Яков Кумок. Михоэлс Tашкентцы История

Прислала Людмила Грин.

Журнал «Звезда Востока» №3 1967г.

Яков КУМОК

Михоэлс

Рассказ

Толпа на площади

По врожденной ли, а скорее всего по возникшей
склонности — с детства я жаден к толпе. Помню, как на открытых платформах — в
кружок, детей в середку — держали люди гуртовое спасительное тепло. Зиму сорок
первого—сорок второго перемогли мы на хуторе в саратовской степи. Летом и там
появились войска, заерзали прожекторы, высвечивая плошки на угольно-чернильных
облаках. И мы подались на загадочный юго-восток.

Эвакуация, скрежещущая пересыпь просмоленных
шпал… Годов мне было — девять, кажется, ткни память — всплывет родная улица,
лестница на второй этаж, киска Вита, которой, прибегая из бомбового убежища,
наливал молока… Нет! Оскальзывается память, упрямо отсчет начинает с рокового
воскресного утра. Так, думается, и все человечество — как ни вертись, безмерное
прошлое свое делит на до войны и после. И странно, что уже повзрослело
поколение, не знающее этой секущей даты. Да, верно, знает. Не может иначе. Хоть
в предпамяти где-нибудь, но знает.

Так вот. Три было площади в Ташкенте, где
постоянно жила толпа: Привокзальная, базар в Старом городе и Тезикова дача. На
первую приходить я страшился. Недавно еще сами мы бедовали на ней две недели,
пока мама искала работу и дешевое жилье, желательно с дощатым, а не глиняным
полом. На ночь одеяла раскатывали прямо в пыль. Площадь превращалась в
ночлежку. Воцарялись созвездия, незнакомые и спокойные. А на земле покоя не
было. Стонали на путях «кукушки», «хруп, хруп» — били платформу солдатские
подковы, а между спящими все кто-то ходил, кто-то кого-то искал. «Вы не из
Киева?.. А я подумал, из Киева».
«Воры!?» — поминутно вскакивала мама. И все же
не устерегла: сперли у нас подушку. Какая там ценность по нынешним временам, а
сколько слез было. Мы с сестрой постоянно хотели спать. Однажды я упал и уснул
на мостовой, и добрые люди снесли меня к нашим узлам. Узлы эти мы весь день
перетаскивали с места на место, прячась от солнца, и впоследствии, попадая на
площадь, я невольно принимался отгадывать: на этом месте ночевали… и этот ли
камешек мне в бок давил… И без особой надобности я к вокзалу не приближался.
Старый город был от нас далеко, зато на Тезиковке я, в сущности, безнадзорный,
отводил душу.

Катта бозори
Дачи-то никакой не было, как и ее владельца,
купца Тезикова. Это все было когда-то. А потом на ее месте расцвела, наверное,
без санкции горсовета, знаменитая на весь Туркестан толкучка. О, какое обильное
разнообразие лиц, говоров, жестов и товаров. Приобрести здесь можно было
буквально все: от польской конфедератки до университетского диплома. Партию
маргиланского шелка— пожалуйста, дагестанские кинжалы, хлебные карточки,
американское исподнее и консервы… Да что перечислять, пустое дело. Умолчу я и
о дымчатых бутылях с самогоном и о приветливых женских взглядах.

Катта бозори — большой базар — собирался по
средам и воскресеньям. Придешь спозаранок, но уже формируется колонна метров за
двести от входа, на улице Першина. Став в нее, необходимо было набрать побольше
воздуху в грудь и шевелиться как можно меньше, чтобы выжить. Всех несло само
собой. Лишь у самых ворот приходилось поработать локтями, выбирая направление:
правая ветвь людского потока катилась к шумной речке Салару, на скотный двор.
Там пахло мочой и жмыхом, лежали верблюды и рядом — велосипедные седла,
спидометры, тележные колеса, подшипники, хлопали хвостами коровы и гонялись
друг за дружкой ишаки.

Океан же, в который впадало второе — основное
русло, лежал прямо… то есть не лежал, конечно, а волновался, рокотал,
хлестал, бушевал — с шести утра до шести вечера. В него я погружался ежедневно.
Во-первых, здесь можно было заработать честным
трудом, если удавалось незаметно вынести из дома ведро. «Есть ха-а-лодная вода,
лучше пива и вина». За кружку давали копейку-две.

Во-вторых, меня уже знали. Старик Борисов,
например, торговавший скобяной мелочью, завидев меня, наклонялся к своей
соседке.

— У этого мальчика часто бывают такие
печальные глаза… — И отваливал мне горбушку с салом или горсть кураги. Старик
носил шикарную бороду, надвое расчесанную, и я подозревал, не сам ли он купец
Тезиков,скрывающийся от возмездия запрошлое богатство?

А в-третьих, тянуло меня сюда и потому еще,
что полюбил я примечать за разными людьми…

Этот человек
Он приезжал! На двуколке, сам правил!
Представьте мою зависть. Обычно в полдень. И час-полтора толкался среди
торгующихся, редко приценивался и еще реже покупал, да и то безделушку
какую-нибудь: насвайницу или расписное узбекское блюдо. У него их много,
наверное, накопилось.
Лужайки он проходил упружистым бесцеремонным
шагом. На нем желтые ботинки, кепи шестиклинка.
Примечательная у него была нижняя губа. Она
покрывала верхнюю и дьявольской обладала выразительностью. Стоило ему чуть
изменить ее форму, все лицо менялось, становилось то задиристо- высокомерным,
то угрюмым, то задумчивым.

Некоторые интересы у нас с ним совпадали:
слушать песни слепых или Сеньки-скомороха похабные частушки. «Юх! Юх! Взяла
Машка двух!» Похрюкивает Сенька, повизгивает, приплясывает, непристойно
почесывается — и вдруг жахнет затравленно-просительным взглядом по зрителям.
«Давай про белу лошадь!» кричат… В один прекрасный день Сеньку увели, и по
базару прошмыгнул слух, что в нем изобличили немецкого шпиона.

Ах, Тезиковка, вече безродное, слезы голодные,
сухие подсчеты и драки инвалидов… Признаться, в этом мире, деловом и шумном,
где одни скорбно цеплялись своею ветошью за жизнь, а другие — ею же — от жизни
укрывались, — не очень приятно было видеть праздного наблюдателя. Поэтому я
даже обрадовался, когда карточный шулер Гударь, расположившийся на паласике под
древним карагачом, втянул его в игру. Сообщников Гударя я давно приметил! То
были: рыхлый громадный мужчина с костылем, похожий на Сильвера из «Острова
сокровищ», и невзрачная женщина с неизменной кошелкой. «Обчистят губастого»,—
решил я. Первоначальные ставки по четвертаку (25 рублей) он, и верно, проиграл,
но потом вот что произошло.
Уже вывернуты были карманы двух наивных
колхозников, заклад взвинчен до шестисот рублей (сообщники на это мастера
были), и людей кругом много собралось, когда губастый быстро нагнулся, поставил
на крайнюю справа карту, перевернул ее — туз! — выдернул деньги из пальцев
побледневшего Гударя, выпрямился, поморгал равнодушно-виновато. Я обмер.
Сильвер почуял неладное. Выпучив сивушные белки, он ткнул счастливца в шею
большим пальцем и просипел, — а от сипа его леденел даже единственный на базаре
милиционер:
— Гей, лысый!..
— А?

— Пшел!.. Перемать…

Лысый обвел собравшихся крайне изумленным
взором.

— Вы послушайте… Где же правда? Ведь я же
знаю еще много других способов! Дай карты! — Он решительно и отчаянно присел
рядом с Гударем. — Ты сбрасываешь туза вот этими пальцами. Так? Но можно еще и
вот так… Рраз! Где туз? Ага… А теперь смотри… Рраз! В середке!
Хе-хе-хе…— он тоненько рассмеялся.— Но лучше такой способ. Раскрываю
веером… Внимательней…
Вдруг он швырнул карты и стал медленно и
тяжело подниматься, и смотреть на медленное и тяжелое вставание его было
трудно. Вот лицо его: нижняя губа вспухла от усталости и презрения.

— Мерзавцы! — коротко пояснил он — Что с ними
сделаешь?.. Товарищи, кто проиграл? Возьмите ваши деньги. Вы, кажется? И вы. Вы
тоже, гражданин? Что-то я вас не помню. Ну, все равно.

И он зашагал к своей двуколке.
Театральная маска

 

Зима синяя, солнечная, по утрам морозец
прибивал пыль и приарычную траву.

Мама часто водила нас в театры, особенно в
ГОСЕТ (Государственный еврейский театр). Он тоже отбывал эвакуацию в Ташкенте.
Мне повезло: я видел спектакль во время землетрясения — да, тот самый, о
котором сейчас критики вспоминают всякий раз, когда им нужен пример актерского
самозабвения.

Мама надевала крепдешиновое платье — одно,
оставшееся с мирного времени, густо пудрила исхудалые щеки, брала сестрину
детскую сумочку.

 

Детство для нас, когда мы вырастаем, полно
загадок. Почему мама водила нас часто в театр? И цены были не по зубам, и до
войны она вообще предпочитала кино. До войны они с отцом часто разговаривали,
спорили об этом,— о кино, о театре и о ГОСЕТе, и, наверное, в память об этих
разговорах, казня себя за то, что не соглашалась тогда с отцом, она и покупала
теперь билеты, выбиваясь из скуднейшего бюджета. То было незадолго до страшного
извещения, и предчувствием его, и иссушающим внутренним заслоном от предчувствия
надеждой, что минует ее самое страшное, и была заполнена каждая минута длинных
маминых суток. За всю войну она и не заснула, по-моему, ни разу.

 

Потом черед пришел и крепдешиновому платью
отправиться на Тезиковку. Я наткнулся на маму у овощного ряда. Сроду там платья
не продавали. А может быть, она надеялась, что покупатель не найдется. Мне
следовало быть в школе, но я подошел к ней. Она будто и не удивилась, и ей,
кажется, стало легче отдать платье.

 

Но в тот вечер она была еще в своем
крепдешине. После антракта, когда на сцену вышли Лир и шут, произошел первый
толчок. Запахло пылью. В рядах пронеслось замешательство. Ближние к выходу
вскочили, взвихрилась давка. И тут начался гул. Не с улицы, не из-под земли —
ниоткуда, из вселенной. Зазвенела люстра. Мама схватила наши головы и прижала к
своим коленям.

И одному только королю Лиру вольготней стало
среди хаоса как естественного продолжения его боли, как подтверждения его права
на боль. «Греми во всю! Сверкай огонь!» Сподвижники актера утверждают в своих
мемуарах, что он и не заметил землетрясения.

 

Перепуганные зрители вернулись в свои кресла.

У меня потекла кровь из носа. Я рос
слабеньким, душили меня разные болезни — и малярия, и скарлатина. Острее других
мальчишек грезил я стать сильным. А тут мне открылась иная сила и надолго
определила мое поведение и душевные цели. Впрочем, может быть, это сейчас,
пытаясь объяснить себя, я отношу отправной пункт к тому вечеру, а тогда я
почувствовал что-то совсем другое. Или вовсе ничего не почувствовал. Детство полно
загадок.

И вечное струится время…

 

Вот что, мнится мне, я тогда почувствовал,
осознал.

Мы ведь других людей понимаем в меру понимания
себя.

Меня не очень тревожили злоключения короля, да
и плохо я понимал происходящее на сцене. Мало того, я не уверенно знал язык и
мысленно, как мог, переводил реплики на русский. Может, так и все? Значит, не
смысл текста заставил людей забыть страх? Просто, артист свою боль передавал с
такой силой, что люди забыли страх. Значит, есть такая власть над людьми, такая
сила, что способна заставить людей забыть необоримый страх. И можно, овладев
этой силой, властвовать над людьми, если только узнать, из чего она состоит. А
если употребить эту силу на добро, а нам всегда кажется, что до нас никто
по-настоящему усердно добром не занимался, то можно заставить людей — ого! —
громадные дела делать, войну остановить, например, отца вернуть.

Ну, я очень нескладно объясняю, но с этих пор
начались мои поиски невидимой, нефизической силы. Бог мой, что я только ни
перепробовал!

Гипноз и телепатию, само собой разумеется, и
даже черную магию. Книжки какие-то трухлявые читал, в зрачок собеседника
вперялся, мысленно повелевая ему замолчать, — а он не замолкал и продолжал
плести еще более скучную чушь. В шестнадцать лет, сказавшись сиротой, я пристал
к цирку и три месяца болтался на выучке у факира, да только никак не мог
усвоить, в какой очередности впихивать в подкладку его цилиндрика китайские
фонарики, шелковый стяг и голубя — и был удален.

Все же я закончил школу. К выпускному вечеру
подготовил чтение стихов. Путь к чудодейственной силе, мерцалось теперь мне,
лежит через искусство, недаром единственный знакомый мне человек, владевший ею,
был актером. Да, чуть не забыл, к этому времени уже слились воедино в моей
голове и тот человек на базаре и великий еврейский актер — мне попалась его
фотография, я ахнул: он!

Сколько раз, бывало, воображал себя один на
один с залом. Зал уже тронут моим чтением, и тогда ему, проникнутому моей
силой, говорю я, не знаю еще сам, какие, но необходимейшие человечеству слова.

 

Ну, выступил я на вечере, заработал
аплодисменты и похвалу учителя литературы. «У вас, знаете, прорезается
темперамент, и при должном усердии и работе над собой…» и так далее.
Темперамент… Слово найдено. И это все, что он понял во мне, и этим словом он
называет клокотание моей души, которое должно было вызвать ответное клокотание
в душах слушателей; значит, он не взволнован, значит, есть и другие
невзволнованные, но эта сила ведь должна волновать всех, проникать или уж лучше
вовсе никого не трогать… Я был усердный и темпераментный, черти бы всё это
побрали!

 

И неожиданно для многих я подал документы не в
театральный, а в электротехнический. Мне было все равно, но я вспомнил, что
люблю ремонтировать плитки и счетчики и по физике всегда имел пятёрки.

Я стал инженером, работаю на обувной фабрике и
прекрасно обхожусь.

Добро… что ж, добро… Сеять добро… Да,
может, зло только уравновешивает это самое добро на коромысле, с которым на
плечах шаркает человечество по проволоке истории.

Простите мне цирковое сравнение.

 

Так я думаю, когда мне весело.

А когда мне грустно, одиноко, когда кажется,
что кто-то слишком уж бойко макает кисть в ведро со злом и кропает, кропает, и,
обожженные капельками зла, люди мечутся с застывшими глазами, готовые вновь
вцепиться друг в друга и призывать друг на друга огонь… тогда я включаю
магнитную запись воспоминаний, путешествую вспять, в свое прошлое… Мелькают
лица и города. Вот нужный кадр, стоп… Я регулирую резкость и, всматриваясь на
экране в губастое, уродливое, вдохновенное лицо, молю, призываю, шепчу:

 

— Играй, Михоэлс!

 

 

2 комментария

  • Татьяна:

    Просто слов нет… Сколько же я слышала, сколько же мне рассказывала мама, и как больно читать все это.
    Я горько усмехаюсь при мысли о том, что сделали с этим человеком. С этими людьми…

      [Цитировать]

  • Прекрасный рассказ!
    Я хорошо познакомился с Тезиковкой году в 54-м и позже, прожил недалеко оттуда 10 лет. И в 50-е годы она еще мало отличалась от первой половины 40-х, военных, описанных автором. В середине 50-х рядом построили новую баню, и мы с пацанами из нашего класса туда ходили. До этого нашей была Мариинская (или в народе — Мариновская) баня около Госпиталки на Полторацкой (б.Мариинской) улице.
    А потом — 94-й, ликвидация хозяйства, распродажа вещей перед отъездом в Израиль… Мало-Бешагачская (Стародубцева), Железнодорожная, собственно, базар, и прилегающие маленькие улочки, почти от Ш. Руставели до аэропорта — все сплошной вещевой рынок. Все продают. Почти никто не покупает. Таково последнее воспоминание об этом месте.

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.