Влад Соколовский Tашкентцы Искусство

Ташкентский поэт. Умер несколько месяцев назад.

Михаил Книжник прислал ссылки на материалы для памятной публикации.

Биография из альманаха «Два берега»
Влад Соколовский
Родился 12 мая 1971 г. в Ташкенте. Поэт, прозаик, переводчик, эссеист. В 1992 году окончил факультет прикладной математики и механики Ташкентского государственного университета. Стихи и эссе публиковались в журналах «Звезда Востока» (Узбекистан), «Книголюб» (Казахстан), альманахах «Малый шелковый путь» и «Ark», книге «Неизвестный известный «Ильхом» (2003). Переводы поэтов Израиля в «Антологии ивритской поэзии» (Ташкент, 2003). Участник 1-го, 2-го и 6-го Ташкентского открытого фестиваля поэзии (2001, 2002, 2008). Член объединения «Ташкентская поэтическая школа». Лауреат 6-го Фестиваля молодых литераторов Израиля (2005) в номинации «Проза». C 2004 г. живет в Иерусалиме.

Иерусалимский журнал №40, 2011
Евгений Абдуллаев
«КОГДА МЫ СТАНЕМ ТИХИМ БЕЛЫМ ЭХОМ…»

Не мной замечено: стихи недавно ушедшего поэта – палимпсест; когда читаешь, начинает проступать второй, провидческий – в отношении своей судьбы – смысл. Особенно если поэт был твоим другом.

Когда мы станем тихим белым эхом,
И этот мир засыплет чёрным смехом,
И синий кот уснёт в слепой ночи,
Я упаду на жёлтые преданья
На старом окровавленном диване
И в топку памяти подброшу кирпичи.

Он одним из первых среди нас стал этим тихим белым эхом. «Нас» – ташкентских ребят-очкариков, где-то начала семидесятых рождения, где-то конца восьмидесятых поступления в университет – не уточняю какой, поскольку университет тогда в Ташкенте был только один. Ташкентский. Государственный. Имени. ТашГУ, одним словом. Был одним из учившихся в нем как раз в недолгий период свободы между застоем и отстоем. Ну и бардака – тоже. Потому что – какая же свобода без бардака?
Но пока не буду подбрасывать в топку памяти кирпичи. Еще не остыла боль, а писать воспоминания нужно, когда все осядет, когда промоются все детали. Пока – только о Владе как поэте.
Впервые столкнулся с его стихами курсе на третьем. Достал из почтового ящика конверт; даже не помню, что значилось как обратный адрес. Вскрыл. Конверт был набит стихами. Эпиграф был из Гребенщикова: «Не целовался я с тобой ни разу, / мой омерзительный безногий друг». Дальше шли такого же рода стихи – веселый талантливый стеб. Путем умозаключений вывел, что к делу причастна девушка, с которой тогда дружил, – незадолго до того она как раз уточняла мой домашний адрес. Во время ее допроса и всплыли фамилии – Каплан и Соколовский. Студенты ПММ – факультета прикладной математики и механики. Главный акын – Соколовский. Тогда же видел его где-то мельком – стройный, носатый, ироничный.
Конверт со стихами не сохранился. Влада – позже, когда сдружились, – не спрашивал об этой проделке. Да и сам он писал уже другие стихи. О тех, прежних стихах можно судить лишь по текстам вроде «Астрономической лирической»:

Принципы стихосложения оставляют следы на бумаге.
Но не видеть мне звёзд озарения, как увидел их Тихо Браге.
«Тихо, браги, – скажу, – мне налейте за Джордано Бруно, что мазан елеем,
Потому что костры уже вьются и над Джорджией, и над Брунеем».
Уже где-то сопит соперник, разводя втихаря спиртягу,
Потому что он, как Коперник, ощущает к напиткам тягу. 
Ну а мы споём по-английски нашу старую добрую «Аббу»,
И увижу тебя я так близко, как не виделся Сириус Хабблу…

Потом были две-три случайные встречи в транспорте, разговоры об общих знакомых, о Диме Каплане. О стихах – а оба в это время писали, но втуне, не публикуясь, – ни слова. Вообще, говорить в 90-е о своих литературных занятиях было как-то даже дурным тоном. Нужно было выживать, работать, «чего-то делать». Литература к разряду этого «чего-то» не относилась. Эти годы заставляли нас быть не тем, чем мы должны были быть. Это закаляло, но это же и убивало. Нет яда сильнее внутреннего яда нерожденных стихов.
В начале 2001-го пришло письмо от Вадима Муратханова: он, Санджар Янышев и я делали второй, но по сути – первый «взрослый» альманах «Малый шелковый путь». Делали своеобразно – Санджар из Москвы, Вадим из Ташкента, я тогда из Иокогамы. Вадим ведал ташкентской частью, отыскивал все, что осталась в Ташкенте талантливого и стихотворческого. Он мне и прислал тексты Влада, заметив, что «вы, кажется, знакомы».
Тогда, во втором выпуске «Малого шелкового пути», и состоялся, если не ошибаюсь, дебют Влада. «Султану Текишу» из «Каракалпакского цикла». «Когда едет Кришна».
И небольшой стих про «город в горах»:

Там зарю на рассвете петух пропоёт 
Там черешню клевать будет майна 
И жужукнет как муха большой вертолёт 
К горизонту взлетев вертикально.

По работе Влад много ездил по Узбекистану, словно открывая его для себя. В ту пору, в начале «нулевых», и была написана большая и, на мой взгляд, лучшая часть его стихов. Ироничная игра с цитатами и аллюзиями отходила на второй план, проступала «почва и судьба».
В те же годы я стал получать от него замечательные «травелоги» – очерки о его разнообразных путешествиях. Легкие, сжатые, ироничные – это был уже другой Влад, обещавший в ближайшем будущем Соколовского-прозаика. Приходили и его переводы с иврита: из Леи Аялон, Савьон Либрехт, Аарона Мегеда…
К моменту моего возвращения в Ташкент в 2003-м Влад уже перебрался в Иерусалим. Как оказалось, окончательно. Семья, учеба, работа – все успевал, все получалось, жаль, что только стихов становилось меньше.
Перечитываю его письма. Письма человека, заваленного, слегка придавленного работой. «Прости, пожалуйста, у меня были жуткие две недели. Я в середине месяца был в Москве пять дней, отбирал народ на свою программу, замерз, неделю не был на работе, там все накопилось, теперь началась самая активная фаза – визы / билеты / программа / стипендии – во всех странах СНГ все по-разному, для Хена писал левак с обзором ситуации в Средней Азии, надо было на этой неделе сдавать, а тут еще малой простыл, зуб у него лезет – недосып хронический – в результате дома думал, что успею ответить тебе на работе, а на работе ничего не успевал и надеялся ответить дома, а дома даже к компу не подойти. Так что вот».
В другом письме: «У нас работа заела все – я же должен выполнять в одиночку и организационные, и идеологические функции, а еще вести у них один курс, который тоже надо готовить, а еще в среду у меня зачем-то доклад на конференции в университете Бар-Илан о Чехове и Шолом-Алейхеме, а к докторату я уже пару месяцев как ничего не читаю, просто книжку не открываю, а малой круглосуточно висит виснем на Инке, и поэтому она едва успевает готовить, а вся уборка и покупка на мне, а еще когда я прихожу домой, то малой сразу вешается на меня, чтоб Инка успела хоть чуть-чуть пожить своей жизнью, а пт-сб я просто валяюсь трупиком и смотрю тупо скачанную киношку, ибо ни на что не способен, а тут еще отгремел Инкин 30-ник со всеми гостями и прочими сопутствующими, а еще весна и хандра, плюс понимание, что меня за такое раздолбайство турнут из доктората, и правильно сделают, а ко всему было бы неплохо еще добавить уроки вождения, к которым я страшно боюсь приступать, а время не ждет, так что весело. Это я не жалуюсь, это я факты перечисляю. А так все хорошо – солнышко, цветет все, временами заезжают друзья и вывозят нас то туда, то сюда, а малой растет, и у него уже 3 зуба, и он пробует делать 2-3 шага, но садится на попу, а когда он улыбается – это такой кайф. В общем, жизнь».
«Сто пятьдесят чужих стихов на мониторе…» – так называлось стихотворение, которое Влад прочел на последнем, шестом Ташкентском фестивале поэзии в октябре 2009-го, в свой последний ташкентский приезд. Прочел с легкой грустью – хотя Влад, казалось, вообще не умел грустить, не его это был жанр. Ну, легкая национальная печалинка во взгляде, а так – удивительно светлое, деятельное отношение к жизни, ко всему…
Ну вот, я опять срываюсь на воспоминания, хотя обещал о стихах.
Стихов стало меньше – но это было естественно; наступало – и у него, и у нас всех – время, когда «года к суровой прозе клонят». Он стал больше выступать как прозаик – не менее интересный, чем поэт, и, возможно, обещавший большего. Впрочем, нужно все собрать. Все, что осталось. Собрать, прочитать, по возможности – издать.
Как писала Лидия Гинзбург: «Смерть неимоверно повышает долю историчности в нашем переживании человеческой судьбы. Человек, которого мы плохо видим оттого, что стоим с ним рядом, вдруг, в некоторый неуследимо короткий момент, резко отодвигается и занимает место среди исторических, ретроспективно обозримых явлений: как все отдаленные предметы, он, в отличие от близких, виден уже не по частям, а сразу в системе».
Завершаю этой цитатой, поскольку сам найти слова для завершения не могу. Еще не отболело.

Иерусалимский журнал №40, 2011
Вадим Муратханов
ЧЕЛОВЕК ПЕСКА

Принято считать, что поэту, для того чтобы состояться, необходимы талант и судьба. С талантом Владу Соколовскому повезло. Молодым человеком, пишущим в стол и мало уверенным в своем даре, он появился на пороге центрального в Узбекистане литературного издания. Встретил его авторитетный, по республиканским меркам, редактор. Почитал стихи и популярно объяснил начинающему автору, что не стоит тратить время на то, к чему нет призвания.
Через несколько лет ситуация изменилась. Ташкент покинули многие эмигрировавшие на север, запад и юг писатели, на его литературной карте стали появляться новые имена. Начиная с 2001 года Соколовский участвует в Ташкентских открытых фестивалях поэзии, становится автором альманаха «Малый шелковый путь». Новые редакторы оценили его поэзию: она оказалась удивительно созвучна и времени, и месту.
«Обостренное чувство прошлого, индивидуальной истории, поэтизация детства, стремление если не обратить время вспять, то по крайней мере осмыслить утраченное» – эти черты, отмеченные в манифесте объединения «Ташкентская поэтическая школа», в полной мере относятся к Соколовскому. Он был типичным поэтом «поколения тридцатилетних», выросшим на периферии империи. Смешанные чувства к своей-чужой земле находили выход в иронии. Некоторые его тексты, посвященные малой родине, звучат неожиданно жестко. Но иронизировать поэту приходилось и над собой, слишком глубоко ушедшим корнями в кызылкумский песок:

Я – мещанин тринадцатого класса,
Живу на третьей линии песков…

В пейзаже стихотворений Соколовского много пустыни. В ней исчезают приметы человека и отменяется история. На гребне бархана с одинаковым успехом могут возникнуть силуэт верблюда, колонист в пробковом шлеме, двурогий Искандер или библейский пророк. Места здесь хватает для всех времен и их обитателей, включая лирического героя. В «Каракалпакском цикле» – лучшем, на мой взгляд, из всего, написанного Соколовским, – эта архетипическая власть вневременного явлена наиболее полно:

В этой ровной пустыне шириною на тысячи лет,
В чёрно-белом песке, что хрустит под ногами, как корка…

В 2002 году Влад переехал в Иерусалим, где его ожидало то же, что и в Ташкенте, пограничное существование в пространстве соседствующих культур и языков.
И тот же незарастающий разлом между своим и чужим.
После репатриации поэт не покинул литературную орбиту Ташкента и вплоть до конца 2000-х активно участвовал в ташкентских литературных проектах.
Он успел проявить себя не только как автор ярких стихов, но и как оригинальный эссеист и переводчик. Его великолепное эссе об «Ильхоме», безусловно, украсило подарочное издание, приуроченное к двадцатипятилетию театра. Об «Ильхоме» писали многие, но ни один журналист и критик не признался в любви к нему так, как это сделал Соколовский.
Если профессиональный литератор не нащупал зерно завязывающегося в подсознании стихотворения, у него может родиться милая, ни к чему не обязывающая безделушка. Но талантливый неофит не может позволить себе «выехать» на мастерстве: он вынужден писать лишь тогда, когда пишется. Вероятно, к лучшему, что Влад Соколовский так и не стал профессиональным поэтом в полном смысле слова. Именно этот его благородный непрофессионализм, свобода от окололитературных игр и салонного цинизма «тусовки» помогли ему сохранить чистоту дара, оставить после себя ряд блестящих текстов, где его дыхание попадает в размер разбегающейся перед ним речи.
И наверное, не столь уж сурова к поэту судьба, если написанное им переживает его короткий век.

Иерусалимский журнал №40, 2011
Влад Соколовский
В ЭТОЙ РОВНОЙ ПУСТЫНЕ

МАРТОВСКИЙ СПЛИН
Мой ангел смерти, вписанный в трамвай,
Сложил крыла под заднее сиденье
И прикорнул на ситцевом плече
Своей очаровательной соседки.
Он, словно птица в бело-синей клетке,
Сидит на жёрдочке пластмассового стула –
Живое воплощенье караула,
Вместившего в себя и ад, и рай.
Весь город сдался мартовским дождям,
Залиты улицы, и чавкают штиблеты
В грязи коричневой с асфальтом пополам,
И девушка в колготках Golden Lady
Несётся вдаль в своем кабриолете.
 
АСТРОНОМИЧЕСКАЯ ЛИРИЧЕСКАЯ
Принципы стихосложения оставляют следы на бумаге.
Но не видеть мне звёзд озарения, как увидел их Тихо Браге.
«Тихо, браги, – скажу, – мне налейте за Джордано Бруно,
что мазан елеем,
Потому что костры уже вьются и над Джорджией, и над Брунеем». 
Уже где-то сопит соперник, разводя втихаря спиртягу,
Потому что он, как Коперник, ощущает к напиткам тягу. 
Ну а мы споём по-английски нашу старую добрую «Аббу»
И увижу тебя я так близко, как не виделся Сириус Хабблу. 
Космонавты большого полета, хоть не Армстронги и не Гречки,
Только тоже летать охота, и начнём танцевать от печки. 
И начнём кружиться, как звёзды, по эклиптикам и орбитам.
Астрономы любви. Как всё просто – от надиров снова к зенитам.
Ну не вечер – урок астрономии.
Никаких последствий для жизни –
Центробежность и центростремительность
смертный бой ведут в организме.
Только утром с большого похмелья
погляжусь я в карманное зеркальце –
И воскликнется галилеево: «Почему же вокруг всё вертится?»

ИЗ «КАРАКАЛПАКСКОГО ЦИКЛА»
4.
Султану Текишу
В этой ровной пустыне шириною на тысячу лет,
В чёрно-белом песке, что хрустит под ногами, как корка,
Вплоть до самого неба стоит твой кривой минарет.
Рядом твой мавзолей с голубою лазурью – хрустальная горка.
В эту странную землю захочешь – и не попадёшь.
Здесь дорогу песок занесёт, а на самой границе –
Некто в синем мундире под лозунгом «Врёшь – не пройдёшь!»,
И ведь выше его только вечно свободные птицы.
Я лежу на спине, отменив восемь с лишним веков.
Облака всё текут, и к Востоку торопится Запад.
Минарет их впитает, кирпич его из облаков,
На солёном песке я украдкой пишу слово пахад1.
Это страх перед будущим прошлым, которого, в сущности, нет,
Это ад одиночества имени Акутагавы.
Это мой ежедневный закат без надежд на рассвет,
Ощущенье себя бесконечно безумным, влюблённым и старым.
Я – твой город, Текиш. Ты отстроил меня у земли.
Я – плотина из глины и досок, что рушат монголы.
Я – река, я сношу этот город, и бьются в осевшей пыли
Сотни тысяч любовей, миллионы сердец безглагольных.
Что осталось, Текиш? Что останется после меня?
Да и нужно ли снова и снова гадать и не ведать значенья?
Надо жизнию смерть попирать, и ещё до скончания дня
Я любовь оживлю. И, наверно, начнётся Спасение.

5.
Вновь ухожу из обжитого мира
В песок, буран, заносы и пургу.
Прощай, моя уютная квартира.
Я оставаться больше не могу.
Оставлю дома груз воспоминаний,
Скарб, нажитый таким большим трудом.
Рука болит от многих расставаний,
Мала планета, но далёк Твой дом.
Мой брат Харон, свези меня туда,
Где есть автобус в сторону Нукуса.
Трут задницу газетою «Постда»
Там два вполне оформленных шулбуса2.
Когда же Цербер в список занесёт
Прописку, пол и прочие приметы,
Автобус по пустыне поползёт
По берегам великой Аму-Леты.
Остатки хорезмийских крепостей
Меня не остановят в том походе.
Для них готова куча новостей
О том, что я уже почти свободен
От мыслей, от историй, от чудес,
От невообразимых карнавалов,
Поскольку пусто без Тебя окрест
И мира без Тебя мне мало, мало.
В Куня-Ургенче заберусь на минарет,
Хотя попасть туда и невозможно.
С него увижу твой остывший след
И полечу к нему неосторожно.
Судьба, ату, ищи тот след, вперёд!
Ведь твой хозяин глуп и слеп, безумец.
Земля и небо водят хоровод.
Пусты кафе и тротуары улиц.
Оставь, Судьба, не надо, не ищи.
Наш мир так мал. А встреча нереальна.
Тебе от дома я отдам ключи.
А сам уйду в песок дождём случайным.

*   *   *
но есть город в горах из двух сотен домов
в нём всего пять мощёных улиц
но зато там в достатке котов и дворов
сверху в реку глядит он сутулясь
там зарю на рассвете петух пропоёт
там черешню клевать будет майна
и жужукнет как муха большой вертолёт
к горизонту взлетев вертикально

МИРАЖ
Я – мещанин тринадцатого класса,
Живу на третьей линии песков,
Где корабли пустыни, сдавши кассу,
Швартуются у саксаула снов.
Закат шальной окровянил округу:
Песок, колодец, глинобитный дом.
Лишь едкий дым костра приветом другу
Взлетает вверх в сознании моём.
Под чёрной тканью скрыв черты лица,
Выходит девушка, чтоб напоить верблюдов.
Темнеет. Диск Луны, и звёзды без конца,
И призрачное звяканье посуды.
Откуда-то кузнечик верещит.
В костре стреляют ветки, и, печален,
По безоконию вдруг ветер загудит.
Посёлок пуст и даже нереален.
Как будто в мире больше нет жилья.
И нет людей, лишь пустота забвенья.
Планета охладевшая, ничья,
Назад отсчитывает все семь дней творенья.
Светает. Пеплом поросли дрова,
И караван-баши зовёт в дорогу.
Уходит за барханы караван.
Вслед машет девушка – пустынный ангел Бога.
С её уходом всё затихнет вновь.
Песок по крыши занесёт посёлок.
Лишь под песком бушует злая кровь,
Предвидя караван – пути осколок.

КОГДА ЕДЕТ КРИШНА (С ИСПАНСКОГО)
Когда в темноте Вселенной
С тобой мы найдём друг друга,
Подумай о том, что будет,
Если ветер подует с юга…
Если ветер подует с юга,
Будут жаркими поцелуи,
Нас охватит пустыня страсти,
И всё медленно и ненасытно…
Но начнётся песчаная буря,
Занесёт нас, закроет, закрутит,
И уже никогда не найдут нас,
Мы исчезнем в песке безвременья,
Если ветер подует с юга…
Когда в темноте Вселенной
Наши ветви сольются в дерево,
Подумай о том, что будет,
Если ветер подует с севера…
Если ветер подует с севера,
То снежинки закружатся в танце,
Нас обнимет сумрак мороза,
И всё медленно и печально…
Но начнутся снежные вихри,
Занесёт нас, закроет, закрутит,
И уже никогда не найдут нас,
Мы исчезнем в буране снега,
Если ветер подует с севера…
Когда в темноте Вселенной
Ничто не станет преградой нам,
Подумай о том, что будет,
Если ветер подует с запада…
Если ветер подует с запада,
Задрожат пожелтевшие листья,
Нас пьянит пряность позднего парка,
И всё медленно и спокойно…
Но начнутся вдруг листопады,
Занесёт нас, закроет, закрутит,
И уже никогда не найдут нас,
Мы исчезнем в листве забвенья,
Если ветер подует с запада…
Когда в темноте Вселенной
Любовь не станет жестока,
Подумай о том, что будет,
Если ветер подует с востока…
Если ветер подует с востока,
Зацветут шиповник и вишня,
Нас напоит их пьяный запах,
И всё медленно и свободно…
Но начнётся цветение тополя,
Занесёт нас, закроет, закрутит,
И уже никогда не найдут нас,
Мы исчезнем в пуху тополином,
Если ветер подует с востока…
Когда в темноте Вселенной
Мы с тобой, может быть, столкнёмся,
Ни о чём, прошу, ты не думай,
Подойди и спроси: «Ты танцуешь?»

Публикация Вадима Муратханова


1 Пахад (иврит) – страх.
2 Шулбусы – в мифах монгольских народов и саяно-алтайских тюрок злые духи, демоны.

3 комментария

  • Ташкентка:

    Жаль.

      [Цитировать]

  • LG:

    Владика помню ещё с Ташкента, как сына наших хороших знакомых — интеллигентной, спокойной, вежливой пары. Общались мы с ним не очень много — всё-таки разные поколения — я даже не знала, что он пишет такие замечательные стихи. Помню его красивым, ярким, остроумным и жизнелюбивым.
    Очень больно, когда уходят молодые. Многократно больнее родителям и родственникам.
    Мои глубочайшие соболезнования родителям и жене Владика.

      [Цитировать]

  • Однокурсник:

    Прошел уже год. Когда узнал об этом — первое — не можеть быть! Буквально за неделю до этого встречался с однокурсницей и, конечно, вспоминали про Влада. Он был нормальным отличником, с которым можно было просто поболтать о чем угодно,со стебом и без. И я даже не знал, что он писал такие замечательные стихи. Последний раз поздравлялись с новым 2010 годом. Он как всегда в делах, загружен, все расписано : «А там (про Тащкент) так – прилетаешь в 6 утра, завтрак тудым сюдым, идешь на экскурсию, приходишь оттуда в 7 вечера. Ужинаешь. Укладываешь туристов (и туристок) спать и едешь к родителям пообщаться хоть часа полтора два пока не скопытишься. Утром к 8 утра в гостиницу и дранг нах самарканд. На обратонм пути и того меньше. Поэтому хрен кого увидишь.»
    А еще семья,университет,бытовые проблемы и постоянные мысли как все это уместить во времени и пространстве.
    Жизнь на износ. В очередной раз подтвердилось — талантливые люди,не жалеющие себя и проживающие в бурлящем потоке, свершающие пугающе-огромное количество дел в ужасно сжатые сроки, уходят рано.
    Жаль.

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.