправится на фронт. Под аккомпанемент выстрелов, разрывающихся снарядов, криков Яйра впервые ощутит себя настоящей артисткой…

«….не развалины будут потом годами вставать у меня перед глазами, а бинты, гнойные раны, обезумевшие глаза. Это было самое страшное – выступать в госпиталях. Перед безрукими, безногими, обреченными погибнуть или навсегда остаться калеками»… — вспомнит Яйра Абдуллаева спустя полвека.

Чуть легкий выучен урок,

Бегу тотчас же к вам бывало…

Картины тех лет навсегда впишутся в память, траурной ленточкой завяжутся в памяти. В Ташкент Абдуллаева вернется повзрослевшей, посерьезневшей, твердо знающей, как и куда двигаться дальше. «Если умела играть перед лицом смерти – то и в жизни получится» — скажет она себе. Со сценой Яйра расставаться не желала – и в пятнадцать лет поступила в театральный.

Без накладок, конечно, не обошлось. «А как же школа? — строго спросили девочку экзаменаторы, — У тебя ведь нет аттестата о среднем образовании». «Я отучусь, — порывисто воскликнула Абдуллаева. – Параллельно учиться буду, на вечернее поступлю. Вы только… не отказывайте…».  

Обещание Яйра выполнила сразу. Четыре года училась философии сцены в первой половине дня и зубрила школьные истины – во второй. А рядом бродили отмеченные войной артисты, студенты, в гимнастерках, галифе, покореженные, но не сломленные, потерявшие все, кроме страны, таланта и сцены.

По распределению выпускница театрального оказалась в театре Хамзы. Оказалась близ выдающихся людей своего – да покуда и нашего – времени: Шукуром Бурхановым, Аброром Хидоятовым, Сарой Ишантураевой. Одно их общество обязывало. Они не терпели легкомыслия. «Не будь их, быть может, стала бы я ряженой, а не артисткой», —  признается  через много лет Яйра Абдуллаева.

 — Помню, как строго смотрел на нас, «дипломированных», Шукур Бурханов. «Вы же актеры, учились, знаете много. А я кто? Обычный арбакеш», — усмехался он. Так и называл себя арбакешем – ведь на сцену шагнул, что называется, из народа – отец его был мастером по изготовлению кокандской арбы. «Огромные два колеса, а сиденье маленькое такое» — по-простецки восторженно любил описывать Бурханов. Зато когда выходит на сцену, казалось, весь покрывался гусиной кожей. Какая органика! Он весь превращался в один натянутый нерв, в струну, и казалось, тронь – зазвенит.

Яйра Умаровна потом не раз вспомнит, что Бурханов одним лишь сказанным словом умел подвести ее к чему-то главному. «Твоя героиня не комсомолка», — резко сказал он однажды, наблюдая, как юная актриса входит в роль покорной восточной девушки. И более не нужно было толковать взгляды, жесты, интонации. Для мыслящего артиста – не исполнителя, но со-творца, к становлению которого и стремились наставники – этого было достаточно.

О способности актера выносить на сцене собственную – не сценическую – душевную боль рассказано много. Но Абдуллаева воочию видела, как случается посреди спектакля боль физическая, острая, нестерпимая. Как до последнего стоял на сцене Аброр Хидоятов, когда у него случился приступ, как до порезов на ладонях хватался он за железные прутья – лишь бы зритель не распознал мучений. Впоследствии Яйра Умаровна испытает это на себе: в одном из спектаклей, споткнувшись на сцене, Абдуллаева упадет виском на твердый предмет и на несколько минут потеряет сознание. Когда актриса очнется,  над ней уже будут хлопотать на смерть перепуганные актеры, а в зале будет стоять гробовая тишина. И едва открыв глаза, женщина найдет в себе силы крикнуть: «Музыку!», которую, впрочем,  сразу заглушат неистовые аплодисменты зрителей.

Спрошу у зеркала, где муть

И сон туманящий…

А силу ей давали они – стоящие по ту сторону зеркала: Мария Стюарт и шекспировская Регана, японка Кей и немка-нацистка Элейн, чеховские и хамзинские героини. Кровная связь хрестоматийных образов и живой, ищущей, способной не понаслышке чувствовать и страдать Абдуллаевой порождали истинные роли. Порождали искусство.

«Всю боль, все отчаяние, все невысказанные чувства военных лет я выплеснула в роли Элен – красавицы-нацистки, приносящей в жертву фашизму любовь и честь. Я так легко играла немку, ненавистную и ненавидимую – потому что сама когда-то умела ненавидеть.  Я сначала училась жизни у людей, а потом учила жизни зрителей. И не раз вспоминала, как однажды на вопрос «Откуда у вас это?» Марецкая ответила: «Так у вас у вас же и беру – а потом отдаю обратно».

Абдуллаева никогда не была одна. За плечами, иногда отчетливые, иногда невидимые, находились близкие  — мама и тетушки. Одаривали ее советами и костюмами. А еще песнями – сколько их, из репертуара Тамары-ханум, прозвучало со сцены в исполнении Яйры Умаровны! Даже в спектакле «Жизнь женщины» по пьесе японского писателя Каору Моримото «Украденная жизнь» главная героиня Кей пела песню величайшей артистки Востока.

 — Я еще на мне были сандалии, которые подарила тетя Тамара, — вспоминает Яйра Умаровна. – На прогоне очень волновалась – родные сидели в зале. Когда актеров отпустили, ко мне подошла тетя Говхар с наполненными слезами глазами и прошептала: «Яйра, ты не представляешь, что сделала….». И она не ошиблась. Судьба японской женщины – от шестнадцати до семидесяти – и вправду стала для меня эпохальной ролью.

А еще были роли в кино, прославившие Яйру Абдуллаеву на всю страну. Особенно первая роль, которая, в сущности, и не была «киношной»  — в киноспектакле «Бай и батрак». И все-то было, как прежде: родной театр, родная сцена, родной коллектив – но жутко пугал «черный глаз» (театральную постановку впервые снимали для трансляции по телевидению). И теперь, спустя многие лета и картины Яйра Умаровна не отделалась от ощущения неловкости перед «зрачком» кинокамеры. Что, однако, не помешает ей сниматься. На то ведь и дан талант и приобретен профессионализм, чтобы не обращать внимания на страхи.

…Линией береговою

Скоро ль память отошла

Обо мне, плавучем острове…»

«Попытка ревности». В маленькой гримерной родного театра Народная артистка Узбекистана Яйра Умаровна Абдуллаева читает «Попытку ревности» Марины Цветаевой —  поэта, всю жизнь восхищавшего ее своей мощью. Читает Владимира Маяковского, Дмитрия Кедрина, Омара Хайма. Наизусть, будто не замечая количества отщелкивающих строк (хотя кто считает поэзию построчно?). Как прежде красивая, безукоризненно одетая, с молодым, звенящим голосом. В свои восемьдесят два она все еще на сцене – играет роль бабушки в спектакле Алехандро Касона «Деревья умирают стоя». И, кажется,  вовсе напрасен страх, что с годами актера забывают. О цветаевских островах, «плывущих по небу» память не отходит никогда. К актрисе, учителю, другу приходят коллеги – молодые и не очень, дома ждет взрослая внучка – ныне и сама режиссер кино, а в гримерной сидит молодой художник, терпеливо ожидающий окончания долгого интервью – дабы запечатлеть на полотне любимую актрису.

 — Моя земля  — это мои подмостки, — задумчиво говорит Яйра Умаровна и начинает тихо напевать японскую песню своей героини Кей. Песню, в которой слились горечь и радость, надежды и разочарования, прошлое и настоящее. Песню длинною в жизнь.

Алина Дадаева.

 

Напомню: про Яйру Абдуллаеву писал Бахтиер Насимов три месяца назад. ЕС.

4 комментария

  • Мунтазир:

    Молодец…Алина! Здорово! Впечатляет!

      [Цитировать]

  • VTA VTA:

    Спасибо, очень интересно! Многое узнала впервые.

      [Цитировать]

  • lvt:

    Спасибо, очень интересно! Жаль не нашлось места о годах учёбы в институте. Яйра Абдуллаева, её путь актрисы -определённый этап в становлении профессионального узбекского театра.Талантливое старшее поколение, пришедшее на сцену из бедности, сиротства, приютов, посланное на учёбу в Москву, вышло в люди благодаря советской власти.. Яйра-потомственная актриса, сама сознательно выбравшая свой путь, учившаяся в только-только открывшемся театральном институте у первоклассных педагогов, которых судьба собрала тогда под небом Ташкента. О Михаиле Верхацком вспоминает Искандер Мусабеков в главе 6 своих мемуаров. Многие их читали, они публиковались в «Письмах…» http://samlib.ru/m/musabekow_i_i/mojotec.shtml
    Современники считали Яйру Абдуллаеву первой красавицей из всех красавиц тогдашней ташкентской сцены.

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.