Военные заботы История

Прислала Е. Морозова. Татищев А.А. Земли и люди: В гуще переселенческого движения (1906-1921). — М.: Русский путь, 2001.

Поздней осенью 1915 года мне пришлось столкнуться с новой отраслью деятельности: Мартсон назначил меня своим помощником по должности главного уполномоченного по устройству беженцев.
Начавшееся еще весной отступление наших армий приняло быстро катастрофические размеры; за очищением Галиции последовал откат наших войск и на других участках фронта. Недостаток снарядов, а временами почти полное отсутствие их не давали возможности задержать наступающего противника. В результате мы очистили всю Польшу и значительную часть западнорусских уездов. При этом, стремясь затруднить противнику освоение захватываемого им пространства, наши военные власти не только поощряли отход перед лицом неприятеля местных мирных жителей, но часто даже принуждали их к такому отходу, зажигая затем брошенные теми дома и строения. Политика эта была, несомненно, ошибочной. Она избавляла наших врагов от необходимости кормить ненужное им в военном смысле население, надолго загромоздило нашу железнодорожную сеть вагонами с десятками, если не сотнями тысяч разоренных семейств и создала в глубине России очаги незанятого люда, способствующие росту общего недовольства и брожения.


Думаю, что самой возможности появления беженства в таких масштабах никто в начале войны не допускал. Естественно, что не было разработано никакого плана их размещения внутри страны. По рассказам, первую часть пути большинство беженских волн шло на подводах и лишь постепенно грузилось в поезда — в товарные вагоны и на открытые платформы, которые их повезли в восточном направлении: за Волгу, за Урал. О движении этом мы в Ташкенте ничего не знали (газеты избегали об этом печатать), пока в один прекрасный день генерал-губернатор не был извещен, что на линию железной дороги Оренбург—Ташкент направлено столько-то беженских поездов с населением, думаю, около 50 ООО, которые и начнут прибывать со следующего дня. Штабом округа был быстро составлен приблизительный план рас-пределения прибывающих по областям и по главнейшим железнодорожным станциям высадки. Первое время разместить их предполагалось главным образом в казармах и в лагерных бараках, оставшихся после ушедших на войну частей Туркестанского военного округа. Ближайшую заботу о прибывших Мартсон поручил в областных городах губернаторам, в уездных — уездным начальникам, а на меня возложил объезд всех мест расположения беженцев в крае для ознакомления с принятыми мерами и доклада ему о встретившихся затруднениях.
Наибольшее количество беженцев принял Ташкент, где были громадные поместительные казармы, а во дворах казарм можно было, кроме того, раскинуть большое число палаток. Вопрос продовольствия разрешили довольно просто, но что было ужасным, это моментальное развитие в среде при¬бывших детских эпидемий кори и оспы. Как ни странно, санитарное состояние беженцев в пути было довольно благоприятным. Несмотря на то что стояла глубокая осень и часть пути беженские поезда проследовали уже при заморозках, первый медицинский осмотр не обнаружил должного числа заболеваний, хотя ехали почти все на открытых платформах. Но уже через 3—4 дня количество заболеваний обнаружило резкий скачок. Объяснений два: во-первых, «гнилой» климат ташкентской осени, ее сырость, к которой прибывшие не привыкли; во-вторых, скученность их в казарменных помещениях, где приходилось жить нескольким десяткам семей вместе и дети заражали друг друга, тогда как на платформе помещалось всего две-три семьи. Сказывался и — житейски вполне понятный — страх матерей отпустить ребенка в больницу, отчего они старались прятать их во время медицинского осмотра. Помню, как мы с доктором обходили беженцев во дворе казармы. Беженцы сидели среди своего имущества, рундучков, узлов, мешков и т.п. «А ну-ка, что в этом узле?» — обращался доктор к одной бабе, как-то усиленно запихивающей в сторону большой узел тряпья. «Та ж ничего, одна одежда». — «А ну-ка разверни…» И среди одеял оказался ребенок, у которого большая часть лица была сплошь покрыта оспинными волдырями. К отчаянию матери, его взяли в больницу, без всякой, конечно, надежды вылечить. Случай был безнадежный, думали только об изоляции. Наряду с оспой свирепствовала корь, увы, в казармах хуже, чем среди беженцев, оставшихся на дворе в палатках. Врачи объясняли, что в казармах легче было простудиться из-за сквозняков. Результаты первой недели были ужасающими: суточная смертность колебалась 60—80 детей, достигшая раз даже 100. К счастью — после нескольких дней— цифры начали снижаться: очевидно, уцелевшие дети были исключительно крепкого сложения, и в дальнейшем можно было заняться вопросом о расселении беженцев по сельским местностям и подыскании им заработков.
По поручению Мартсона я проехал потом почти по всем городам и наблюдал везде ту же картину: чем менее скученно были размещены беженцы — тем благоприятнее было санитарное их состояние. В Андижане, например, они помещались в казачьих очень плохих земляных бараках, но небольших по площади — одна или две семьи в бараках — и больных было мало. В больших же центрах, где под беженцев были отведены казармы с их громадными палатами, процент заболеваемости сильно повышался.
Идеалом, нам казалось, было бы разместить их небольшими группами в селах, но в этом отношении приходилось считаться с своеобразным укладом жизни мусульманского населения и в кишлаки к туземцам помещать их было признано небезопасным.
Понемногу надвигалась зима, и мои разъезды уступили место занятиям в канцелярии и светской жизни Ташкента. В октябре вернулась в Ташкент Мама и приняла опять участие в работах «на раненых», которые велись в дамском коми¬тете. Образовалось Отделение военно-промышленного комитета, и особая комиссия его работала при моем управлении, сосредоточившись, кажется, на работе по сбору лекарственных трав: оказывается, мы ввозили до войны из-за границы ряд препаратов, которые свободно могли бы изготовить сами из растений, широко распространенных на Кавказе и в Туркестане. Действовал еще, под моим председательством, Коми¬ет помощи семьям призванных на войну служащих ведомства. Надо, впрочем, сказать, что помогать приходилось исключительно незаконным семьям, так как законные семьи получали и без того довольно крупное пособие от казны, позволявшее жить не хуже, чем в мирное время. Доходило подчас до абсурда, когда в комитет обращались за помощью женщины без детей, утверждавшие, что в момент объявления войны они-де сожительствовали с таким-то, призванным потом на войну. Должен, однако, сказать, что в таких случаях я настаивал и добивался отказа.
Из других явлений, связанных с войной, упомяну о запрещении продажи спиртных напитков. Мера эта была в общем встречена всеобщим приветствием; были, конечно, злоупотребления: в ресторанах давали вино в чайниках, появилась тайная продажа вина, но не подлежит сомнению, что общее потребление спиртных напитков сильно понизилось. Народ в массе своей трезвел, и если бы эти результаты могли быть поддержаны в течение ряда лет, кто знает, каковы бы были дальнейшие судьбы России. Я лично был горячим сторонником этой меры и был вне себя, когда узнал, что полиция обнаружила тайную продажу водки у курьера моего управления. Несмотря на его долгую и в общем исправную службу, я уволил его в тот же день, и эта суровая мера кажется произвела- впечатление.
Была, думаю, середина ноября, когда я неожиданно получил из Петербурга две телеграммы: одна от Чиркина, незадолго перед тем ставшего начальником Переселенческого управления, с предложением занять место его помощника; вторая от Глинки, настаивавшего на принятии мною предложения Чиркина «в интересах дела» и «дружески советовавшего этот шаг в служебном расчете». Так кончалась эта телеграмма.
Предложение это меня очень смутило. Надо сказать, что в смысле чисто иерархическом повышение было далеко не столь бесспорным, как три года перед тем перевод из Владивостока в Ташкент. Обе должности были 5-го класса; материально петербургская была несколько выгоднее: в Ташкенте я получал жалование 5000, добавочных около 1500 и от разъез¬дов оставалось около 1500, итого 8000; в Петербурге жалова¬нье только 4500, но добавочных не менее 6000, то есть в общем более 10 ООО, но, будучи холостяком и имея собственные средства, я этому вопросу придавал мало значения. Дальнейший ход службы представлялся мне тогда ведущим к тому же результату: должности губернатора в Сибири, когда я «не¬сколько постарею»; с этой точки зрения принятие меня в Петербург представляло преимущества: из помощников начальника Переселенческого управления попасть губернатором в Сибирь было бы легче, чем из Ташкента, откуда требовалась бы для этого шага еще хорошая протекция. Наконец, переход в Петербург открывал при известных условиях возможность идти дальше по центральному же ведомству и получить со временем пост директора департамента, должность тяжелую, нервную и не всегда приятную, но иерархически очень завид¬ную и влиятельную: министры давали общее руководство и вели «высокую политику»; технически управляли делами ди¬ректора департаментов.
Но все это были «соображения о будущем»; для «настоя¬щего» же времени принятие предложения Чиркина означало расстаться с Ташкентом, жизнь в котором я искренне полю¬бил и которой очень наслаждался, и сменить положение само-стоятельного руководителя большого дела и начальника круп¬ного учреждения на полузависимую роль помощника в центральном ведомстве, где «решение» вопросов почти никогда не зависит от вас. Петербург же в смысле «друзей и света» мне уже в то время как-то перестал казаться особенно при¬влекательным.
Смутила меня в конечном итоге конечная фраза глинкинской телеграммы: «Дружески советую этот шаг (в) служебном расчете». Зная глинкинскую привязанность ко мне, я решил, что «ему — виднее», и — ответил согласием.
Годом позднее я сильно сожалел о принятом в тот день решении. Как я и ожидал, служба в центральном управлении (несмотря на отличные отношения с Чиркиным и с его ближайшим сотрудником ревизором Владимиром Платоновичем Вощининым) меня «душевно» не захватывала; было «обидно» не чувствовать себя более «хозяином» дела и — что греха таить — не занимать в обществе того положения, которое имел в Ташкенте — положение самого блестящего человека в городе; в Петербурге я оказался просто «молодым человеком, делающим, «говорят», карьеру, но в общем довольно скучноватым и педантично-самодовольным». Думаю, такое я должен был производить в то время впечатление на окружающих.
Но прошло еще два года и я увидел, что предложение Чиркина, весьма возможно, спасло мне жизнь и дальнейшую судьбу. Кто знает, как повернулись бы для меня дела, оставайся я в Ташкенте в момент большевистского переворота. Несколько человек из моих знакомых поплатились тогда жизнью. Во всяком случае, уехать из Ташкента было бы тогда не легко, а оставшись — в моем положении «бывшего человека» остаться в живых было невозможно.
Последние недели прошли в прощальных визитах и встречах. Помню, что стукнули небывалые в Ташкенте морозы: температура падала до —18 градусов и более двух недель держался санный путь и мы с Галкиной катались за город.
Как водится, перед отъездом я снимался вместе со всеми служащими и был устроен прощальный обед, на который собралось, думаю, человек более 50, так как, кроме собственно управленских, в чествовании захотели принять участие и все «автономные» учреждения нашего ведомства, подчеркивая тем свое сочувствие моей «объединяющей без прямого вмешательства» политики, которой я по отношению к ним держался и на почве которой старался вызвать взаимное между всеми ними сотрудничество. Говорились, конечно, речи, и мне поднесли большой бювар с адресом. Крышка бювара представляла серебряную доску со всеми подписями — в сущности, не особенно красиво и несколько громоздко, так что в жизни я как-то с большей любовью продолжал пользоваться бюваром, подаренным мне сослуживцами во Владивостоке. Должен, однако, сознаться, что по сравнению с Владивостоком чествование было менее теплым. Была, правда, и основная внешняя причина: обед происходил в громадном зале при температуре 10 градусов из-за мороза на улице, а из-за войны не было вина, а пить за здоровье минеральную воду или лимонад невольно расхолаживало и не создавало интимности обстановки. Несколько вознаградило меня второе собрание, происходившее в тот же вечер, вернее, ночь. Официальный обед кончился около 11 часов и было условлено, что я, вернувшись домой, переоденусь и приду около 12 часов в отдельный кабинет Буффа, где небольшой кружок ближайших сотрудников хотел приветствовать меня в более интимной и «теплой» обстановке: здесь шампанское лилось рекой, и вторично я вернулся домой уже под утро.
От Совета туркестанского генерал-губернатора я получил по установившемуся порядку особый жетон — значок, изображающий туркестанский герб: синий эмалевый единорог на золотом щите под короной. Значок был мне очень приятен как память о ташкентских годах, и я его всегда носил на часовой цепочке и при форме продевал в петлицу.
Мартсон же меня очень тронул прощальным приказом. Кончив последний доклад, я ему дал на подпись приказ по Управлению земледелия, объявляющий о полученном мною новом назначении и предлагающий Благовидову вступить во временное исполнение обязанностей начальника управления. Мартсон, к некоторому моему удивлению, приказа этого не подписал, сказав, что пришлет потом с курьером. Дело разъяснилось, когда я на следующий день получил приказ с длинным добавлением, в котором мне объявлялась от лица службы благодарность за работу и в очень лестных выражениях подчеркивались достигнутые моей деятельностью результаты. Приказ был, видимо, составлен Ефремовым (управляющим канцелярией генерал-губернатора), но заканчивался собственноручной припиской Мартсона с дополнительной благодарностью за оказанную ему помощь в деле устройства беженцев.
Уехали мы с Мама утром 26 декабря. Накануне был благотворительный вечер с ужином в доме генерал-губернатора, на котором я, каюсь, почти не отходил от милой Евгении Дмитриевны Г., кажется, несколько обидев этим мои прочие ташкентские флирты. Несмотря на ранний час, провожать нас с Мама съехалась масса народа. Приехал даже несколько для меня неожиданно великий князь, сказавший на прощание ряд милых слов. У меня ведь, грешным делом, глаза всегда были «на мокром месте», и как ни совестно было, а я при отходе поезда прямо прослезился. Впрочем, что говорить, кончалась самая, в сущности, приятная и веселая пора моей жизни.

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.