Сын обезьяны Искусство

Михаил Гар.

 

ВЫБОР

Никогда ничего не делал из-под палки. Суп был отвратителен. Уроки скучны: я отказывался понимать, как можно, проведя столько унылого времени в школе, заниматься тем же унылым дома. Уборочная страда по хозяйству вызывала только одно желание – сбежать. Орал, упорствовал, влезал на виноградник – подальше от узкого красного ремня, который, сложенный вдвое, недобро покачивался в маминой руке. Отец меня не лупил. Только беседовал. В миру его знали как третейского судью. Многим людям он помог не разлучаться.

Родители хотели видеть во мне то, чего я сам не видел. Ни в зеркале. Ни в себе.

Мама: «Будешь заниматься спортивной гимнастикой!» Ладно, буду, — если вы так хотите. Гимнастический зал, куда меня привели, крепко держа за руку, не понравился мне сразу. Пахнет чем-то кислым. Все прыгают. А люди постарше на всех кричат. Садиться на шпагат не хотелось страшно. Но было нужно. Кому, спрашивается? Мне? Нет. Висеть на перекладине тоже было невыносимо. К тому же тренер нещадно дубасил задубевшей «чешкой» по всем десяти пальцам моих ног и, багровый, кричал: «Тяни носок! Тяни носок!»… Простите, тренер, но дальше – не могу.

Рядом с дверью в гимнастический зал была еще одна. Открыв её из любопытства, я обомлел: в небольшой комнате — несколько человек; каждый — за отдельным столом; тихо; никто ни на кого не обращает внимания; что-то взвешивают на маленьких, чувствительных весах; взвешенное куда-то пересыпают… Незнакомый, очень тревожный, манящий запах. Тот, кто сидел напротив двери, поднял глаза, спросил:

— Нравится?

— Нравится.

— Тогда заходи.

Я зашёл – и надолго остался в комнате, где молчаливые люди делали патроны для охотничьих ружей. Я выполнял их поручения: взвешивал на аптекарских чашках дробь разного калибра, пересыпал ее в патроны, загонял пыжи. Только порох не давали мне. Не по возрасту. Это его запах встревожил меня тогда.

Для домашних – я честно ходил на тренировки. На которые не ходил. Обман вскрылся быстро. Меня отлучили от всего. Прощай, гимнастика. Прощай, оружие!

Родители какое-то время дулись и не разговаривали со мной. Я подслушивал их разговоры. «И в кого он такой растет?» Хороший вопрос.

Мне было нужно чем-то развлечь себя, и я принялся искать клад в нашем дворе. Перекопал весь. Я не откопал ничего вещественно-ценного. Зато нашел главное – желание искать.

Моим другом и терпеливым наставником была огромная старая урючина, на которую я вскарабкивался и в лабиринте ее ветвей находил путь к вершине. К вершине! Вероятно тот, кто рожден в год Обезьяны, в чем-то всегда верен родительскому знаку.

ЛЮБОВЬ

Я любил непрерывно. С детского сада. Имени своей первой пассии не помни. Помню только первые ощущения – на ощупь. В школе полюбил всерьёз. Наташа Т. Красивая. Отличница. Мне не чета. Нет, внешне я был ничего. Но учился плохо. До восьмого класса мечтал стать археологом (зря, что ли, перекопал весь двор!). Но после восьмого класса меня исключили из школы, правда, с испытательным сроком – на все летние каникулы: надо было где-то месяц отработать и заполучить отличную характеристику. Тогда

педсовет, возможно, примет решение о восстановлении. В ту пору отец был председателем родительского комитета. Известие о моем отлучении от школы сильно его подкосило. Он – председатель родительского комитета, он – прошел сталинские лагеря, он – учит людей любить друг друга… И вот те здрасте: сын – балбес, исключенный из школы за поведение, противоречащие моральному кодексу строителя коммунизма. Серьезное, доложу вам, обвинение. Отец сложил с себя полномочия председателя родкомитета школы и отправил меня на месяц на работу к себе – на металлофурнитурный завод. Этот месяц я отработал честно, без поблажек от трудового коллектива, строго предупрежденного: пусть пашет как все! Пахал. И получил за это отличную характеристику.

Моё явление в школе первого сентября порадовало только Наташу. Мы снова сидели за одной партой. За время моего изгнания я начал писать стихи – глупые, но искренние. Я записывал их в тетрадь и на уроке тихо, локтем, подвигал ее к Наташе. Она прятала ее в портфель, а на следующий день так же секретно передавала тетрадь мне – со своими нежными комментариями, написанными против моих строк простым карандашом. Как я ждал возвращения тетради! В десятом классе мы оба увлеклись другими, переписка прервалась. Стихи продолжались – но уже без Наташи. Мы встретились через семнадцать лет. И – рухнули без оглядки!.. Всё. О чём теперь смотреть друг другу в глаза?..

БИТВА

Не помню, кому именно, — но ему накостыляли. Он пришел разбитый, в слезах. Его увидел участковый, вечно нетрезвый Агзам-ака, носивший в кобуре соленый огурец. Он поймал его за рукав и сказал: «Кто тебя обидел – не знаю, но всех надо наказать».

В мою дверь постучался семилетний мальчуган и пролепетал: «Вас там зовут».

Я пришел на школьный двор. С одной стороны – толпа человек сто пятьдесят. С другой – груда металлолома, собранного пионерами. Идти надо было на мост через Анхор, где нас должна была поджидать орава с соседнего квартала. Весь контингент, повинуясь указаниям старших (а они шли впереди всех), двинулся к мосту – мимо кучи металлолома. Эту кучу разобрали быстрее, чем ее собирали. У меня в руках оказалась какая-то деталь от раскладушки. Мы все орали – потому что было страшно идти в бой. Так, криками, мы подбадривали не друг друга, а самих себя.

Не знаю, кому вознести слова благодарности, но на том мосту нас ждала не орда таких же дураков с железяками, а десять кем-то предупрежденных милиционеров с пистолетами. Тогда я увидел настоящее оружие в первый раз. И испугался. И сейчас меня пугают три вероятности драки: тебя могут убить; ты можешь убить; в драке все перестают быть людьми – и звереют.

ИСКУШЕНИЕ

Была осень. Для меня – пятьдесят четвертая. В три часа, когда даже ночь не хочет просыпаться, я возвращался с приличной вечеринки. Отпустил машину. И вдруг: у соседнего дома – дерево, с облетевшей листвой, но с великолепными оранжевыми плодами. Хурма! Я не устоял перед красотой и искушением. Нет, не так! Я не хотел противиться ребенку, проснувшемуся во мне в три часа ночи. И тогда, несмотря на возраст, определенный авторитет и почти 90 кг, я снял башмаки и залез на тонкое, но выносливое дерево. Думаю, в ту ночь оно было ко мне благосклонно. Оно признало во мне прошлого, любящего самые верхние ветки. Дерево встретило сына Обезьяны и угостило его плодами. Что подумали обо мне никогда не спящие соседи? Так ли это важно. Седой ребенок ликовал.

Ташкент, 2010 г.

2 комментария

  • Aida:

    «…никто ни на кого не обращает внимания; что-то взвешивают на маленьких, чувствительных весах; взвешенное куда-то пересыпают… Незнакомый, очень тревожный, манящий запах…взвешивал на аптекарских чашках дробь разного калибра, пересыпал ее в патроны, загонял пыжи. Только порох не давали мне. Не по возрасту…»
    А мне больше всего нравились машинка для закатывания патронов, маленькие мешочки с дробью — такие тяжелые, что ребята переносили их, положив на плечо, толстые мягкие войлочные пыжи. Это такой процесс — набивка патронов — не пересказать. Порох мы с сестрой насыпали в пепельницу и пытались поджечь. Одного раза хватило — как только дом не спалили. В школе попалась на том, что приносила новенькие блестящие капсюли мальчишкам. Мы «взрывали» их, ткнув в серединку обычным чернильным пером. Был скандал. Что нынешние дети могут со своими шариковыми ручками… )))

      [Цитировать]

  • tanita:

    Чего в руки не попало, того не попало. К счастью. Зато был карбид. Карбид в чернильницы!!! Да здравствует анархия! Пробки на трамвайных рельсах, а также железки и просто камни….Нетееет, бог существует, иначе с чего бы я при такой рисковой жизни дожила до преклонного возраста?!

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.