Две эвакуации одной семьи Tашкентцы История

Клара Кац-Фридман

Житомир – Ташкент (1941), Житомир – Ташкент (1947)

Публикация Евгении Соколовой

Немноговступления. В этом тексте заключены воспоминания девочки Клары Кац, дважды пережившей эвакуацию из Житомира. Первый раз — беженкой в 1941 году и второй раз — после послевоенного возвращения в Житомир, когда из него пришлось уехать вновь в 1947 году. Сейчас Клара Исаковна Фридман, в девичестве Кац, живёт с мужем Владимиром Иосифовичем Фридманом в хостеле в Герцлии. Два их сына живут со своими семьями — один в Ганей-Авиве, другой в Нетании. У них пять внуков. Репатриировались из Ташкента в 1990 году.

Я записывала воспоминания Клары Исаковны в течение наших долгих телефонных бесед, и сжималось сердце всякий раз, когда она не могла сдержать слёз и голос её срывался на плач.

Евгения Соколова

***

Наш дедушка Мотл Шамес Кац был знаменитым человеком в Житомире. У него был большой дом в центре города на ул. Замковой. Семья была большой: дедушка с бабушкой Брандл, взрослые сыновья Борис, Лёва, Ицик, Яша, ещё 16-летний Саша и три замужние дочери Маня, Соня и Бася. Началась война. В первые же дни всех сыновей, кроме Саши, забрали на фронт. И они все четверо погибли.

В том числе погиб мой отец Ицик, он был мобилизован прямо на улице, не в военкомате, и потому у мамы не было никакой справки, подтверждающей, что он отправлен на фронт. Из-за отсутствия справки в самые голодные военные и послевоенные годы наша семья не получала денежного аттестата, как семья солдата. А ведь мама моя осталась с тремя дочками мал-мала меньше — старшая Лиза 1932 г.р., средняя я, Клара, 1934 г.р., и младшая Броня 1941 г.р. И все просили есть. И этот плач «хочу хлеба, дай хлеба» моя бедная мама слышала день и ночь много лет… Уже после войны, в ответ на мамины запросы, пришёл ответ, что её муж, солдат Исак-Аврум Мордкович Кац, 1906 года рождения, погиб в 1944 году.

Никакой организованной эвакуации из города не было. Русские и украинцы покидать Житомир не собирались, а евреи, до которых доходили слухи о зверствах немцев по отношению к евреям, бросились массово уезжать из города — кто как мог… Дедушка посадил на подводу с лошадью бабушку, Сашу и дочерей Маню, Соню и Басю с шестью маленькими внуками. У тёти Мани — два мальчика, у тёти Сони — дочка и у моей мамы Баси — три дочки. Ещё муж тёти Сони Вевл. Лошадь еле могла всех везти. Вещей не брали, так как говорили, что через две недели можно будет вернуться. Думаю, что это было в начале июля 1941 года. Житомир был занят немецкими войсками 12 июля.

Дети ехали на телеге, а взрослые шли пешком. Во время одной из бомбежек большой осколок попал маме в ногу, и ее тоже посадили на телегу. Раненая нога еще долго не давала маме покоя. Добрались до Белой Церкви. И тут семья тети Сони (маминой сестры) решила вернуться в Житомир, потому что там остались слепые родители её мужа Вевла, который очень беспокоился об их судьбе. Вот они и вернулись на верную погибель.

У них была большая квартира на ул. Щорса. Но в своёй квартире они жить не смогли, их просто не пустили туда: после их бегства квартиру сразу заняла семья украинцев, присвоив себе всё оставшееся там имущество. Скажу, что в Житомире украинцы забирали себе всё, что оставалось в еврейских домах, но после войны никто из них не пострадал. Никакого награбленного имущества, никаких квартир и домов они еврейским семьям не вернули. Как будто советской власти там не было.

Тётя Соня с дочкой и мужем прятались в какой-то норе, и надо же было — один сердобольный немецкий солдат носил им крадучись еду. Девочке было 11 лет, немец жалел её. Соседи донесли на этого солдата. Тётю Соню с дочкой и мужем убили на глазах тех, кто занял их квартиру. Убили не немцы, убили украинцы.

Ну, а мы… оставшиеся члены семьи во главе с дедушкой, что ехали на телеге, заблудились и, оказалось, сбившись с пути, поехали навстречу немцам. Нас остановили красноармейцы, их командир закричал нам: «Вы все евреи предатели, недаром же едете к немцам». Лошадь у нас отняли и заставили залезть в окопы. Хорошо, что там нас кормили солдатским пайком. А потом солдаты подвезли нас до станции железной дороги. Дальше на товарняках мы несколько дней добирались до Северного Кавказа. Остановились в селе Покойное Орджоникидзевской области (под Владикавказом) и там пробыли примерно 5-6 месяцев. Мы там разместились в амбаре, где сохранилась горка пшеницы. Дедушка перетирал зёрна на камне и варил нам кашу. Было сытно и вкусно. Там в селе Покойном младшего сына дедушки и бабушки 16-летнего Сашу Каца забрали на фронт. Скажу о нём, что он дошёл до Германии и вернулся в 1947 году к своей маме, нашей бабушке, в Ташкент — весь в орденах и медалях, но инвалидом из-за ранения ноги. Единственный из пяти сыновей бабушки и дедушки, оставшийся живым…

Когда немцы стали наступать на Северный Кавказ, мы уехали из Покойного. Деду предложили перегнать скот в Махачкалу. Мы ехали на большой телеге. И сейчас помню, как дедушка погонял скотину криками «цоб-цобе». В Махачкале сдал скот, а дальше куда деваться? И отправились мы вдоль берега Каспия в Баку (на чём ехали — не помню).

Дедушка Мотл Шамес Кац

В Баку оказались без жилья, без еды, даже без воды. Выдавали 100 грамм воды на человека в день. Жили прямо на песке, на берегу моря. На пристани в Баку скопилось столько народу, что не было ни одного свободного от людей и вещей квадратного метра. Никто не мылся, все были завшивлены. Вшивость была такая, что мама нам не только обрила головы, но и обстригла брови и ресницы, которые были полны гнид.

По ночам к пристани причаливали теплоходы с новобранцами из среднеазиатских республик. На обратный путь до Красноводска теплоходы загружали беженцами, но в какой тесноте! Многие люди бросались в воду, чтобы подплыть к трапу и взобраться на палубу. В этой толчее те, кто получали травмы, просто выбрасывались с теплохода. Маму с тремя детьми, дедушку и бабушку каким-то чудом подняли на палубу, теплоход отчалил… Хорошо помню звуки плюхавших с корабля в воду предметов – это бросали тела людей, умерших по дороге от голода и жажды. Так что в Красноводск теплоход пришел наполовину пустой. Из Красноводска в товарняках мы добрались до Ташкента, а там перед вокзалом огромная тьма людей…

В Ташкенте мы почти год жили в буквальном смысле на улице. Потом по распоряжению «сверху» помещения городских клубов и кинотеатров отдали беженцам. И нам разрешили ночевать в огромном помещении клуба — на полу солома и больше ничего. Не было ни воды, ни уборных. Пользовались арыками, воду из которых пили и ею же умывались.

Но потом наступили холода. Одежды нет. Нас трое детей. Мама воровала половые тряпки, которыми обвязывала нам ноги. Потом мама устроилась на работу уборщицей на 1-ю обувную фабрику. Её директором был Прохоров, святой человек, он много сделал хорошего для нашей семьи и тогда, и потом после войны. Он разрешил маме забирать со столов недоеденную пищу, которую она сливала в котелок из тарелок в столовой фабрики. Фабрика шила кирзовые сапоги и кирзовые ботинки для фронта, и потому фабричных рабочих вдоволь кормили похлёбкой. Видя нас, заморышей, на проходной нас пускали в столовую, где мы вылизывали со столов пролитую похлёбку, и тарелки тоже вылизывали. Мама работала 12 часов в сутки. Помню, что она приходила поздно, а мы не спим, ждём её, тормошим и плачем: «Дай хлеба».

В 1944 году нашу семью (мать с тремя детьми) переселили в барак. В бараке 8 семей. Спали по-прежнему на полу, но это всё равно было счастье. Я пошла в школу, уроки делала лежа на полу. После школы с 2 до 5 часов побиралась на рынке — просила милостыню. Старшая сестра категорически отказалась «быть попрошайкой», она была гордой, ну а я очень хотела помочь маме и поддержать младшую сестренку, которая заболела полиомиелитом еще по дороге в Ташкент. Люди из милостыни давали то картофелину, то кусочек хлеба, и эти дары были для нас, детей, как манна небесная.

Мы осваивались в бараке, а наши дедушка с бабушкой жили в другом месте. Но в 1945 году дедушка засобирался в обратную дорогу, в Житомир. Твердил — не хочу умирать на чужбине. Моя мама не хотела ехать, она чувствовала, что там нас ничего хорошего не ждёт. Спорила с дедушкой, но против его воли пойти не могла. Тем более, что он пригрозил маме забрать детей — «Ведь они носят мою фамилию Кац». И вот снова на товарняках, но уже в западном направлении. Прибыли в Житомир, а вместо дедушкиного большого дома — только воронка от бомбы.

О горе! Где жить? Пошли на улицу Щорса, где до войны была квартира тёти Сони. Весь Житомир в руинах, но дом её сохранился. Постучались, зашли. Увидели, что в квартире по-прежнему стоит мебель, которую дедушка когда-то сделал своими руками. Все вещи на месте, и наша посуда, и наши коврики… «Это квартира моей дочери», — сказал дед. Но украинцы, завладевшие этой квартирой ещё в 1941 году, прогнали нас, пригрозили расправиться как с «недобитыми евреями». Деду кричали: «Если ты отсюда не исчезнешь, будешь там, где твоя дочка. Убьём! Хочешь в «Богунию»?» Так назывался «Богунский лес», житомирский «Бабий Яр», где расстреливали в войну евреев. Известно, что немцы перед отступлением из Житомира сожгли трупы в общем захоронении, пытаясь скрыть следы преступления. И только лет десять назад там поставили памятник загубленным евреям — на деньги добрых людей…

А тогда в 1944 году украинцы говорили (даже мне, девочке, побиравшейся на базаре): «Ты ещё не на Богунии?» Многие из них были в войну полицаями. Никто из них после войны не пострадал. Нам было, кого сравнивать — украинцы относились к нам, евреям-беженцам, намного хуже, чем узбеки в Ташкенте.

Памятник в Богунии погибшим еврееям.

Так где нам жить? Семья 6 человек — дедушка с бабушкой, мама, нас трое девочек. Сначала нас пустила одна семья в квартиру из двух комнат. Но у них самих было много детей. И мы ушли на Владимирскую ул., там рядом с костёлом стоял деревянный дом. Поселились под лестницей. Там и ютились. Мама от отчаяния надумала отдать нас в детдом, а что делать? Дети пухли от голода. Но не суждено было нам там остаться, потому что младшую сестричку Бронечку, больную полиомиелитом, взять отказались, и тогда мы все вернулись «домой», под лестницу. Мы с Лизой даже стали ходить в школу — №7 на Вильской ул. Ни учебников, ни тетрадей тогда не было. После школы я ходила побираться на Сенной базар. А 30 марта 1947 года дедушка умер после сильного приступа астмы. Умер, а хоронить его не на чем и не на что. Отвезли на телеге на кладбище. Деду был 71 год. Перед смертью он очень ругал себя за то, что увёз нас из Ташкента.

Что делать нам дальше? И тогда мама приняла решение — уехать из Житомира. Несколько месяцев она переписывалась с там самым директором 1-й обувной фабрики в Ташкенте Прохоровым, где она в войну работала уборщицей. Он даже прислал нам немного денег на еду. Прохоров написал маме, что возьмёт её на работу, если мы вернёмся в Ташкент. И вот мы впятером — бабушка, мама и нас трое девочек — снова залезли на товарняк. И снова едем на восток, как в 1941 году. Но очень скоро пришлось остановиться — слезли с товарняка на станции Ртищево Саратовской области. Слезли из-за младшей сестрички Бронечки, она совсем доходила, была как тень. В Ртищево её положили в больницу. А мы ночевали на станции, ели с помоек. Мама завёртывала в тряпицу кусок хлеба, и Броня целый день сосала тряпку. И только плакала: «Хеба, хеба…» Через две недели поехали на восток дальше. В общем, добрались до Ташкента примерно за два месяца.

Но и после возвращения в Ташкент наша жизнь осталась очень тяжелой. Можно сказать, что мы пережили вторую эвакуацию. Мама пошла работать на фабрику к Прохорову. На еду денег едва хватало. А жить где? Клубы уже работали по своему назначению, там не заночуешь. Нашлась добрая душа, наша давняя родственница по Житомиру тётя Байка. Она жила с сыном в бараке Водоканала. Комната 6 метров, две кровати. После того, как они укладывались на кровати, мы заходили в комнату и расстилали возле двери на глиняном полу тряпки и так спали. Хорошо, что очень скоро бабушку забрала к себе жить папина сестра — наша тётя Маня. Да, забегая вперёд, скажу — в доме тёти Мани наша бабушка Брандл умерла в 1960 году. А тогда на постое у тёти Байки нас осталось четверо.

Мы с Лизой стали учиться в школе. В классе была девочка Неля, я ей помогала делать уроки. Александр Фёдорович Литвиненко, отец Нели, директор Водоканала, обещал нашей семье комнатку в бараке. И когда освободилась маленькая комнатка — метров 4 или 5 — он отдал её нам. Совсем крохотная… Но и тут помогла добрая тётя Байка: она с сыном пошли жить в эту комнатушку, а мы остались в её шестиметровке. Вот в ней мы выросли, в ней мы учились, закончили школу, из неё все трое, когда пришёл срок, повыходили замуж. Но это было потом…

В школу я ездила на трамвае №2, школа была довольно далеко. Зима, никакой одежды, даже чулок нет. И тут случилось чудо. Ко мне в трамвае подошла кондуктор, посмотрела на мои голые, почерневшие от холода, ноги, подняла край моего летнего платьишка и увидела, что даже трусиков нет … В тот день я попала в дом к тёте Нине, кондукторше, которая не отпустила меня, а привела к себе домой, вымыла и надела на меня рейтузы, чтобы согреть мои коленки, защитить их от холода. Накормила меня, а когда я сказала, что у меня есть еще две сестренки голодные, то тетя Нина дала с собой еду и для них. И это чудесное моё знакомство перешло в долгое общение — Нине Мамедовой я стала как дочка. Много месяцев потом я стояла после школы в условленном месте на остановке «Табачная фабрика» и ждала трамвай №2. Когда он приезжал, я получала от тёти Нины сверточек. В нём был большой бутерброд. Я не кусала ни кусочка, а несла домой и делила его с сестричками. Раньше тетя Нина, русская, была замужем за узбеком. Но детей у них не было. И хотя муж ее любил, он её оставил и женился на узбечке, которая родила ему детей. А тетя Нина осталась одна. Когда я уже «встала на ноги», то вернула ей сердечное тепло за внимание к «девочке с почерневшими коленками» — выхаживала тётю Нину, заботилась о ней, когда она заболела. Много нам встретилось таких добрых людей…

В марте 1948 года в СССР отменили карточную систему. Стало можно покупать вволю хлеба. Мы размачивали целую буханку хлеба в воде, но её не съедали, а высасывали. Оттого животы были большими, а чувство голода не пропадало. Помню, мы с наслаждением сосали макуху, но не помню, что это такое, вернее, из чего делался этот деликатес. Но главным деликатесом было черепашье мясо. Знакомые большие парни ловили черепах в горах Чимгана. Привозили их в Ташкент, варили в больших котлах, давали нам бульон и кусочки мяса. Это было вкуснее курятины! Ещё нас пускали к себе узбеки, когда созревал тутовник, и упавшие ягоды устилали их дворы. Мы поднимали их, валявшиеся под деревьями, и поедали с наслаждением, а для хозяев это была очистка дворов.

Вот так мы рыскали по окрестностям в поисках еды. А ещё мы обшаривали огромную мусорную гору, которая была за забором Обувной фабрики. В эту гору скидывали всякие отходы обувного производства, в том числе бракованные сапоги и ботинки из кирзы. Там мы добывали маленькие гвозди и продавали их на вес местным сапожникам. Шарили с магнитом по верху горы — я добывала до 100 грамм гвоздей в день! Назывались эти гвозди «такса». А наша мама выбирала нам из горы кирзовые ботинки. Они были огромными, и чтобы отправлять нас в них в школу, мама запихивала внутрь тряпки. Я плакала, не хотела их одевать.

Когда мне исполнилось 14 лет, Александр Фёдорович Литвиненко взял меня работать на Водоканал. Я должна была каждые полчаса делать анализы воды. Ночь, я одна, страшно, но я стала приносить маме хоть маленький, но заработок. И мама подумывала купить нам по платью. Ведь у нас было одно штапельное платье на троих! К тому времени я уже училась в Индустриальном техникуме. Бывало, забиралась на последнюю парту и спала там. Меня жалели и не будили — знали, что по ночам я работаю.

Клара Кац. 18 лет

После техникума я окончила Ташкентский институт народного хозяйства. В 1957 году познакомилась со своим будущим мужем Владимиром Иосифовичем Фридманом, с тех пор мы вместе. Два сына, пятеро внуков. Семья мужа тоже из ташкентской эвакуации, тоже нахлебалась горя. Его мама Гитя работала на парашютной фабрике, с трудом кормила трёх сыновей 1926, 1928 и 1940 года рождения, получила похоронку на мужа… Однажды, это было в марте 1944 года, пошла на Кашгарку полоскать бельё в реке и ушла под лёд. Как выжили без неё три сына, это отдельный рассказ. Одно скажу, что младший Миша три года лежал в больнице, опухший от голода, с большим животом.

Старшая сестра Лиза, победительница школьных олимпиад, закончила школу с золотой медалью, поступила в Педагогический институт. Замуж она вышла за парня из нашего барака — её муж Роман Борисович Сапожников стал геофизиком-сейсморазведчиком, доктором наук. И младшая сестра Бронечка тоже окончила школу и вышла замуж за хорошего парня Мишу. Всю жизнь её мучили последствия полиомиелита, одна нога была короче другой.

Кладбище, на котором похоронены мама Бася и сестра Броня

Через много лет, когда я стала специалистом, председателем профкома Трикотажной фабрики, был такой эпизод. Я работала на втором этаже того здания, которое было когда-то клубом обувной фабрики, где размещали беженцев — меня с мамой и двумя сестренками в том числе. Как-то раз зашел разговор о военном времени, и я рассказала моей сослуживице Фаине, которая работала главным бухгалтером обкома профсоюза, о том, что жила в войну на нижнем этаже здания, спала на полу среди беженцев. «А ты училась в школе»? — спросила Фаина Загидуловна. «Да, в 73-й школе», — ответила я. «И я училась в 73 школе. А как звали твою учительницу?», — спросила Фаина. Отвечаю: «Анна Ивановна». «И мою звали Анна Ивановна»….Фаина говорит: «Так мы учились в одном классе? А ты помнишь девочку одну, как же ее звали, она всегда была голодной, худенькая-худенькая такая; наверное, она умерла…». Я молчу, а потом говорю: «Ты знаешь, Фаечка, живая она, живая. Это я та девочка Клара Кац». С Фаиной случилась истерика, когда она услышала, что та девочка — это я. Она рыдала, узнав, что я жива.


Источник — Альманах «Еврейская Старина» Евгения Берковича. Ссылку прислал Марк Фукс.

16 комментариев

  • LG LG:

    Какая тяжелая история! К сожалению, одна из многих. Моя мама тоже попала в Узбекистан, эвакуировавшись в первые месяцы войны из Киева. Правда она была старше, уже имела специальность и не была обременена семьей. Ей, конечно, было полегче, но голодно было всем и я хорошо помню гордость в мамином голосе, когда она рассказывала, как ей, городской барышне, удавалось вырастить хороший урожай картошки и других овощей в небольшом огородике. А вернуться в Киев не удалось по той же причине, что и героям рассказа, — квартиру заняли украинцы и все вещи присвоили.

  • Ташкентка:

    Такое комментировать невозможно.
    Единственная сноска – Западная Украина осталась Западной Украиной.

  • Aida:

    У моей питерской знакомой тетя умерла от голода на ташкентском вокзале — до Ташкента хватило сил доехать, — ни денег, ни продуктов

  • Bepa:

    Моя бабушка умерла от голода в Ташкенте, в 1943м году. Мои родные не были беженцами, но голод был общим для всех. Бабушка отдавала свою пайку маленькому внуку, отец которого воевал, в мама работала с утра до ночи. И питерский диагноз того года «энтероколит» стоит в свидетельстве о смерти, выданном в «хлебном» городе.

  • Leonid:

    Мой прадед Андрей Афанасьевич Эскин, тоже умер в войну в Ташкенте от голода.. мама рассказывала как у них дома на Коммунистической комнату перегородили шкафом и поселили эвакуированых евреев. Как ели черепаховое мясо, воровали жмых с телег.

  • Art68:

    Пронзительная история!Читаю, и представляю весь этот ужас и хаос эвакуации,Сколько им пришлось пережить!!!…Всплывают в памяти рассказы моей мамы про эвакуированных в Узбекистан. Она была еще совсем ребенком 6-ти лет, когда в Когане, под Бухарой стали появляться первые беженцы. Из комнаты в бараке, которую отдали под детсад, их выселили, и поселили в полуподвальное помещение без окон, с земляным полом…Дед перед уходом на фронт, прорубил окно, сколотил что то подобие топчана, и вот в эту комнатенку 3х3, где ютилась бабушка с 2-мя детьми, подселяли беженцев, которые тоже спали на полу..,и суп черепаший был (детские воспоминания-запомнились, почему то лапки -их никто не очищал)..и самое трагичное -2 еврейские семьи, которых никто не брал на подселение, почему?не знаю..они жили на улице, пока было тепло, но когда наступили холода, стало свосем туго, моя мама- девочка вышла на улицу утром- а они, как лежали обнявшись, чтоб согреться, так и замерзли…
    Первой учительницей, которая научила читать и писать маму еще до школы, была беженка с Украины, потерявшая всю семью.Это была пожилая женщина,учительница русского языка и литературы, Ханна(Ганна) Моисеевна.Она почти не передвигалась, с сильно отекшими ногами, на которые были одеты какие то деревянные колодки перевязанные тряпьем. Она тогда сказала моей бабушке: «-Я буду заниматься с вашей девочкой!
    Маме моей сейчас 76 лет,….но всю свою жизнь она помнит эту замечательную женщину. Своими знаниями и любовью к литературе она обязана именно ей, своей «Первой Учительнице»!

    • OL:

      Читаешь и кажется, что это не о Ташкенте.Мои бабушка,дедушка и мама , сестра деда с мужем и дочерью пребрались в Ташкент задолго до войны.В их жизни была другая война,выдворение из страны,где они родились,переселение,потеря близких.В войну 41 года они не бедствовали,не были раздетыми и босыми,помогали как могли другим,понимая всю тяжесть людского горя.Сестра моего деда жила с мужем и дочерью в своем доме на Обсерваторской и когда дочь ушла на фронт пустили семью беженцев-мужа с женой и ребенком.Кто были те люди не знаю,но после окончания войны они не стали возвращаться на родину и затеяли тяжбу с моими родственниками.Письмами и доносами,(муж двоюродной бабушки был в прошлом офицером царской армии)оттяпали половину дома.Большой двор был перегорожен,дом поделен пополам,в меньшей половине дома оказались мои родственники,в большей те злополучные соседи. Дед загремел «под фанфары»-отсидел,освободили ,отпустили домой умирать.Но ему была сделана операция и он прожил еще лет двадцать.С соседями они прожили под одной крышей до землетрясения, не здороваясь при встрече.

  • lvt:

    Так сложилось, что в интернете о Ташкенте вспоминают в связи с эвакуацией. Вот недавно читала воспоминания Роомана Цивина, который оказался в Ташкенте подростком, пока отец его воевал. На сайте Шахмурова прочла о испытаниях семьи, с трудом добравшихся до нашего города и обосновавшихся где-то на Урицкого. Вообще, эвакуация ещё одна тяжелейшая страница жизни людей. Бездонная бочка беды, доброты и вероломства. Моя мама пухла с голоду в Карелии, так как на карточки давали только капусту. Тётя с сыном пропадали пропадом в уральской деревне. Комнаты их с имуществом вместе в Ленинграде сразу после блокады захватили «пришельцы». Тётя проявила характер и жильё вернула. Деда моего из блокады вывезли, но он умер под Оренбургом, закопали в степи. Семь человек остались там, в блокаде…
    Не совсем понятна судьба семьи Кац в послевоенное время. Такое ощущение, что жили они в социальном вакууме и не в Ташкенте. Не могу представить, чтобы девочка приходила в школу без чулок и трусиков. Одно платье на троих? А в чём же они в школу ходили… Откуда брались учебники? Мама работала, обращалась за помощью к директору фабрики и была услышана. Девочки учились хорошо, судя по их дальнейшей жизни. У Брони был полиомиелит. Это была новая тогда болезнь, случилась она в СССР уже в середине 50-х. Значит она долго лечилась. Только поэтому семья не могла остаться вне поля зрения социальных служб, педагогов школы, профсоюза фабрики. Школьница без трусов в послевоенное время-это уже событие! Не могли не оказывать помощь таким семьям в городе Ташкенте! Тогда жизнь была нищая, даже богатые, на наш сегодняшний взгляд, были бедняками. Но медицина и социальная работа существовали и выступали очень даже активно. Детей из таких семей просто забирали в детские дома и не спрашивали согласия родителей! Круглосуточные детские сады, путёвки в лагерь, в санотории в первую очередь давались бедным детям. Конечно, бесплатно. Не в Артек, нет, но в свои детские учреждения в республике.

    • LG LG:

      Идеалистка! Что говорить про послевоенное время, когда в начале 90-х годов у нашего знакомого брат в психбольнице умер от голода. И в те же годы у меня в школе в 4-м классе был мальчик, который приходил голодным и съедал отвратительную школьную кашу, которую другие дети почти не ели, причем не только свою порцию, но и ещё несколько недоеденных. И никакие соцслужбы не проявляли к его семье никакого интереса.

      • lvt:

        Нет, я не идеалистка. Я абсолютно трезво смотрю на ту нашу детскую послевоенную жизнь. А вот 90-е годы-это агония государства, предсмертные судороги. В России тогда НЕ платили ни пенсии, ни зарплаты. Пенсионный капитал куда-то подевался, соцслужбы развалились, но в школах давали талоны на бесплатное питание детям из семей с низким доходом. 90-ые -тема другого разговора.
        Во дворик на Жуковской (52-53гг.) из России прибыла такая семья. Уже уплотнённые родственники освободили кладовку под лестницей и там поселилась семья из четырёх человек. Глухонемую сестру пристроили очень быстро в соответствующий интернат (или школу?). Я была во Дворце пионеров, на концерте, где глухонемые дети читали стихи. Отец семейства умер вскоре. Мать, работая на стройке, не могла обеспечить сыну уровень «честной бедности». Мальчика забрали в детдом или интернат(не помню). Там кормили и учили. Пафос тогдашнего послеПОБЕДНОГО времени был иным. Тогда мы все ещё верили в коммунизм. Казалось чуть-чуть поднапрячься , и достанем луну с неба. Инициативная общественность совала нос налево и направо, била во все колокола по разным поводам. Не могли не помочь семье, где старшая девочка побеждала на школьных олимпиадах. По разным поводам, но они не могли пропадать в полной безвестности.

        • LG LG:

          Не могу сказать ничего про послевоенные 40-е годы, т.к. в те времена ещё ничего не соображала, но знаю одно — во все времена и во всех государствах разные люди по-разному устраивались. Кто знает, почему у них так сложилось. Может не было прописки, может мать боялась обращаться в соцслужбы, чтобы не отняли детей, могут быть ещё тысячи причин и я не стала бы ни судить, ни осуждать, не зная всех подробностей.

          • lvt:

            Избави Бог, кого-то осуждать в такой беде. Но старшие девочки были в 1947 году пятнадцати и тринадцати лет. Это уже не бессловесные малышки. Если получили комнатушку, ходили в школу, имели карточки, значит и прописка была. Я не считаю советскую власть подарком человечеству, но нельзя забывать о том хорошем, что реально существовало. Кто -то лечил младшую девочку от такого грозного заболевания, как полиомиелит. Кто-то покупал девочкам учебники, тетради? Неужели только кондуктор в трамвае? Или эта совсем другая история: о женщине, впавшей в глубочайшую депрессию и махнувшей рукой на своих детей.

            • lvt:

              Не судьба людей, а рассказ, представленный на суд читателей, кажется мне тенденциозным. Настало время, когда ругать СССР за всё, вошло в моду. Все разом оказались жертвами режима. Относительно недавно обсуждались мемуары успешного чиновника советской поры, совсем другой национальности, который вдруг задним числом оказался жертвой советской власти. Специально в первой своей реплике перечислила воспоминания о ташкентской эвакуации, которые прочла недавно. Много опубликовано было в «Письмах… (Мелетинский, например). Трагический материал! А вот тут вторая, послевоенная, часть показалась по отбору и подаче материала не совсем правдой. Режим истреблял тех, кого причислил к своим врагам. Среди таковых оказались самые дерзкие, самые быстрые умом, критически мыслящие. Иначе мыслящие(Сахаров, Фиолетов, Войно-Ясенецкий, Михоэлс, Таиров… список бесконечен). Потому и продержался только 70 лет. Но что-т0 делалось и на благо людям. Простите за общее место: жильё, здравоохранение, образование. Я недавно обращала внимание собеседников на биографии первых национальных звёзд. Эта самая власть системы «совок» изо всех сил вытягивала нищих из нищеты. Думаю, после войны конкретно в тыловом Ташкенте обездоленные войной одарённые девочки не могли не получить помощь и поддержку.

            • tanita:

              Самые страшные воспоминания в нашей семье были именно о революции — я когда-нибудь напишу, — и о эвакуации. Под Харьковом моя семья, меня тогда не было, попала в так называемый «котел», и поезд чудом вырвался из окружения. Иначе их всех убили бы. Кстати, отец эвакуировался еще из-за того, что он был русский, а мать — еврейка Ее убили бы. И сестру тоже. А он человек был срывной, за семью все готов был отдать, ну и ждала его та же судьба… Мать позже умерла бы в роддоме от заражения крови, если бы отец не пригрозил заведующей прикончить ее на месте, если с женой что-то случится, и та достала пенициллин, который тогда был воистину панацеей,Во время войны они, конечно, жили бедно, мать все сменяла, дело было в Сулюкте, они даже пшеницу сеяли, а потом, конечно, тоже жили бедно, поскольку мебель была казенная, но как-то выжили. В основном, конечно, потому, что отец работал. И мать тоже. Но помню, что у нас никогда ничего лишнего не было. Все очень скромно. У матери всю жизнь даже обручального кольца не было. У нас первое и последнее золотое кольцо появилось, когда сестра вышла замуж, а это уже 58 год.

  • OL:

    Да ,в 44г брали на фронт и 18 летних.Его может оставили по случаю потери кормильца-отца,д и мать утонула в марте 44г в Чаулье??Но все хорошо закончилось-все замужем,при работе,при детях и внуках.Да и несчастья закаляют-на фото мы видим розовощекую красавицу.И кому было легко в те годы,одним меньше ,другим больше,горя хлебнули все.А как сейчас проживают (как я поняла в Израиле)герои этого печального рассказа?Хотелось бы почитать о днях сегодняшних!

  • tanita:

    Ой, как легко судить через много лет и не зная тогдашних реалий! Я не знаю, почему семья так бедствовала. Знаю одно: на сайт пока не вышла мой подруга Людмила, она же одноклассница. Так вот их семья жила в дичайшей бедности и было это после войны. Я не буду пересказывать ее биографию, потому что права не имею, но тем, кто говорит так легко «воевал на ташкентском фронте» лучше бы помолчать и подумать. Я не хотела комментировать, потому что согласна с Ташкенткой: комментировать это невозможно. И читать это почти невозможно. Но не думаю, что автор лжет. Зачем ей это? Жалость вызвать? Так , как видно из некоторых комментов, реакция совершенно противоположная. Тяжелейшая статья, мучительная.