«Вспоминая былое». Эдвард Васильевич Ртвеладзе Tашкентцы История

Перу ака­демика Эдварда Васильевича Ртвеладзе принадлежит свыше 800 науч­ных публикаций, около 30 монографий, опубликованных не только в Узбекистане, но и во многих других странах мира. За всем этим не только интенсивный интеллектуальный труд, напряженный научный поиск, дискуссии с колле­гами. Это еще и буквально тонны грунта и песка, руками ученого перелопаченные небольшими археологическими инструментами.

 

 

 

 

 Э. В. Ртвеладзе

ВСПОМИНАЯ БЫЛОЕ

Книга I

Издательство журнала «SAN’AT»

Ташкент– 2012

 

Светлой памяти моих родных, осветивших мой путь в науку, посвящаю эту книгу.

 

 

Содержание

Путь подвижника. Предисловие

Введение

Кисловодск. Приобщение к археологии

Чегем. Первые археологические экспедиции

Михаил Евгеньевич Массон в Кисловодске

Старый Мерв

Впервые в Узбекистане. Экспедиция в Согдиану с Г.А. Пугаченковой

Последний маршрут профессора М.Е. Массона. Кешская археолого-топографическая экспедиция

Заключение

 

 

ПУТЬ ПОДВИЖНИКА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда узбеки оценивают чей-либо титанический ис­следовательский труд, они говорят: “бу игна билан қудуқ қазиган билан баробар” – «это все равно, что иголкой вы­рыть колодец». Это выражение, и не только в переносном смысле, всецело применимо к научной деятельности ака­демика Эдварда Васильевича Ртвеладзе. Свыше 800 науч­ных публикаций, около 30 монографий, опубликованных не только в Узбекистане, но и во многих других странах мира –за всем этим не только интенсивный интеллектуальный труд, напряженный научный поиск, дискуссии с колле­гами. Это еще и буквально тонны грунта и песка, руками ученого перелопаченные небольшими археологическими инструментами. Перелопаченные не в зеленых оазисах, а в центральноазиатской пустыне с ее далеко не ласковым кли­матом, в местах, откуда жизнь не без весомых причин ушла много веков назад. Это многолетняя аскетическая жизнь в палатках, на привозной воде, когда результаты раскопок обобщаются не в тиши и уюте городских кабинетов, а пря­мо «в поле».

Всегда удивлялся цельности натуры Э. Ртвеладзе. Как можно понять из книги его воспоминаний, эта черта была присуща ему с юности. Уже тогда, выбрав свою стезю, не да­вая увлечь себя соблазнами молодости и не отступая перед трудностями не очень-то простой послевоенной жизни, Рт­веладзе упорно шел к поставленной цели, цели, которая не сулила материальных благ и всего того, что называется ком­фортным благополучием. Шел настойчиво, и я бы еще доба­вил – храбро. Ну как еще иначе, чем не отважным, назвать поступок 19-летнего паренька, который с минимальным за­пасом денег взял и сорвался из «теплого» дома, курортно­го Кисловодска в далекую, «заморскую» суровую пустыню Каракумы, к незнакомым людям, в археологическую экспе­дицию.

Но, пожалуй, самое привлекательное в личности Э. Ртвеладзе – его неподдельная, органичная скромность. Скром­ность настоящего интеллигента, переходящая порой в застенчивость. Он из тех профессоров старой универси­тетской школы, которые станут в очередь в студенческой столовой, запросто общаясь со своими учениками и для ко­торых дискомфортна любая привилегия, связанная с их ста­тусом. «ртвеладзевская» скромность отразилась и в этой книге – повествуя о былом, автор ни в коей мере не выпя­чивает себя, свою деятельность, свои встречи, свои выска­зывания.

При всей фанатичной преданности археологии и неис­черпаемом трудолюбии Ртвеладзе вовсе не замороченный «научный червь». Ему в полной мере присуще обаяние ода­ренной натуры, добрая аура умного и очень хорошего чело­века. Интереснейший собеседник, он способен со знанием дела говорить на самые различные темы – от литературы до футбольных новостей. Его мягкий, очень добрый юмор проявляется и на страницах этой книги, когда он вспомина­ет забавные эпизоды, которые иногда приключались во вре­мя экспедиций.

Эта книга повествует о том, как сын грузина и русской женщины, Эдвард Ртвеладзе стал истинным узбекистанцем, искренне любящим свою родину, сделавшим и делающим поразительно многое для постижения и осмысления ее ис­тории, и для того, чтобы великую летопись цивилизации, культуры и государственности этой земли познали, без вся­кого преувеличения, во всем мире.

Наряду с огромным талантом ученого, мне кажется, все эти качества и позволили Э. Ртвеладзе стать тем, кем он стал – подлинным гигантом узбекской, и не только, науки.

Сегодня в нашем обществе мы видим неподдельный ин­терес к истории, к познанию истоков, к новому осмыслению своих корней. «Человеку присуще желание знать историю своих предков, своей родины», – подчеркивал Президент Узбекистана Ислам Каримов. Ибо «без исторической па­мяти нет будущего». Не случайно огромное дарование Э. Ртвеладзе полностью раскрылось и получило широкое международное признание именно в эпоху независимости.

Огромное счастье ученого – быть востребованным сво­им временем и народом. Мне кажется, мало найдется ис­следователей, тем более в такой специфической отрасли истории, как археология, публикации которых были бы так широко популярны и так читаемы как книги Э. Ртвелад­зе. Не много и таких ученых, чье слово было так весомо не только в научном мире, но и в обществе. Ведь Э. Ртвеладзе еще и сенатор страны, многое делающий для охраны мате­риального и культурного наследия Узбекистана.

По себе знаю – общение с Эдвардом Васильевичем всег­да интересно, всегда обогащает. Чтение этой книги позво­лит и Вам, дорогой читатель, прочувствовать это.

С. С. Сафаев

Председатель Комитета по внешнеполитическим вопросам Сената Олий Мажлиса Республики Узбекистан.

 

 


Введение

Археология Средней Азии за время своего существова­ния (вторая половина XIX–начало XXI века) добилась вы­дающихся научных успехов, особенно в период ее расцвета, приходящегося на послевоенные годы, когда были созданы и успешно работали крупнейшие в истории археологическо­го изучения Средней Азии экспедиции – ЮТАКЭ (Южно-Туркменистанская археологическая комплексная экспедиция), возглавляемая профессором М. Е. Массоном, и ХАЭЭ (Хорезмская археолого-этнографическая экспедиция, руководимая профессором С. П. Толстовым).

В этот же период вели свои исследования и многие другие археологические экспедиции. В результате деятельности мно­гих ученых были открыты тысячи археологических памятни­ков от эпохи камня до позднего средневековья включительно. На многих из них проводились стационарные археологические раскопки. На основе этих исследований были написаны и опуб­ликованы тысячи научных книг и статей, в которых доисламс­кий период в истории Средней Азии, прежде малоизвестный из-за незначительного числа сведений письменных источни­ков, получил всестороннее освещение.

Можно бесспорно утверждать, что археологи, как и уче­ные других научных направлений, отличающиеся фанатичной преданностью науке, подчас совершенно бескорыстной, от­крыли неизвестный прежде мир Великих Среднеазиатских Цивилизаций.

 

К сожалению, в огромном мире научных изданий почти отсутствуют публикации мемуарного характера. Это всего лишь несколько статей и две замечательные книги: одна – М. Е. Массона, изложившего свои воспоминания только о трех, но очень важных, экспедициях, связанных с работами в Тойтепа, Айртаме и на Ферганском канале; вторая – книга С. Горшениной, записавшей и обработавшей воспоминания Г. А. Пугаченковой о ее жизни и научной деятельности .

Нет надобности объяснять, какое важное научное и позна­вательное значение имеет мемуарная литература. Разумеется, крайне незначительное число ее является существенным про­белом в истории археологического изучения Средней Азии, поскольку, как правило, в специальной научной литературе отсутствуют сведения, связанные с личным восприятием уче­ным того или иного памятника, или, к примеру, сведения, ка­сающиеся организации экспедиции, ее материальных сторон. Не менее важным, а может быть, самым важным, является от­раженный в мемуарах процесс формирования ученого, среда, в которой он воспитывался, факторы, влиявшие на его становле­ние как ученого, и многое другое.

Прекрасный образец такого рода мемуаров представляет собой книга воспоминаний выдающегося советского архео­лога Б. Б. Пиотровского, в которой показаны путь и усло­вия формирования ученого в городе с давними и богатыми научными традициями, большим числом научных учрежде­ний и научных обществ соответствующего профиля, наличи­ем маститых ученых в той или иной области, лекции которых и возможность непосредственного общения с которыми ока­зывали огромное влияние на становление молодежи, вступав­шей на стезю науки.

Мне с самого начала моей научной деятельности всегда импонировала личность Бориса Борисовича Пиотровского не только своими великими научными достижениями, но и вернос­тью своему учителю и принципиальными позициями в науке. В разгар борьбы с Н. Я. Марром и «марризмом» в изданном в те годы специальном сборнике только статья Б. Б. Пиотровского отличается от всех других отсутствием хулы в адрес Н. Я. Мар­ра, сдержанностью и скрытым под завесой сложных предложе­ний признанием правоты некоторых идей Н. Я. Марра. Как рассказывал мне М. Е. Массон, В. В. Бартольд (он и Н. Я. Марр были женаты на дочерях известного русского востоковеда В. Жуковского)говорил ему: «Николай Яковлевич Марр на­столько гениален, что я не могу понять его».

Я рассказываю здесь обо всем этом потому, что книга Б. Б. Пиотровского в большой степени повлияла на мое намере­ние написать воспоминания о своем пути в науку археологию, который значительно отличается от пути Б. Б. Пиотровского по специфике и условиям. Но в то же время они в большой сте­пени схожи своей принадлежностью нас, несмотря на разницу в возрасте, к великой науке и научным традициям отечествен­ных ученых.

Смею надеяться, что моя книга поможет молодым ученым в сложных условиях переходного периода, когда под напором меркантильных интересов наука в значительной степени отсту­пила на задний план, выработать свой исследовательский путь.

Настоящая публикация – первая часть задуманной мною трилогии, которую, надеюсь, мне удастся осуществить.

В написании этой книги, как и вообще в моих научных изысканиях на протяжении более сорока лет, всемерную под­держку оказывала мне моя жена – Лидия Львовна Ртвеладзе (в девичестве Букинич, с которой мы вместе учились на кафедре археологии и работали во многих экспедициях.

 

 

КИСЛОВОДСК. ПРИОБЩЕНИЕ К АРХЕОЛОГИИ

Родился я 14 мая 1942 года в Грузии в городе-курорте Бор­жоми, знаменитом на весь мир своей минеральной водой. Отец мой в ту пору работал в Ликани – главном санаторном месте Боржоми, где заведовал питанием для раненых, доставляемых с фронта. Он был участником Первой мировой войны, а вот на Вторую его уже не призвали по причине солидного возраста.

Мама рассказывала, что многие фронтовики после вы­здоровления нередко приходили к нам домой и горячо благо­дарили отца за грузинские блюда, и особенно вина (что в ту достаточно голодную пору достать было трудно, в немалой степени способствовавшие восстановлению их сил.

Наш дом располагался в удивительно красивом месте по дороге из Боржоми в Ликани, напротив парка, где находился дворец русского царя Александра III, а за домом сразу же начинался густой лес Боржомского заповедника, протянувший­ся вплоть до границы с Турцией.

Большой грузинский дом, в котором мы жили, делился на две части. В одной из них жил егерь заповедника, старый друг отца Николай Камкамидзе с женой Русудан и детьми, а во вто­рой – наша семья: папа, мама, две сестры – Нелли и Тамара, брат Валерий и я. Мои сестры и брат родились в Кисловодске, где наша семья жила еще до войны в большом доме, приобре­тенном отцом до революции.

Воспоминания мои о боржомском детстве весьма отры­вочны, однако кое-что все же сохранилось в моей памяти.

Помню наш дом с огромным тутовником, большое коли­чество собак, которых содержал дядя Коля и которые охраняли меня, когда я сбегал из дома к отцу в Ликани; большой сосуд – квеври, в который я однажды забрался и заснул, а мама бега­ла в поисках меня по двору и улице, пока тетя Русудан воз­мущенно не осведомила ее, говоря с сильным грузинским акцентом: «И что ты, Анья, волнуешься? Твой бичо Эдо спит у меня в квеври!».

Побеги мои были весьма часты – в Ликани, в лес, на улицу – видимо, уже тогда зародилась моя тяга к путешествиям.

Хорошо помню пронзительный крик айсоров «Мацони, мацун, мацони!» (кислое молоко), будивший меня по утрам.

Запомнился мне и день Победы, когда весь народ высыпал на улицу, а военные стреляли в воздух.

В силу своего независимого характера папа после войны повздорил с руководством санатория и в 1946 году решил вер­нуться в Кисловодск. Вскоре после его отъезда, на поезде Тби­лиси – Кисловодск и вся наша семья отправилась в дальнюю поездку, во время которой мне запомнилось Черное море, ког­да поезд довольно долгое время шел вдоль его побережья, и совершенно разрушенная железнодорожная станция Невин­номысcк (Невинка – в просторечии, на которой все пассажи­ры выбежали за кипятком.

В Кисловодске, куда мы приехали под вечер, папа нас не встретил, и тогда мы с мамой, оставив остальных членов семьи на вокзале, пошли за ним вниз по «Пятачку», вдоль нарядных магазинов под аккомпанемент веселой песни времен граждан­ской войны, доносившейся из небольшого ресторанчика, при­ютившегося на склоне Крестовой горы:

Когда турки наступали,

Взяли Караклиз.

Все солдаты-дезертиры

Спрятались в Тифлис.

Ай туши, туши, туши,

Бедный попугай.

Папу мы встретили на полпути к вокзалу около гостини­цы «Нарзан», он шел совершенно спокойно, так как перепу­тал время и ожидал прибытия поезда только через час.

В Кисловодске мы поселились на Ольховской набереж­ной, неподалеку от знаменитой Лермонтовской скалы, где со­стоялась дуэль Грушницкого и Печорина, красочно описанная М. Ю. Лермонтовым в романе «Герой нашего времени». Спус­тя год, мы переехали на улицу Эльбрусскую в районе Баязета, известном во всем Кисловодске своими отъявленными хулига­нами. Выше Эльбрусской начинался многолюдный «Армянс­кий поселок», расположенный на высокой горе и заселенный преимущественно сюнийскими армянами, бежавшими на Се­верный Кавказ после погромов, устроенных в 1915 году мла­дотурками.

Кроме того, в нашем районе жили русские, грузины, лезги­ны, татары, курды, кабардинцы и представители других народ­ностей Кавказа. Вот в такой разнообразной этнической среде и формировался мой характер. для всех нас и тогда, и позднее, когда мы стали юношами, этническая принадлежность не имела никакого значения. Главным были смелость и умение драться! И не только на кулаках. Все мы, по неписаному закону улицы, должны были знать язык своих товарищей, так что уже в ран­нем детстве я более или менее сносно мог изъясняться на ряде кавказских языков, которые, к сожалению, из-за давности лет я уже основательно подзабыл. Однако эти знания помогли мне в дальнейшем свободно разби­раться в многоязычии кавказ­ских народов.

Помимо общения со сверстниками, были и неординар­ные методы обучения языку. Меня шестилетнего, напри­мер, старшие ребята заводи­ли в заросли жгучей крапивы и один из них, помахивая вет­кой крапивы, грозно спраши­вал: «Сколько ты, Эдо, знаешь слов, например, на кабардинс­ком и лезгинском?» К сожале­нию, многие мои сверстники пошли в дальнейшем по «не­праведному пути»: некоторые из них были еще в совсем молодом возрасте приговорены к рас­стрелу, другие на почве выяснения любовных отношений нано­сили друг другу смертельные раны. ребята были очень горячими и безудержно храбрыми и не прощали обид.

В 1949 году я пошел в первый класс школы №17, с неко­торыми из тогдашних первоклассников я учился затем и в старших классах школы №14. В Кисловодске у нас было мно­го родственников как с папиной, так и с маминой стороны. С папиной – там жила его младшая сестра, моя мамида (сест­ра папы по-грузински) Маро и ее дети Нина и Толик. Муж ее Яков Давлианидзе был политруком и погиб на фронте. С ма­миной стороны в Кисловодске жила ее родная младшая сестра, тетя Лина и ее дети Инесса, Алла и Леня. Одно время до вой­ны в Кисловодске жил и младший брат мамы Миша, который во время войны сражался в Крыму, будучи командиром штурмового отряда морских пехотинцев, и пропал без вести там же при очередной атаке. Вплоть до своей смерти мама посылала запросы о судьбе своего брата в различные военные организа­ции, но так и не дождалась ответа.

 

В феврале 1949 года от свирепствовавшего в те годы ме­нингита в возрасте 13 лет скончалась моя сестра Тамара – ис­ключительных способностей девочка. Это был страшный удар для всей нашей семьи.

После этого отец уехал вначале в город Клухори, так тог­да назывался современный город Карачаевск, а затем пере­брался в станицу Зеленчукскую, где стал работать заведующим чайной. Работали вместе с ним и старые его друзья, исключи­тельно грузины, носившие, как ни странно, русские фамилии, отличавшиеся весьма породистой, можно сказать, аристокра­тической внешностью.

Как-то раз мама решила поехать к отцу и выяснить обсто­ятельства нашего возможного переезда в станицу Зеленчукс­кую. Кое-как добравшись до города Черкеска, мы с большим трудом взобрались на попутную машину, шедшую в сторо­ну станицы. Попутные машины, в основном это были амери­канские «Студебеккеры», так как рейсовые автобусы тогда не ходили, обычно до верха бортов загружались мешками с карто­шкой, а уже поверх них усаживались пассажиры. Ехать таким способом было очень опасно, так как при сильном толчке мож­но было вылететь из машины.

На такой машине мы с мамой и поехали неизвестно куда, и каков же был ужас мамы, когда, проплутав среди скал и леса, при свете фар она увидела на воротах, к которым мы подъехали, надпись «Лепрозорий». Я думаю, не надо объяснять читате­лю значение этой надписи. Мама стремительно сдернула меня с машины и спешно, буквально бегом, бросилась назад по до­роге. Не знаю, сколько времени мы так шли, но в конце кон­цов устроились под каким-то деревом, где провели всю ночь, а на рассвете услышали гул той же машины, которая на этот раз шла прямо в станицу Зеленчукскую. На ней мы и приеха­ли к отцу в чайную, где нас встретил его старинный грузинс­кий друг (отца не было на месте), который, увидев меня, едва державшегося на ногах, дал мне стакан красного вина и в от­вет на гневные слова мамы спокойно сказал: «Он же грузин, Анья». После этого я крепко заснул.

Спустя некоторое время вернулся папа, как оказалось, он ездил за тушей убитого охотниками медведя для чайной и тоже отругал своего друга Гришу. Несмотря на то, что мой отец работал в так называемых «хлебных местах», никакого достатка в жизни он не приобрел, поскольку был исключи­тельно честным и бесконечно щедрым человеком. Особенно любили его собаки и дети, которые дожидались возвращения папы с работы и гурьбой шли за ним по улице, а он раздавал им конфеты, печенье и другие сладости. В ответ на редкие, но случавшиеся упреки мамы, что он готов отдать всем все, он обычно говорил: «Ну как же, Анико, ведь они маленькие дети и хотят кушать».

В августе 1950 года наша семья окончательно переехала в станицу Зеленчукскую, где мы прожили три года.

Наукой я стал заниматься самостоятельно, влекомый непо­нятным мне до сих пор чувством, зародившимся во мне в еще совсем юные годы.

В Кисловодске, где я учился в 5 – 10 классах, и в станице Зеленчукской Ставропольского края, где я прошел начальную школу, никогда не было никаких учебных и научных учрежде­ний, связанных с археологией и историей (первый археологи­ческий кружок в Кисловодске был открыт в 1958 году).

Мои родители не имели высшего образования: папа, Васи­лий Иосифович, по причине того, что в конце XIX–начале XX в. XIX– начале XX в. жил у бабушки в горном труднодоступном селении, в Верхней Раче, куда учитель из Кутаиси приезжал на зиму до закрытия перевала и уезжал после его открытия. В детстве и юности он говорил только по-грузински и по-свански, а русский освоил уже после приезда в Тбилиси и особенно в Баку, где в начале XX века проживала большая русская диаспора, представите­ли которой в основном трудились на нефтяных промыслах. До конца своей жизни (в 1966 году), папа, несмотря на то, что уже хорошо освоил русский язык, говорил с сильным грузинским акцентом.

Мама, Анна Тимофеевна, окончила три класса гимназии в Николаеве, а также в Севастополе, где ее отец – Тимофей Яковлевич Хонин, прекрасный корабельный мастер, занимал­ся клепкой боевых кораблей, составлявших гордость русского флота. Как рассказывала мама, забить последнюю клепку он ос­тавлял царю Николаю, который специально для этого приез­жал на верфи, и с которым они затем распивали шампанское.

Потом Первая мировая война, революция, гражданская война, англо-французская интервенция, румынская оккупация, поход генерала Слащева, набеги бандитов и атаманов, рейд Григория Котовского. Нет числа всем этим событиям, потря­савшим юг России в то время. Затем послевоенная эпиде­мия холеры. Где уж до учебы, лишь бы выжить!

И тем не менее мои ро­дители, как я помню с детских лет, очень любили чи­тать. Папа, особенно в пен­сионном возрасте, целыми днями просиживал в городс­кой читальне; помимо своих родных грузинского и сванс­кого, он говорил по-турецки и персидски, которые освоил во время пребывания в Пер­сии и Турции до революции, не говоря уже об азербайджанском и армянском языках, на которых он свободно изъ­яснялся со своими, оставшимися в живых, дореволюционны­ми друзьями, проводя с ними много времени за традиционной игрой в нарды.

Мама, как только освобождалась от семейных забот, уса­живалась за книгу и могла, не отрываясь, читать ее всю ночь.

Эту любовь к книгам они привили моим старшим сестрам Нелли и Тамаре, а через них – моему брату Валерию и мне.

Таким образом, я с детства воспитывался в среде, где кни­ге – источнику всех знаний, придавалось огромное значение. Большое влияние на мое воспитание оказала Нелли, которая после переезда нашей семьи из Боржоми в Кисловодск взя­ла надо мной шефство. Она очень любила литературу, писала стихи, слушала в оперу. В те послевоенные годы в Кисловодск, особенно в летние месяцы, приезжали лучшие оперные коллек­тивы из различных городов Союза. Она всегда брала меня на все эти концерты, выступления поэтов и литераторов, которых также в летние месяцы приезжало немало в Кисловодск.

Серьезную литературу я начал читать очень рано, предпо­читая ее сказкам и тем книгам, которыми обычно увлекаются младшие школьники.

В станице Зеленчукской была большая библиотека с ред­ким для станицы набором книг. Хорошо помню, что первой на­учной книгой, которую я взял в этой библиотеке, была книга «Путешествие Лангсдорфа в Южную Америку», потом пос­ледовал Чарльз Дарвин «Путешествие на Бигле вокруг све­та», а затем книги Н. М. Пржевальского, В. И. Роборовского, Г. Е. Грум-Гржимайло, П. К. Козлова об их путешествиях в Центральную Азию.

Я продолжал читать науч­ную литературу и после наше­го возвращения в Кисловодск в 1953 году, где я поступил в пя­тый класс. По большей части это были книги по географии, о путешествиях и открытиях но­вых земель. К восьмому клас­су я перечитал всю имеющуюся в библиотеках Кисловодска гео­графическую литературу, в том числе книгу И. П. Магидовича об истории географических от­крытий, книги Г. Стэнли и д. Ли­вингстона и, сказать по правде, мои знания в этой области были весьма неплохие, выше обыч­ного уровня преподавателя географии в школах.

Тогда же начались и мои собственные маршруты по го­рам и долинам окрестностей Кисловодска, хотя еще ранее в станице Зеленчукской я любил бродить по лесам и даже од­нажды вместе с ребятами дошел до византийского монастыря в Верхнем Архызе. Это был первый памятник древности, ко­торый мне удалось увидеть воочию.

В 1956 году я совершил большое путешествие к Эльбру­су, через долины рек Хасаута и Харбаза, в верховья реки Мал­ки, где любовался огромным водопадом Султан, а затем через труднодоступный перевал Кыртык-ауш перешел в Баксанское ущелье, а оттуда на автобусе вернулся домой. Были и другие путешествия, в частности, в долину Эшкакона и через Маринс­кий перевал в Клухори, как тогда назывался город Карачаевск.

Надо сказать, что мама никогда не препятствовала моим путешествиям, хотя, наверное, сильно переживала, посколь­ку по большей части я ходил в свои походы один. Горы в ту пору были весьма безлюдными, так как карачаевцы, коренные жители этих мест, только-толь­ко возвращались из мест своей ссылки, изредка можно было встретить группы туристов, в основном ходивших в доли­ну Нарзанов и к Бермамыту, а в других же местах их вов­се было невозможно встре­тить. Из-за безлюдья в горах в те годы развелось много зве­рей, особенно волков (было о чем волноваться!), которые часто подходили к моему, ус­троенному в лесистой доли­не Харбаза, жилищу, которое я именовал своим «бромадеро», по названию усадьбы главно­го героя в популярном в кон­це пятидесятых годов XX века мексиканском фильме «Лю­бовное свидание».

Тогда же я начал увлекать­ся и книгами по истории и археологии, которые постепенно стали мне заменять геогра­фическую литературу, а также совершать полевые археологи­ческие обследования местности.

Во время одного из них произошел любопытный эпизод. Я пошел к Бургустанскому хребту, окаймляющему Кисловодс­кую котловину с севера, и вдруг на месте моих блужданий уви­дел огромную толпу людей в каких-то совершенно непонятных для моего времени одеяниях. Часть из них верхом на лошадях сражалась между собой, а среди них на черной автомашине ез­дил какой-то человек, останавливал эти поединки и непотреб­но при этом ругался. Снимались эпизоды фильма о знаменитом албанском воине Скандербеге, прославившемся в войне с тур­ками (тогда Советский Союз еще дружил с Албанией), а че­ловеком, снующим среди всей этой толпы, был знаменитый режиссер Сергей Юткевич. Отдельно на холме стоял величественный воин с огромным мечом – это и был сам Скандербег, которого играл выдающийся грузинский актер Акакий Хора­ва, исполнитель роли Георгия Саакадзе в одноименном филь­ме. Пробравшись через толпу, я подошел к нему и попросил дотронуться до меча. Он улыбнулся и протянул его мне. Како­во же было мое удивление, когда я легко поднял этот огромный меч – как оказалось, он был сделан из дерева.

И у всех других воинов-всадников были бутафорские мечи, и после того, как всадники сшибались в горячей сечи, на поле оставались десятки выбитых из рук мечей. Мы – мальчишки, таскали их, а Сергей Юткевич, страшно ругаясь, буквально го­нялся за нами. Один меч я все же утащил, и он долгое время хранился у меня дома. Вообще мне везло на фильмы и встречи со знаменитыми актерами. Помню, в конце сороковых годов в Кисловодске снимался знаменитый фильм, первый советский боевик «Смелые люди» с Сергеем Гурзо.

Однажды мы с мамой страшно перепугались, когда, подни­маясь по крутой улице Степана Шаумяна, вдруг прямо перед собой увидели двух “эсэсовцев” в полном военном обмунди­ровании и с собаками. Мама на мгновенье забыла, что здесь снимается фильм и, закрыв меня своим телом, буквально впе­чаталась в стену дома, на котором, кстати, красовалась надпись «Смерть фашистским оккупантам».

В Зеленчукской мне удалось увидеть съемки фильма «Ка­валер золотой звезды» по роману пользовавшегося тогда боль­шим вниманием Семена Бабаевского. В этом фильме снимались знаменитые, но тогда еще совсем молодые Сергей Бондарчук, Зинаида Кириенко, Тамара Носова. Они жили по-соседству с нами, и моя сестра подружилась с ними, а в моем архиве со­хранились редкие, наверное, фотографии этих замечательных актеров. Помню, что Сергей Бондарчук все время ходил в во­енной форме и в сапогах, а женщины-актрисы – в простеньких ситцевых платьях, ничем не отличаясь от местных казачек.

Однажды, возвращаясь из школы, я застал всю группу ак­теров на базаре, они с удовольствием поедали сметану, а жен­щины-торговки, подталкивая друг друга в бок, говорили: «Гля, гля, как ужо москали лопают, небось в Москве нет ничего». Я был свидетелем съемок и многих других, ставших сейчас клас­сическими, фильмов, например, «жених с того света» с Геор­гием Вициным в главной роли.

Да простит мне читатель этой книги мои отступления, но они, наверное, необходимы, так как в какой-то мере отобра­жают эпоху, в которой я формировался. Хочу заметить, что это время было совсем не таким, как подчас его рисуют сов­ременные писатели явно с чужой подачи.

Не знаю, как в Москве и в других городах, но в станичной школе – простой избе, покрытой соломой, на стенах не висел портрет И. В. Сталина, и никто никогда не говорил: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство», как об этом подчас вещают сейчас. жили мы совершенно свободно, осо­бенно дети, как живут своими заботами и радостями дети во всем мире. Никто нас не притеснял и не следил за нами, не по­давлялись и религиозные чувства верующих.

Действовала станичная церковь, и я хорошо помню шест­вие верующих во время пасхи, а также казаков и казачек, встре­чающих друг друга на улицах словами: «Христос воскресе!», «Воистину воскресе!» – и троекратным традиционным поце­луем в уста (что и влекло молодых и старых казаков на улицу!), новогодние колядки, когда гурьба мальчишек ходила по домам, поздравляя жителей станицы с Новым годом и собирая груды подарков.

Еще в станице функционировал дом культуры с множест­вом кружков, где могли заниматься дети и подростки, чего сей­час уже нет во многих деревнях и станицах.

Но вернемся к моим занятиям наукой.

Летом 1958 года я самостоятельно уже вовсю занимался полевой археологией вместе со своим одноклассником и дру­гом Владимиром Багдасаровым, в будущем ставшим перевод­чиком в Египте, а затем долгие годы заведовавшим отделом в библиотеке Академии наук СССр. Иногда к нам присоединял­ся и другой наш одноклассник Артур Каприелов.

Мы ходили в Клин-яр – свое название это место получило по длинному клиновидному мысу, окруженному полуцирком скал. На вершине этого мыса располагалось аланское поселе­ние с тремя цистернами для хранения воды на случай осады.

Мы раскопали одну из таких цистерн, собрали керамику, среди которой были котлы с внутренними ручками – позднее я узнал, что эти котлы, как считал ряд ученых, являлись опре­деляющим признаком принадлежности их тюркскому племени болгар, пришедших на Северный Кавказ в VII веке после рас­пада державы хана Кубрата на Дону.

В последующие годы, когда я был уже в археологическом кружке, мы с Н. Н. Михайловым, А. П. Руничем и другими участниками кружка неоднократно посещали Клин-яр и об­наружили здесь несколько могильников эпохи бронзы. Копа­ли впоследствии здесь и московские археологи. Имеется ряд научных публикаций о раскопках в Клин-яре. А тогда об архе­ологических памятниках Клин-яра, за исключением местных краеведов, никто не знал.

В те годы мы жили в казачьей слободе за школой № 16, рас­положившейся по дороге в Клин-яр. За слободой сразу начи­нались фруктовые сады, а затем дорога шла холмистой степью, тогда ничем не застроенной, в разноцветье полевых цветов с пьянящим запахом трав и вдоль заросших фундуком склонов скал с небольшими пещерами. Все это делало Клин-яр непов­торимо красивым, особенно в мае–июне.

Весной 1959 года я из заметки в «Кавказской здравнице», где рассказывалось о раскопках на территории строящейся ме­бельной фабрики, расположенной у подножья Бургустанского хребта, узнал, что в Кисловодске существует археологичес­кий кружок. Заметка была подписана «Н. Н. Михайлов – краевед». Эта фамилия была мне хорошо знакома, так как в 1955–1956 годах я занимался у него легкой атлетикой в клубе медработников, кстати сказать, бывшем дворце последнего амира бухарского Сеида Алимхана. У меня до сих пор сохра­нился билет спортивного общества «Буревестник» с подпи­сью Николая Николаевича Михайлова.

На следующий день я пришел к нему домой. Он жил в боль­шом дворе с так называемыми жактовскими квартирами, на красивой улице имени Семашко, круто шедшей вверх от при­вокзальной площади к высокой горе, на которой располага­лась старинная кисловодская церковь. В начале улицы, среди высоких сосен, находился красивый особняк – дача знаменито­го певца Федора Шаляпина, а за ним – небольшой, но уютный ресторан «Заря». С левой стороны улицы тянулась подпорная высокая каменная стена, увитая плющом и хмелем – такие сте­ны нередки для улиц Кисловодска.

Николай Николаевич, приветливо встретив и узнав меня, сказал, что в кружок постоянно ходят несколько школьников, в том числе совсем юный, тогда ему было 13 лет, Гена Афанась­ев, будущий известный археолог, живший в одном дворе с Ни­колаем Николаевичем.

Николай Николаевич был добрым, отзывчивым челове­ком. Именно ему принадлежит честь создания археологичес­кого кружка в Кисловодске, привлечение в него многих ребят и девушек. Не имея никакого высшего образования, он тем не менее достаточно хорошо разбирался в проблемах кавказ­ской археологии, неустанно совершенствовал свои знания, переписывался со многими известными учеными, публико­вал заметки по археологии в местных газетах. Ему, бесспорно, принадлежит пальма первенства в открытии многих памят­ников археологии в Кисловодской котловине, давно уже ставших достоянием большой науки. О его открытиях очень хорошо и добросовестно написал Геннадий Афанасьев в сво­ем недавно опубликованном очерке об истории археологии этого района в книге «Археологические памятники Кисло­водской котловины», М., 2005 г.

 

Н. Н. Михайлов был участником трех войн – гражданской, финской и Великой Отечественной. Он не раз рассказывал мне, как юношей попал в дивизию легендарного анархиста-боль­шевика Василия Киквидзе, участвовал в обороне Царицына, руководимой Иосифом Сталиным, и дошел до Варшавы в зна­менитом рейде конной армии, когда наступавший с севера са­маркандский армянин Гай (Бжишкян) проскочил с большой группой войск Варшаву и был интернирован в Германии, а сам он с терскими и донскими казаками разрозненными группами пробивались через Польшу на родину.

Рассказы Николая Николаевича, участника этих собы­тий, как я сейчас вспоминаю, заметно отличались от тех псев­доправдивых очерков, появившихся во множестве, особенно в российской прессе, после распада Советского Союза. В част­ности, в неудаче рейда на Варшаву как сам Николай Николае­вич, так и оставшиеся в живых казаки – члены секции «красных партизан» при краеведческом обществе на Кавминводах обви­няли командарма Михаила Тухачевского, который не был в пе­редовых частях, а руководил всей операцией из Минска.

С вступлением в кружок Николая Николаевича начались наши организованные постоянные археологические маршру­ты в самом Кисловодске и его окрестностях, поиски новых па­мятников и раскопки.

Где мы только не были и какие памятники не открыли! Мо­гильники эпохи бронзы на Сосновке, Султан-горе и реке Бе­резовке, аланские катакомбы на мебельной фабрике и Мокрой балке, сарматские могилы у отстойника, скальные погребения у селений Учкекен и Хасаут, в урочище Тихий уголок, поселе­ния на Рум-кале, Уллу-дурбунлу и на Бургустане – это далеко не полный их перечень. Все это, конечно, детально описыва­лось и зарисовывалось, а затем публиковалось, в основном Ан­дреем Петровичем Руничем, в различных кавказоведческих сборниках и центральных научных журналах, таких, к примеру, как «Советская Археология», или отдавалось для публикации таким известным кавказоведам-археологам, как Е. И. Крупнов, В. А. Кузнецов, В. А. Марковин, а несколько позднее – В. Б. Ви­ноградов. Кое-что публиковал Н. Н. Михайлов, но его кредо – публикации в газетах для пропаганды значимости археологи­ческих находок. Именно поэтому многие жители Кисловодска приходили к Н. Н. Михайлову, приносили находки, найден­ные ими случайно при земляных работах или сообщали о но­вых памятниках. Благодаря деятельности кружка дотоле почти неизвестная археология Кисловодской котловины стала ши­роко известна в науке, и то, что в конце XX века Кисловодск стал «археологической Меккой» для ученых Москвы, Ленинграда и других городов – огромная заслуга Николая Николае­вича Михайлова и созданного им археологического кружка.

Обычно по субботам в маленькой квартире Николая Ни­колаевича, а летом – в уютной беседке проходили заседания кружка. На них приходили многие ребята и девушки, приезжал из Пятигорска Андрей Петрович. Иногда заглядывали такие маститые ученые, как Галина Анатольевна Пугаченкова, кото­рая однажды летом рассказала нам о своей поездке на очеред­ной научный конгресс в Англию. Михаил Евгеньевич Массон докладывал об истории археологических открытий в Средней Азии, а Владимир Александрович Кузнецов – о раскопках алан­ских памятников в Северной Осетии.

Мы обычно отчитывались о своих новых открытиях, го­рячо обсуждали книги и статьи по археологии Северного Кавказа.

Все это – полевые маршруты и раскопки, дискуссии в кружке – и было первичной научной школой для меня, а Ни­колая Николаевича и Андрея Петровича я считаю своими первыми наставниками в науке, привившими мне любовь к ар­хеологии, научившими вести полевые записи и дневники, по­ниманию многих сложных сторон археологии. Если же к этому присовокупить то, что начиная с мая 1960 года я постоянно ез­дил в археологические экспедиции Кабардино-Балкарского научно-исследовательского института в Верхний Чегем, селе­ния Майское и Этока, мои постоянные обследования Маджар, то ко времени поступления в Ташкентский государственный университет имени В. И. Ленина в 1962 году я был достаточ­но опытным археологом, имевшим за плечами десятки полевых выездов и экспедиций, опыт выступлений на научных заседа­ниях и написания научных статей.

Первую свою статью с весьма претенциозным названием «Философия и археология» я написал в 1958 году, но затем перешел на более реалистич­ные темы и стал писать статьи и заметки об археологических памятниках Кисловодска, мо­гильнике Байрам-Баши в Верх-нем Чегеме, о погребениях в каменных ящиках в Этоке и пр. К сожалению, почти все они, за редким исключением, из-за определенных обстоятельств не сохранились.

Я и в будущем хотел пос­вятить свою жизнь кавказской археологии и предпослал в од­ном из сохранившихся экспеди­ционных дневников 1961 года этакий вычурный эпиграф – «Сарматам, аланам и другим пле­менам Северного Кавказа я посвящаю свою жизнь». Что поде­лаешь, юность!

Судьбоносной, однако, для меня оказалась встреча с Ми­хаилом Евгеньевичем Массоном, определившим всю мою на­учную жизнь, коренным образом повлиявшим и изменившим мои научные интересы.

Хотелось бы сказать несколько слов и об отношении род­ных к моим занятиям археологией.

Мой старший брат Валерий, который в конце пятидеся­тых годов прошлого века учился в известном институте нефти в городе Грозном на отделении механики, сначала относился к моим занятиям скептически, но потом он стал горячим по­борником моих научных занятий и весьма гордился моими до­стижениями в науке. Сестра Нелли поддерживала меня и все время старалась обратить мое внимание на какие-либо статьи по археологии в прессе или доставала мне новые книги о ней. Папа как-то был безучастен к моему выбору, для него главное было, чтобы я стал человеком и не пошел по стопам моих кав­казских друзей, многие из которых, что скрывать, давно уже познали криминал.

Самым же горячим моим сторонником и защитником моих научных увлечений была мама. Зачастую в ответ на весьма ехид­ные замечания своих соседок-казачек по «Поповой доле», где мы в то время жили: «И что это, Тимофеевна, твой сын, вместо того, чтобы пойти на хорошую (т.е. денежную) работу, ходит по горам и все какие-то камешки подбирает?», – она возму­щенно говорила, что они ничего не понимают и что ее сын, в отличие от их детей, способных только приносить «шабашку», станет большим ученым и академиком.

Какое-то материнское провидение, глубокая вера в меня, в мои способности всегда помогали и до сих пор помогают мне. Еще при жизни мамы, скончавшейся на 88 году в Ташкенте, куда я перевез ее с Кавказа, я защитил кандидатскую и доктор­скую диссертации. Валерий, умерший более года назад в Моск­ве, был свидетелем избрания меня в академики.

 

 

Продолжение следует…

Источник Культура.уз.

2 комментария

  • VTA VTA:

    Евгений Семенович, очень интересная публикация. Только перед праздниками внимательно прочитать некогда, но еще будет время, спасибо, настоящий подарок, как и статья Александра Эткинда.

      [Цитировать]

  • guarik:

    Спасибо за восхитительные мемуары Эдварда Ртвеладзе!

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.