Норберт из «Племени Рогатое серце». Продолжение Tашкентцы История

Источник http://jennyferd.livejournal.com/2169850.html     Начало. Окончание

 

Автор — Игнатий ШЕНФЕЛЬД.

С первого же дня войны Норберта призвали в Красную армию, хотя он не был советским гражданином и с армией никогда ничего общего не имел. На призывном пункте он застал много других львовских художников. Их обмундировали и прикрепили к какому-то агитпропу при политуправлении армии, где они должны были заняться наглядной агитацией — писать плакаты и транспаранты, чтобы взбодрить красноармейцев, совершенно сбитых с толку неожиданным поворотом событий: в течение одной ночи Германия из союзника превратилась в агрессора!

Постоянно отступая под артиллерийским обстрелом и бомбардировками с воздуха, эшелон с художественной мастерской на колёсах катился неудержимо на Восток. А он, Норберт, всё писал и писал мрачную бабу с мужским лицом, которая, тыкая в зрителя могучим пальцем, должна была изображать Родину-мать, призывающую всех на свою защиту. Иногда подбрасывали ему для переделки громадные щиты — остатки»освободительной» кампании против Польши 1939 года. Бравый конармеец в будёновке на голове нанизывал на пику двух дядьков с тонкими ручками и ножками. На одном был кунтуш и конфедератка с плюмажем, на втором — шаровары, вышитая сорочка и папаха со свисающим шлыком. Оба спесиво размахивали саблями. Подпись вещала: «Помнят псы-атаманы, помнят польские паны конармейские наши клинки!» Задача была несложной: шляхтича и гайдамака надо было перемазать в корчившихся гитлеровцев, а новая подпись уверяла: «Наше дело правое, враг будет разбит!»

Но призывы не действовали, и на южном фронте Красная армия всё время отступала. В Киеве внезапно отставили от военной службы всех поляков как не внушающих доверия, и направили их в трудбатальон в глубокий тыл. Норберт получил железнодорожный литер, сухой паёк на неделю, и велели ему добираться до какого-то посёлка за Уралом, где он сможет исправиться на лесоповале или строительстве дорого.

Норберт излагал всё это с трудом, но не без оттенка свойственной ему иронии. Я слушал и вдруг спохватился: он, ведь, наверное, умирает с голода! Я вскочил, извинился и пообещал скоро вернуться. Пересёк площадь, за вокзалом нашёл базарчик, где узбечки за большие деньги продавали съестное. С кружкой мацони и лепёшкой в руках я пробрался среди ног лежащих на площади и донёс всё в целости до Норберта.

Окостеневшими пальцами отщипывал он, не торопясь, куски плохо выпеченного теста и так же медленно подносил их к спёкшимся губам, но своего рассказа не прекращал.

Из прифронтового впавшего в панику Киева нелегко было выбраться. Ему посчастливилось найти место на барже для эвакуированных и добраться по Днепру до Кременчуга. Здесь началась одиссея в товарных вагонах и полувагонах с углём. Настоящием бедствием были случайные попутчики. Под Харьковым украли у него захваченный из дома несессер и ящик с кистями и красками. В Сызрани он выпрыгнул из теплушки, чтобы набрать кипятку, а поезд внезапно тронулся, увозя его мешок с запасным бельём и шинель, подогнанную по фигуре. Трагизм положения усугублялся тем, что по-русски Норберт знал только несколько самых простых слов, и каждый раз, когда он обращался за помощью к военным комендантам на станциях, его задерживали.

Он не понимал, чем он был так грозен? Но как только он являлся в комендатуру, полураздетый, грязный и измученный, коменданты тут же принимали его за немецкого диверсанта или шпиона. Он пытался говорить с ними по-польски, вставляя известные ему русские слова: «товарищ», «хлеб», «вагон». Но эти здоровенные парни смотрели на заморыша с ужасом, расстёгивали кобуру пистолета и вызывали кого-нибудь, говорившего по-немецки. И стоило Норберту ответить на нелепый и исковерканный вопрос горе-переводчика, как коменданты убеждались, что революционная бдительность их не подвела, тут же отводили его в кутузку и начинали звонить по инстанциям о поимке ловкого шпиона. Через несколько дней, проведённых в клоповниках, истинное положение вещей, хоть и с трудом, выяснялось. Проверяли его литер для бесплатного проезда и даже иногда выписывали продовольственный паёк. А один младший лейтенант, которому он сделал карандашный портрет, подарил завалявшуюся шинель. Она, правда, была велика, но в вагоне на неё можно было лечь и ею же ещё и укрыться. Норберт считал, что ему повезло: в прифронтовой зоне он сам видел, как на станциях подозрительных без лишних вопросов ставили под водокачку и расстреливали.

Таким образом Норберт продвигался на Восток, но с попутчиками дело у него всё ухудшалось. Его шпыняли, били, отнимали последнее: гимнастёрку, брюки, сапоги, бросая взамен тряпьё.

В Куйбышеве он впервые за весь путь услышал польскую речь. Это были освобождённые из лагерей соотечественники. Они выглядели не намного лучше его. Норберт, лишённый информации, так как русских газет не читал, а трескотню громкоговорителей не понимал, только теперь узнал, что подписан советско-польский договор и объявлена амнистия для поляков. У лагерников была цель: добраться до Узбекистана, где должна организовываться польская армия. Они держались вместе и, хотя и обессиленные, умели защититься от налётчиков. Норберт присоединился к ним, и их находчивость не одни раз раз его спасала.

За Оренбургом эшелоны потащились черепашьим темпом и всё время съезжали на запасные пути, уступая дорогу поездам, идущим на фронт. На некоторых разъездах стоянки затягивались на несколько дней. Ещё хуже стало, когда пошли казахские степи и пустыня Кызыл-Кум. Пересаживались из одного эшелона в другой, несколько часов езды, и опять бесконечное ожидание на каких-то словно вымерших полустанках, где нельзя было достать ни куска хлеба. При пересадке возникали драки, чтобы попасть в ваген, потом за место на полу…

Я недоверчиво взглянул на его маленькие руки и хрупкие пальцы, которые могли справиться только с карандашом и кистью, но кровоподтёки и синяки свидетельствовали, что он давал отпор.

После нескольких недель мытарств кончились степи и пустыни. Они достигли Ташкента. И здесь у него уже не хватило сил пойти с ребятами в город, в Делегатуру, чтобы выяснить положение и просить о помощи. Он остался ждать их на вокзале

Я рассказал ему вкратце, как удалось мне вырваться из Львова и довольно быстро добраться до Ташкента. Я не сказал ни слова о своём положении. ибо по сравнению с ним был счастливчиком.

Не знаю, дошли ли до него мои слова — его состояние на глазах ухудшалось. Измученный непривычным для него многословием, он уронил бессильно голову и как бы вздремнул. Пылающее лицо и свистящее дыхание говорили о повышенной температуре. Это было, несомненно, начало сыпного тифа. Он нуждался в немедленной помощи: надо было произвести дезинсекцию, вымыть его и положить в кровать. Но как? Все больницы переполнены, а жители города уже так свыклись с человеческим горем на каждом шагу, что обращаться к ним было бесполезно.

Мне некуда было его забрать. Если бы я даже взял его на руки, перенёс через город и, дождавшись ночи, привёл в ночлёжку, хозяйка не впустила бы нас.

Норберт что-то тихо бормотал, начиная уже бредить, а я, потупив голову, сидел рядом, убитый своей беспомощностью, и ничего не мог придумать. Я перебирал в памяти всех немногочисленных знакомых в городе и наконец остановился на одном. Это был ничтожный, но всё-таки шанс.

В период моей бродячей жизни в Ташкенте для меня всегда было проблемой, где провести вечер перед тем, как можно будет отправиться в ночлежку. Мало было в городе кинотеатров, да и шли там плохие картины, рестораны и кафе давно уже позакрывались, за исключением одного, при гостинице «Националь», куда я заходил, когда это бывало мне по карману — благо, вид моего костюма ещё не вызывал возражений швейцара. Впрочем, он меня помнил с тех пор, когда я там останавливался в августе. Сходилась в ресторане весьма разношерстная публика. Постоянные посетители — эвакуированная театральная элита из Москвы и Ленинграда, бывшие высокие сановники, политические эмигранты из Западной Европы, крупные дельцы, журналисты, московские супербляди — создавали атмосферу, напоминающую точь-в-точь известную по литературе обстановку ресторанов Одессы, Новороссийска и портовых городов Крыма начала 20-х годов, когда сидевшие на чемоданах осколки старого мира выжидали или победы белых в гражданской войне, или места в каюте парохода, отправлящегося в Константинополь, а пока спекулировали всем, чем только можно было.

Я занимал какое попало свободное место в неизменно переполненном зале и заказывал единственное блюдо в меню — порцию камчатских крабов, неисчерпаемый запас которых лежал с давних пор на складах ресторана, ибо ташкентцы пренебрегали этим деликатесом. Времени было у меня много, я неторопливо лакомился крабами, запивая скверным пивом, завязывая необычные кабацкие знакомства с соседями за столиком и выслушивая головокружительные предложения.

Выдающийся в местном цирке известны борец Ян Цыган жаловался на слабый подбор состава участников турнира из-за нехватки мужчин. С досадой рассказывап, как вызвался добровольцем молотобоец из пригорода, силач, который вышел на ковер в валенках. При первом же приёме «тур де бра» валенки полетели на галёрку и, конечно, никто их и не подумал вернуть. Ущерб пришлось возместить.

— Ух, и мелкий народ пошёл ныне, говорю вам, — вздохнул Ян и с нескрываемым удивлением — а почему не в армии? — ощупав мою шею, плечи и бицепсы, спросил, не хочу ли я принять участие в турнире.

Я остолбенел и промямлил в ответ, что плохо вижу и не расстаюсь с очками, но мой собеседник сразу же нашёл — ведь я могу выступать, как «Чёрная маска». Тогда я несмело обратил внимание чемпиона на мой рост. Он парировал напоминанием о выдающемся борце поляке Збышке Цыганевиче, который был на голову ниже меня. Мне пришлось прибегнуть к последнему аргументу: как никак, а я всё-таки интеллигент, иногда и стишок сочиню, так что не подобает мне давать себя избивать. Тогда заслуженный мастер спорта применил психологический приём «тур де тет» и положил меня на обе лопатки ссылкой на авторитет поэта Ильи Сельвинского, который не чурался выступать на ковре, и то, что он, Ян Цыган, гордится тем, что боролся с ним на турнире в Таганроге. Я не доел крабов и бежал…

Зина, эффектная блондинка, имевшая в Москве широкий круг знакомых мужчин, призналась мне, что у неё уже были неприятности с милицией из-за слабости к иностранцам. Однако введенная в заблуждение моим псевдокапиталистическим видом, она выразила готовность уделить мне две-три ночи в неделю за твёрдую валюту или что-либо из драгоценностей. Её многообещающий шепоток прекратился лишь тогда, когда я достал кисет с махоркой и клочок газеты и начал крутить козью ножку…

Абраше Калинскому из Ломжи пришла в голову гениальная идея, как побыстрее сколотить капитал. Простодушных людей втягивал он в какие-то мошеннические сделки и, обобрав до нитки, передавал в руки чекистов как иностранных шпионов. Ко мне он почувствовал расположение и не переоценил моих финансовых возможностей. Он подсаживался и, благожелательно улыбаясь, предлагал «как свой своему» покупку небольшой партии золота по сходной цене или — за небольшую мзду — тайный переход через персидскую границу.

Зная уже тогда, что такое «сексот», я отговаривался безденежьем и не давал себя провоцировать. Это мне, впрочем, не помогло, так как через некое время Калинский совсем бескорыстно определил меня на многие годы в Архипелаг ГУЛАГ…

Самым симпатичным оказался средних лет мужчина, который представился как заведующий отделом Окна ТАСС, изготовлявшего пропагандистские плакаты с сатирическими стишками. Я купил его намёком на возобновление традиций Окон РОСТа, и этот товарищ Иосиф Игин, известный как карикатурист и шаржевик, поставил мне водку и даже готов был устроить на работу, если бы я умел рисовать. С тех пор мы поддерживали знакомство и обменивались на ходу улыбками.

Теперь я вспомнил этого товарища Игина, вернее Иосифа Гинзбурга, как я потом узнал, и решил к нему обратиться. Надо было его разыскать и убедить спасти Норберта.

Я вскочил и дотронулся до плеча Норберта. Он, казалось, потерял сознание, но потом поднял глаза и ждал, что я скажу. А я прокричал — мне почему-то казалось, что он плохо слышит, — чтобы он не двигался с места, пока я не организую ему помощь. Не знаю, сколько времени понадобится, но я обязательно вернусь. Так что держись, Норберт! Всё будет в порядке! На углу я обернулся и помахал ему рукой.

окончание следует

1 комментарий

  • Урюк:

    Хорошо раскрыта технология репрессий: «Абраша Калинский из Ломжи совсем бескорыстно определил меня на многие годы в Архипелаг ГУЛАГ…» 

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.