Леди Гамильтон Разное

Джасур ИСХАКОВ

 

Рассказ

Леди 405780_thumbВ кабинете было жарко натоплено и пациент, сидевший  в старом, с потертыми от времени подлокотниками, зубоврачебном кресле, потел, с неприязнью поглядывая на бормашину. Мама замешивала в резиновом мячике гипс и рассказывала подруге о том, как я ужасно закончил вторую четверть, с одними тройками и что не надо было меня баловать и дарить часы. Я стоял за дверью, не решаясь войти в кабинет. Мама заполнила формовую ложку гипсом и осторожно засунула его в открытый рот больного, предупредив, чтобы тот не двигался и не глотал слюну. Воспользовавшись паузой, я вошел в теплый кабинет, маленький, но очень уютный. Поцеловал маму, которая сидела на высоком крутящемся стульчике рядом с больным. Ей сейчас было не до меня. Мамина подруга, врач ЛОР, Фаина Львовна, курила, пуская дым в открытую дверцу печки.    

— Ну что, троечник? Мама на тебя жалуется… — подмигнула она мне.

Я пожал плечами и сказал, что у меня не только тройки. По географии, истории и пению – четверки, а по рисованию – твердая  пятерка.

— Да, — подтвердила мама, — рисует он неплохо. Рисует и поёт! Охламон!

Человек в кресле вдруг заерзал в своем  кресле, замычал что-то.       

            

— Послушайте, больной, — прикрикнула на него мама, — Сидите спокойно!

Больной вдруг замахал руками, лицо стало пунцовым и на глазах появились слезы.

— Слушай, чего это с ним? – тревожно произнесла Фаина Львовна. Мама бросилась к нему и стала вытаскивать сломанный гипсовый слепок.

— Фая, помоги! – закричала она. Вдвоем они вытащили обломки гипса.

— Да что же вы дергаетесь?  — тяжело дыша, сказала мама, протягивая дрожащими руками стакан с марганцовым раствором. – Я же вам сказала! Могли бы подавиться! А потом отвечай за вас! 

Пациент отплевался кусочками гипса и прополоскал рот фиолетовой водой.

— Вы что-то хотели спросить? – нервно сказала Фаина Львовна.

— Так он  что, художник? – человек показал на меня пальцем.

— Ещё какой! – Фаина легонько стукнула меня по затылку – Айвазовский!

— Он должен меня выручить! – вытирая мокрый рот платком, сказал пациент. — Понимаете, у меня художник запил, скотина! А на носу Новый год! Может, пойдешь к нам, хотя бы на каникулы, а? – он умоляюще обратился ко мне. —  Работа несложная, афишки там и оформление клуба надо закончить… — он посмотрел на маму. — И денег   заработает!

Мама переглянулась с подругой.

— Извините, я не представился, — произнес человек в кресле,  — Аскар Мурадович Мирзаев, директор клуба винзавода. Вы же знаете, он тут недалеко, на «Переушке».

— Нет… Муж будет против… — неуверенно сказала мама, насыпая в мячик новую порцию гипса.

Фаина Львовна что-то шепнула матери.

— Вы не волнуйтесь, я создам ему все условия! – сказал директор клуба.

…На следующий день я еле дождался, когда кончится последний урок и, схватив по мышку свой старый портфель, помчался на Переушку.

Клуб был неказистым, одноэтажным зданием, примыкавшим забором прямо к заводу, откуда всегда тянуло сладковатым запахом бражки. Мы иногда ходили смотреть кино в этот клуб. Вестибюль с вечно отваливающейся лепниной, был обклеен по стенам фотографиями артистов. В уголке  виднелась стойка буфета. Кинозал с низким фанерным потолком, постоянно сырой, с широкими щелями в полу, был заставлен рядами скрипучих, черных от времени стульев. Плохо натянутый экран был в сталактитовых подтеках. Но всё это забывалось, когда гас свет, из проекционной  вырывался луч света, и экран оживал.

Когда Аскар Мурадович предложил мне поработать в клубе, первая мысль, мелькнувшая в моей голове, была о том, что я каждый день смогу бесплатно смотреть кино в любое время. Когда захочу. И одно это было счастьем.

Я вытер ботинки и вошел в вестибюль. В центре стояла голая ёлка, укрепленная стволом в ведро с песком. Рядом, сидя на табурете, чертыхаясь, чинил гирлянду из разноцветных лампочек хмурый человек, как потом выяснилось, киномеханик Георгиади. Я спросил, как найти директора и грек молча указал отверткой на дерматиновую дверь.

— О-о-о! А вот и наш новый художник! – радостно сказал Аскар Мурадович, когда я просунул голову в кабинет. – Заходи, заходи! Как раз вовремя. У нас тут совещание. Садись.

И он представил меня, назвав по имени отчеству. В комнате, кроме директора было несколько человек. Полная буфетчица, две уборщицы, кассирша и девушка лет семнадцати в красном свитере грубой вязки. На столе стояли коробки с новыми елочными игрушками, блестками и мишурой.

— До Нового года всего два дня, а мы и не чешемся! – строго продолжил директор. – Не готовы плакаты и лозунги, не оформлен фасад, вестибюль и зал. За сегодня и завтра надо всё закончить. Генеральная уборка по всему клубу, чтобы все блестело! Заводчане должны почувствовать заботу и внимание! Надо создать праздничную атмосферу.

— Когда же мы успеем? – робко спросила одна из уборщиц. – Да  и тряпки все дранные…

— Надо будет, ночью повкалываете, не сахарные! – оборвал её директор.  – А тряпки из дома принесёте. Всё! За работу, товарищи!

Он отпустил всех, кроме меня и девушки.

— Это Аля, моя секретарша и по совместительству методист, — представил он мне девушку. – Объем работы большой. Она тебе поможет. Идемте, товарищи, в мастерскую…

И, подхватив под мышку рулон нового кумача, он повел нас через заледенелый дворик в «мастерскую». Отпер висячий амбарный замок и с трудом открыл дверку. «Мастерская»… Громко сказано. Это была замызганная каморка со свисающей черной паутиной по углам. На  единственной табуретке, покрытой  промасленной газетой лежала высохшая недоеденная селедка и захватанные матовые стаканы. В углу стояла чугунная печка с трубой выходящей из окна наружу. Серые стены, видимо, использовались в качестве мольберта и были в цветных пятнах и подтеках. На полу валялось несметное количество окурков, под колченогим столом пылились бутылки. К стене были прислонены замазанные планшеты афиш, портреты бывших руководителей в багетных рамах. На полках стояли какие-то бутыли, банки, коробки, засохшие кисти и пустые баночки из-под гуаши. В комнатке было холоднее, чем на улице и вода в ведре замерзла до дна.

— Ну, вот…- деловито сказал Аскар Мурадович, — Немного  прибраться надо.  Печку затопите, дрова найдешь… — он вытащил из кармана блокнот. – Так, вот тексты для транспарантов, перепиши.

Я переписал два текста – «С Новым, 1961 годом!» и «Решения ХХ1 съезда КПСС  — в жизнь!».

— Это – первым делом… — уже в дверях строго произнес директор. – А потом возьметесь за ёлку,  – и он ушел.

Дрова были сырые, и огонь в буржуйке никак не разгорался. Аля в это время смахнула веником паутину с углов, выкинула в мусор пустые бутылки и баночки, протухшую селедку. Потом  вытерла стол и застелила его газетами. Подмела и протёрла полы, смахнула пыль. Огонь в печке, наконец-то,  разгорелся, и каморка постепенно заполнилась уютом и теплом. Аля выпросила у директора старое, потертое кресло с выгнутыми ручками и поставила его у печки.  Устало села в него, подогнув под себя ноги, и сказала:

— Слушай, а классно, да?

За окном уже стемнело и блики из чугунной печки  играли на её лице.

— Да, — ответил я, и в комнате повисла тишина. Пауза слишком затянулась, я отвел глаза от девушки, включил лампочку и стал раскладывать на столе красную материю.

Пока я рассчитывал,  какой величины должны быть буквы на шестиметровых  транспарантах, Аля заварила чай, нарезала хлеб и кусок докторской колбасы.

— Пошли чай пить, — сказала она.

— Да, нет… Я сыт.

— Да что ж ты такой стеснительный! – засмеялась она и почти силой усадила у табуретки с едой. —  Это  нам директор прислал, бери!

Потрескивали дрова в раскаленной печке, за стеной слышалось уханье какой-то заводской машины. Мы ели директорские бутерброды, запивая горячим чаем.

— Ну, как успехи? – в комнату вошел директор, оглянулся по сторонам. – Молодцы, в божеский вид привели… А работа, главное, идет?

Он подошел к столу с пустым ещё кумачом. Недовольно оглянулся на меня, хотел, было, сказать что-то, но Аля опередила его.

— Всё нормально, Аскар Мурадович, завтра утром всё будет готово!

— Вы что, ночевать здесь собираетесь?

Я пожал плечами

— Если надо, останемся…

— Нет уж, — кашлянул директор. – Вы уж постарайтесь, за сегодня  закончить.

— Спасибо за колбасу, Аскар Мурадович, — сказала Аля.

— Пожалуйста… — он еще раз удовлетворенно оглядел преобразившуюся мастерскую,  —  Ещё есть проблемы?

— Аскар Мурадович, нам бы музыку… — хитро улыбаясь, сказала Аля.

— Возьми  у Георгиади, — вздохнул директор и ушел.

Аля принесла старый проигрыватель и стала разбирать пластинки.

— Во! «Брызги  шампанского»!

…Кумач был расстелен на полу от угла до угла и мы с Алей ползали на коленках, рисуя на  кумаче слова текста белой клеевой краской.

— Посмотри, как здорово! – сказала Аля, разглядывая текст транспаранта с другой стороны,  — Тысяча девятьсот шестьдесят один – и верх ногами тоже – тысяча девятьсот шестьдесят один! Надо же! Такое редко встречается!

Мы столкнулись головами. Она посмотрела на меня, засмеялась.  «Головотяпы!»

 «Не уходи! Тебя я умоляю, слова любви сто раз я повторю! Пусть осень у дверей, я это твердо знаю, но всё ж не уходи, тебе я говорю!»  — звучал из динамиков    голос  Шульженко.

— Интересно, каким будет этот год? – сказала вдруг Аля.

— Не знаю.

— Ты испачкался, — она вытащила платок, послюнявила его и стала протирать мне щеку.

Я смотрел на её близкое лицо. Она заметила это, улыбнулась.

– Тебе сколько?

— Пятнадцать, — соврал я, прибавив полтора года. В то лето я сильно вытянулся, и, как оказалось, на всю жизнь.

— А мне в январе будет семнадцать!

Я чувствовал её дыхание, её неуловимый запах, сотканный  из   духов, помады, аромата волос и кожи. Я с трудом удержался, чтобы не дотронуться до белой шеи возле уха, на которой колыхались колечки тонких волос.

…Мы шли по ночной улице, скользили по обледенелым лужам. Редкие машины обгоняли нас, пробивая фарами  декабрьский туман.

— Когда же выпадет снег? – глядя в мутное небо, сказала Аля.

— В Новый год, — ответил я уверенно.

— Откуда ты знаешь? – оглянулась она.

— Если ты этого хочешь, значит выпадет…

Аля улыбнулась.

На следующий день мы украшали ёлку, нанизывали на нитки кусочки ваты, развешивали «снежинки» под потолком.

Киномеханик   включил свою  гирлянду.

Проверять готовность клуба пришло всё заводское начальство. Оглядели нарядную ёлку, транспаранты.

— Молодцы! – похвалил  директор завода. – Поощрите людей, — сказал он взволнованному Аскару Мурадовичу.

Когда они ушли, директор собрал всех в своем кабинете.

— Ну, вот и замечательно! – радостно потирая ладони, сказал он. – Не подвели! Теперь ещё задание, — Аскар Мурадович  обратился ко мне. – После Нового года, с первого числа будем показывать английский фильм, «Леди Гамильтон». Сделай приличную афишу, фильм замечательный… Хорошо?

— Ладно, — ответил я.

— Хотите, посмотрим сейчас картину? – предложил киномеханик.

В зале набралось человек десять, сотрудники клуба, случайно зашедшие зрители.

Мы с Алей сидели на самых лучших местах, в центре прохода.

Черно-белый исцарапанный фильм был звуковым, но на английском языке и диалоги переводились с помощью субтитров внизу кадра. Кроме этих титров, как многие фильмы того времени, он был снабжен многочисленными поясняющими надписями.

На фоне мрачной тюремной камеры появилась первая надпись:

«Кале, Франция. За кражу бутылки вина арестована женщина. В тюрьме она рассказывает о своей жизни и трагической любви. Это была печальная исповедь знаменитой Леди Гамильтон…»

Женщина на экране начала что-то тихо говорить.

Появились субтитры:

«Меня звали Эмма. Моя история началась в теплом Неаполе…»

На экране появилось море, берег, освещенный заходящим солнцем. По песчаному берегу шли женщина и мужчина.

«Там я познакомилась с послом Британии лордом Гамильтоном и вскоре вышла  за него замуж…»

Уборщица Альфия  недовольно закричала:

— Эй, Василий, крути  кино медленней! Читать не успеваем!

— Как я могу помедленней? — крикнул из окошка проекционной киномеханик Георгиади.  — Аля, почитай!

— Правильно! Аля, давай читай! – поддержала грека толстая буфетчица.

Аля стала читать титры. Я заворожено смотрел на экран, на красавицу Вивьен Ли.

«На одном из светских приемов я познакомилась с адмиралом Нельсоном…» — звучал голос Али.

Появился крупный план Лоуренса Оливье.

— Какой красавец! – восторженно зашептала буфетчица.  

Аля читала титры громко, под самым моим ухом. Ей удивительно удавалось передавать интонации актеров, особенно Вивьен Ли в главной роли. Я оглянулся на неё. Отсветы от экрана мелькали на  лице Али. Мне показалось, что она и актриса на экране чем то похожи. И, как бы в подтверждение, уборщица Альфия вдруг громко сказала:

— А Эмма похожа на нашу Алю!

За спиной заспорили.

Я поглядывал на Алю и с каждой минутой убеждался, что она очень похожа на знаменитую актрису.

Снова на экране была тюремная камера. По лицу Леди Гамильтон текли слезы, и она заканчивала свой трагический рассказ:

«Моё счастье было недолгим… После трагической гибели Нельсона в битве при Трафальгаре жизнь для меня потеряла весь смысл…»

Экран погас, фильм кончился.  Включили свет в зале.

Буфетчица, сморкаясь и вытирая слезы, сказала:

— Хороший фильм, жизненный. Только уж грустный очень! Зря его на Новый год поставили!

— А Алька то наша молодец! Настоящая артистка! –   восхищенно посмотрела на Алю  уборщица.

Тридцать первого я тайком от мамы вытащил из шифоньера её летнюю широкополую шляпу и бегом направился в клуб.

Первым делом я замазал старую афишу на деревянном подрамнике, разложил остатки гуашевой краски, нашел уголёк.

Зашел к Але, которая одним пальчиком стучала на машинке приказы по клубу.

— Зайдешь?

— Как закончу, приду, — сказала она, со звоном сдвигая каретку старого «Ундервуда».

В нетерпеливом ожидании, я успел затопить нашу чугунную печку, раскидать на планшете надписи будущей афиши: «1-2-3 января новый фильм. Производство Англии. «Леди Гамильтон». В главных ролях – Вивьен Ли и Лоуренс Оливье. Начало сеанса в 18.00».

Через час в мастерскую вошла Аля.

— Ну-ка, примерь! – я развернул шляпу.

Она надела шляпу и посмотрелась в осколок зеркальца на стене.

— Ух, ты! – сказала она, — Мамина?

— Да, — ответил я, – Садись, я буду тебя рисовать…

Я подкинул в буржуйку поленья, выбрал пластинку Апрелевского завода с надписью «Аркадий Погодин— «В парке Чаир». Поставил на велюровый диск патефона.  Зазвучал сладкий голос певца:

«В парке Чаир распускаются розы

В парке Чаир расцветает миндаль

Снятся твои золотистые косы

Снится весёлая звонкая даль…»

Аля, села в кресло, откинула голову, как Леди Гамильтон, и с большим удовольствием стала позировать мне.Леди Гамильтон images

Говорят, под гипнозом человек способен на чудеса. Люди вдруг начинают писать стихи, хотя до этого никогда этим не занимались, предсказывать будущее, не имея понятия об астрологии и хиромантии…Так и я. Не знаю, под каким гипнозом я был в тот последний день уходящего года, но никогда больше я не смог нарисовать что-то, хоть близко похожее на ту единственную афишу в моей жизни.

Предновогодний сумеречный день 31 декабря был как везде, рабочим и поэтому заканчивался раньше обычного. Сотрудники клуба спешили по своим домам, к своим винегретам и холодцам, в тепло домашних очагов. Но, услышав от грека Георгиади, что Альку нарисовали, столпились в мастерской. Оханьям и аханьем  не было конца. Она и в самом деле была очень похожа на Леди Гамильтон, особенно в маминой шляпе.

Георгиади не сказал ни слова, только крепко пожал мне руку.

Директор, нарушая законы,  подарил всем, в том числе и мне по бутылке вина. И хвалил меня, похлопывая по плечу, просил передать маме привет, демонстрируя  всем новые коронки во рту.

Мы вышли на улицу.

Крупные, тяжелые снежинки падали на холодный асфальт и не таяли.

— Снег… Снег! – закричала Аля.

Она ловила мокрые снежинки  в варежки и танцевала. На остановке она  подбежала ко мне и прошептала на ухо:

— Жалко, что ты ещё маленький… Спасибо… За твой снег и за картину…

Она чмокнула меня в щеку и  бросилась к уходящему трамваю.

— С Новым годом! – крикнула она с подножки и трамвай, разбрызгивая с дуг  электрические искры, поехал по темной заснеженной  улице.

Я вернулся домой. Вкусно пахло пирогами, апельсинами и хвоей.

Мама в это время накрывала с Фаиной на стол. Фаина оглянулась и всплеснула руками.

— Что, снег пошел?

Я молча кивнул.

— Отряхни пальто… Что так задержался? – раскладывая на скатерти тарелки, спросила мама.

— Работал… — сбивая с ботинок снег, ответил я.

Через три дня снег  как-то резко прекратился и сменился занудливым дождем. В вестибюле меня встретил директор и, пряча глаза,  виновато сказал:

— Знаешь, наш художник вернулся… Зайди в бухгалтерию, там деньги для тебя… Немного, правда… — и он отвернулся.

Я бы не пошел в мастерскую, но там была шляпа, которую  оставил.

Я подошел к двери. Услышал знакомое танго.

«…В парке Чаир голубеют фиалки,

 Снега белее черешен цветы.

 Снится мне пламень весенний и жаркий

 Снятся мне солнце и море и ты…»

Я открыл дверь.

В полумраке двигались в медленном танце две фигуры.

Аля не видела меня, потому что танцевала, закрыв глаза. Голова её склонилась к груди незнакомого мне человека.

На табурете, покрытом газетами, виднелась открытая консервная банка с килькой, блюдце с винегретом, полбуханки хлеба и два пустых стакана. Наполовину опорожненная бутылка вина стояла на полу.

В углу стояла моя афиша.  Аля, Леди Гамильтон, еле читалась на размокшем от дождя  планшете.

«Помню разлуку так неясно и зыбко,

 В ночь голубую вдаль ушли корабли.

 Вряд ли забуду твою я улыбку,

 Разве забуду я песни твои…»

Человек поцеловал Алю в шею.

Я повернулся, чтобы уйти, но задел швабру у двери. Она с грохотом упала.

Аля, увидев меня, как-то резко отстранилась от незнакомца.

— Ой, привет… — сказала она, закашлявшись. –  Познакомься, это Ренат.  Мой жених…

— А это ты нарисовал? – он показал взглядом на полу смытую афишу. – Молодец, хорошо нарисовал… Присоединяйся,  — он показал на табуретку.

«В парке Чаир распускаются розы

 В парке Чаир сотни тысяч кустов

 Снятся твои золотистые косы

 Снятся мне свет твой весна и любовь…»

Аля подошла ко мне.

— Ну, что ты в дверях стоишь? — протянула ладонь.

Я засунул руки в карманы.

— Шляпу не видела? — глядя мимо неё, спросил я.

— Вот она…

Я взял шляпу и уже выходил. Потом вернулся, схватил со стола банку с черной краской и плеснул на афишу.

Уже в дверях услышал за спиной:

— Дурачок!

           

Я незаметно вытащил шляпу из-под полы, засунул её на верхнюю полку шифоньера.

— Обед на столе, иди, помойся, ты весь мокрый! – сказала с кухни мама.     

— Дождь на улице… —  я  пошел мыть лицо.

Капли, попадавшие в рот, были солеными.

 

                                                                                                          Ташкент. 29.11.07

              

                       

7 комментариев

  • atalev:

    Неплохой рассказ.
    Называли кинотеатар Винбочкой
    Живя напротив старой Скорой помощи
    ходили в кино так-же как и в швейник.
    Где-то в 52-53 смотрел там Моя прекрасная леди.
    Винбочку наверное уже снесли

      [Цитировать]

    • OL:

      Прекрасный рассказ.

        [Цитировать]

    • lvt:

      А я все «трофейные фильмы» посмотрела в Доме Отдыха в Оше. Там детей не гоняли, смотри, что хочешь! И «Сети шпионажа», и «Газовый свет», и «Антуан и Антуанетта», и «Леди Гамильтон», конечно. Рассказ так хорошо передаёт атмосферу восприятия тех фильмов! Сказка для зрителей, взрослых и детей… Спасибо! С Наступающим Праздником!

        [Цитировать]

  • Bekhzod:

    Рассказ уже был на ПоТ. С удовольствием перечитал. Передает предновогоднее настроение пусть не гламурных, но теплых и добрых времен.

      [Цитировать]

  • Сергей Иванов:

    Напоминает Ремарка

      [Цитировать]

  • VTA VTA:

    Спасибо за хороший рассказ.

      [Цитировать]

  • Мастура:

    Дорогие друзья! Спасибо за добрые слова! С наступающим Новым 2013 годом! Всем счастья, здоровья, удачи, терпения и надежды!

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.