Ной, продолжение Tашкентцы Искусство

Глава вторая

/…/

Гриневский ростом мал, с большой плешивой головой и вислым носом над тонкими сухими губами. Его привычку крутить пальцами кустистые брови Волин ненавидел, часто выговаривал, чтобы не делал этого.

Разговор заходил в тупик.

— Как ты сказал, «пульса»?

— «Пульса денура», «удар огня», если с арамейского языка. С пятницы на субботу, в полночь, на древнем еврейском кладбище у могилы Шолом Бен Йозефа собралось 20 человек евреев, очень верующие люди.

— Когда было? — перебил полковник.

— В июле, Паша, 2005-го. Не встревай. Собрались и наслали древнее каббалистическое проклятие на голову бедолаги Ариэля Шарона.

— Этот, Шолом Бен Йозеф, у чьей могилы собрались, он кто?

— Казнили за терроризм в 36 году. Хулиганил в британской Палестине, взрывал, стрелял, резал, хотя, по слухам, был романтиком,  стихами увлекался. А Кеннеди?

— Не вали всё в кучу.

— Аарон Котлер — польский раввин с колоссальным авторитетом. Джозеф Кеннеди, глава рода, с ним разругался. То ли из-за высказываний Кеннеди, то ли что-то кому-то не дал, но Котлер собрал в кучу евреев и наложил на род бизнесменов «пульса денура», результат тебе известен. Нет такой фамилии в списке правящих Америкой людей, но была, и неплохо рулила. Исаака Рабина стрельнули за диалог с Арафатом, фанатик не промахнулся.

Волин грузно встал с дивана, прошёлся по комнате, мимоходом зацепил со стола рюмку с водкой, выпил, как воду, встал у окна, раздумывая. Гриневский с ехидной улыбкой смотрел ему в спину.

— Аналогия? — не оборачиваясь, спросил Волин.

— Проклятие налагается, и начинают действовать неизвестные нам силы и энергии. Где они, как возникают, на что влияют — тайна, её обсуждать не будем. Тот, о ком говорим, действует мгновенно, сию минуту, и ни природу его силы, ни источник энергии — мы не знаем.

— Сколько раз с ним пересекались?

— Январь 44-го,  в лагере. Начальник оперчасти, кум, здоровым был, как слон, ни разу в жизни не чихнул. Мне двенадцать лет, сын врага народа, я у него в кабинете фотки ему в семейный альбом наклеивал. Тут приводят этого, имени не помню, а фамилия Гец. Кум на него орет — как горох об стенку, молчит, глазами лупает, потом опер хотел его ударить, и всё.

— Что «всё»? — резко развернулся на каблуках полковник.

— Жилы  опера лопнули, вот что! — заорал Гриневский. — Так не бывает, а было! Кровь кабинет забрызгала. Геца скрутили, а хрен чего докажешь, лопнули жилы, и крышка. Когда этот Гец, Паша, смотрел на особиста, я в штаны напускал, такая жуть от него исходила, описать невозможно.

Гриневский подержался за сердце, опрокинул в рот рюмку водки, взял со стола валидол, стал сосать таблетку, чмокая и пуская на губу пузырьки слюны.

— Второй раз в Сибири было, когда бандит в бараке на него с ножом кинулся. Гец посмотрел, и бандит на пол плюхнулся, ручку финки взял в обе руки и медленно, Паша, вникни, медленно себе в горло зафигачил. Барак в шоке, а Гец,  сидит на койке, смотрит.

/…/

Через минуту сидели на диване, беседовали.

— …а как и не было, понял? Волк дохлый у его ног, а волчица ушла, — продолжал Гриневский. — Нас трое было, все геологи со стажем, ребята ушлые, один даже лауреат за месторождение слюды. Алтай, захолустье, до жилья шестьдесят километров, а он — вот он!

— Это какой год?

— 58-ой, август месяц, предгорья Алтая,

— А волки, они что, прямо на него? Сразу?

Гриневский задохнулся от ярости:

— Гад, дразнишь, да? Повторяю для идиотов! Мы по склону карабкаемся, тропа метрах в пяти, Гец справа на тропе, волки – слева. Вожак — волчара кинулся, и у ног дохлый упал, волчица рыпнулась и назад. Убежала.

— От чего волк сдох, да ещё в прыжке? Ты говорил, шкуру снимали?

— Романов снимал, вон его визитка у меня на книжной полке. Он нынче завкафедрой. Говорил,  волк от разрыва сердца сдох, у него даже лёгкие в крови плавали.

— Понимает твой Романов?

— Погоди, давай выпьем.

Выпили, некоторое время молчали, посматривая друг на друга. Гриневский с раздражением, Волин хитро, с улыбкой.

— И что?

— Пашка, не зли меня. Как он там оказался, Гец этот, на Алтае, и куда потом делся? Романов говорил, дьявол это был.

— Такой фамилии не знаю, — засмеялся Волин, — а четвёртый случай?

— Я ж рассказывал!

— Ещё раз, вспоминай, вспоминай.

— В Москве было, в 93 году, на Ярославском вокзале. Я в кассу стоял, народу тьма, из Москвы тогда многие смывались. Смутное время, ельцинские лизоблюды коммунистов гоняли, рыночный беспредел, бомжи, проститутки, наркоманы, воры всех мастей,  бей, круши, дави! Там митинг, тут митинг, артисты учат народ, как Россию обустроить, певицы с голыми жопами про свободу поют… Короче, стою в кассу. Баба впереди, как завизжит: «Украли! Украли!» Слёзы, крики, вдруг, расступаются люди, идёт мужик, прилично одетый, в протянутой руке кошелёк держит. Кошелек бабский, бисером расшит, пухлый. Мужик подошёл, кошелёк открыл и начинает он, Паша, деньги эти жрать. Давится, хрипит, дышит тяжко, а жрёт. Я думаю, почему он не на бабу смотрит, вбок косится,  посмотрел – точно! Стоит Гец в шляпе чёрной, ранец или сумка у него за плечами. Тут в толпе кто-то орёт: «Эй, козёл, подавишься!» И всё, Паша. Мужик грохнулся, изо рта пена с обрывками денег, «Скорая», менты, хлопоты, а Геца — как и не было.

Волин задумчиво почесал мизинцем нос.

— Когда это было?

— У брата День Рождения 11-го марта. Я выехал… Да, 9-го марта 1993-го года. А последний раз я его в прошлом году видел, в Ташкенте. К другу туда летал, на юбилей.

— Опять с приключениями?

— Просто за дынями на базар поехали, сын друга побежал дыни выбирать, я в машине остался. Смотрю — Гец бредёт, шляпа, сумка, борода, и не постарел, вот странность, каким в те годы запомнился — так и сейчас выглядит.

Гриневский наклонился, жарко зашептал:

— Найди его, Паша, ты моложе меня, найди. Дьявол он, не стареет, а ему сто пятьдесят лет, но нас переживёт. Что он может — у-у-у, и во сне не приснится! Не зря по этой земле бродит.

— Может, совпадение?

— Брось! — сморщился и отвернулся от собеседника Гриневский. — Какие совпадения? Сегодня погоны отмечаешь, генерал ФСБ?

— Пригласить приехал, а ты мне на уши лапшу навешал. Шучу! Не корчь морды, не мальчик. Ты с тридцать третьего,  я с сорок третьего, всего десять лет разницы. Не много.

— Ты, Паша, найди, этого Геца, он для ФСБ клад, любого террориста вычислит и уничтожит. Время больно хреновое.

/…/

Глава третья

/…/

Человек, вызванный Волиным, был легендой ФСБ. О нём знали, кто-то что-то кому-то рассказывал, а в кулуарах вспоминали его операции с восторгом и шёпотом. Слух был, но его никто и никогда не видел.

Кто он, знали двое — Волин, курирующий его изначально, и Директор. Глава ФСБ всего один раз встречался с Седым, ставил ему задачу и контролировал ход операции. И запомнил. Говоря с Волиным о Седом, Директор крутил головой и не по-русски цокал языком: «Чёрт, нам бы всех эдаких…»

У Седого была привилегия, и надо сказать, серьёзная, он соглашался не на все задания. От иных отказывался сразу и резко. Например, ликвидировать женщин, даже если они числились в самых страшных террористках. Седого было бесполезно покупать деньгами, наградами, почестями.

А Седым он стал в одночасье. Окружённый чеченскими боевиками, выдернул чеку и просто ждал, когда его начнут брать — это длилось три минуты, его отбили свои, но с земли он поднялся седым.

Встретились у пивного ларька, агент подошёл и встал у столика с кружкой. Волин восхитился его мастерству — неухоженный, неряшливо одетый алкаш стоял напротив, пил пиво, мутными глазами рыская по сторонам. Неприметный человек, невзрачный, с плохо выбритым испитым лицом.

Кто может предположить, что за безликой внешностью скрывается человек, владеющий иностранными языками, мастерски изучивший тонкости рукопашного боя, стреляющий из всех видов оружия, обученный водить любой вид транспорта, включая вертолёт.

Но главным его оружием была звериная интуиция, он чувствовал врага спинным мозгом, редко ошибаясь в выводах, а домысливать за противника дальнейшее действие Седой умел.

— Документы, деньги, инструкции там же, — не здороваясь сказал Волин, — как дела?

— Спасибо, вашими молитвами, — Седой грязным мизинцем смахнул с края кружки пену. — Давно не виделись, генерал.

— Уже знаешь?

— Слухами земля-то, слухами. Будем стрелять?

— Не знаю, всё мутно, и осторожнее, тот, с кем необходим контакт, опасный человек.

— Были безопасные контакты? – невинно усмехнулся Седой, и ушёл.

Только что был человек — и пропал. Каким-то образом «ввинтился в толпу», растворился в ней. Волин усмехнулся — класс, ничего не скажешь, и вдруг понял, что его «пасут». Облизав губы, поставил кружку на стол, осторожно огляделся.

/…/

Ной угнездился на ложе из подшивок старых газет, слоями сложенных картонных коробок и мешков. В бойлерной сухо, тёпло и чисто, правда, не было лампочки, но это поправимо. Хватало плошки с маслом и фитилька.

Дик лежал рядом, дверь плотно заперта, но собака не сводила с неё взгляда, охраняя покой хозяина.

Бомж, обитавший здесь ранее, лёг в больницу с переломом ноги, когда его забирала Скорая, он успел кинуть Ною ключ от этого чудесного помещения. Просто счастливая случайность, что Ной пришел именно в тот момент, когда знакомца забирали врачи. Где он жил, Ной знал, раза два навещал бедолагу, приносил еду и водку. «Поживи, я скоро!» — крикнул ему бомж с носилок.

Ной знал, его будут искать. Эти деньги, зачем они ему, он их не присваивал, хотел отдать тем, кто потерял! Просто не успел объяснить, а его не спрашивали, а пытались убить.

Зло, исходившее от людей, приходивших за деньгами, было чудовищным, они все были убийцами. Ной не догадывался об этом, он знал, с мозгов считывал информацию в виде образов — словно клубки мерзопакостных червей шевелились там — чернота, холод, свистящее ощущение пустоты…

Завтра, думал он, надо найти детский дом, отнести проклятые деньги.

Сумма огромная, пусть примут при свидетелях, а ему надо исчезнуть. Только жалко обжитый, ставшим настоящим домом ковчег, сколько лет прошло в нём, спокойных и безмятежных.

Огонь фитилька тускло освещал собачье ухо, глаз и половину морды. Ной смотрел и улыбался. Верный пёс, настоящий друг, два дня, как он недоедал, такой громадине надо много еды, но что делать. Утром надо что-то придумать. Он протянул руку, перебирал шерсть за ухом собаки чуткими пальцами.

Ной не смог бы объяснить, как защищается от этого жестокого, преступного мира. Просто в нужный момент его мозг в считанные доли секунды определял степень опасности и мгновенно реагировал всплеском чудовищной энергии. Ной не успевал осмыслить ситуацию, всё происходило помимо его воли. Словно кто-то свыше нажимал таинственную кнопку внутри его головы.

/…/

Гость засмеялся, точнее заржал, так заразительно, по-доброму и звонко, что у Гриневского мгновенно прошло и отчуждение, и подозрения. Так мог смеяться кто угодно, но не преступник, по-детски, с бульканьем и хрипотцой, взрываясь на визгливые, звонкие нотки.

— Подобное в литературе описано, — отсмеявшись, пояснил рыжий. — В «Мастере и Маргарите». Помните, Бездомный и Берлиоз у дьявола документы требовали? Я не покажу, незачем, и имени не спрашивайте. Ну, макароны будут?

Фыркнув, домработница с продуктами убралась на кухню, загремела посудой, громко и демонстративно. Гриневский подошёл к столу, взял бутылку, вопросительно посмотрел на гостя, рыжий сморщился, отрицательно помахал в воздухе указательным пальцем. Гриневский отпил изрядный глоток, вернулся на своё место.

— О вашем увлечении уфологией, о переписке с контакторами, даже о статьях, опубликованных повсеместно, знают все. Удивлять осведомленностью не буду, я представляю инициативную группу, которая, скажем так, увлекается контактами с внеземным разумом. Вы нам нужны, Александр Иосифович.

— Как кто? Мне много лет, не забывайте.

— Вы бодры, полны жизни, тренированы и оперативны. Нужны, как специалист, и потом, вы богаты, а нам предстоят расходы.

— Ни хрена себе? — изумился Гриневский.

— Космические агентства мира в шоке. Информация держится по договоренности между странами в секрете, но китайцы грозятся предать огласке факт — на околоземной орбите находится в настоящее время космический корабль пришельцев.

Из лежавшей на столе папки рыжий вытащил фотографию, протянул через стол Гриневскому, тот встал, подошёл, смотрел жадно, забыв об очках.

На чёрном фоне висело нечто похожее на подкову с точками иллюминаторов по периметру, края «подковы» соединяли нити светлой паутины, в её центре шар, чётко очерченный, с иглами по всей окружности.

— НЛО?

— НЛО — неизвестный летающий объект, а этот на орбите, от него исходят сигналы, он светится и меняет траекторию, причем, осмысленно. Один из наших контакторов принял сигнал от пришельца. В образах будет непонятно, короче, смысл в том, что они ищут на Земле человека, причем кого-то конкретного, человек живет в Ташкенте, это, как вы догадались, в Средней Азии. Девочка из Сиднея по Интернету сообщила, фактически, то же, что и предыдущие двое. Им нужен один. Пересечь Вселенную ради одного человека на этой засранной и несчастной Земле! Уму непостижимо, и мы хотим знать, кто он. Найти прежде, чем они его обнаружат и заберут.

— Бред, — буркнул Гриневский, вглядываясь в фотографию.

— Вот так, — пропустил последнее слово Гриневского гость. — Два лучших, на наш взгляд, специалиста полетят в Среднюю Азию, и попытаются выяснить, кого они ищут. Психованные американцы, думая, что это оружие русских, шарахнули по НЛО ракетой, её вернули, и база в двухстах километрах от мыса Канаверал взлетела на воздух. Это сверхцивилизация, Гриневский.

— Что за хмырь, к которому летят так издалека?

Гриневский допил виски, вернулся к стулу с фотографией в руке. Рыжий гладил пальцем настольные часы, с интересом разглядывал.

— Контакторы в один голос твердят про образ старика в шляпе, с бородой, слышат слово «герц», или ещё как. Херц — сердце по-немецки.

— Гец! — выдохнул, бледнея Гриневский.

— Какого чёрта? — нахмурился гость, вглядываясь в его лицо. — Что за «Гец»?

— Я его знаю.

Глава четвертая

/…/

У Ноя болела голова. Не как обычно, с прострелами в виски, а затылок.

Болел мучительно, нудно, неясные видения досаждали всю ночь. То чёрное, в мириадах звёзд небо опускалось на него, и Ной чувствовал его тяжесть, задыхался. То серый котёнок кидался в глаза, он отбивался от него, нелепо взмахивая руками. Из клубящегося мрака вытаивало нечто странное, нездешнее — большая голова, огромные, миндалевидные глаза без зрачков,  отверстия ушей без раковин и беззубый щелевидный рот. Вместо носа овальная дыра,

Нечто шевелило ртом, Ной ясно слышал короткое слово: «Где?»

«Кто? — спрашивал во сне Ной, — я?»

И понимал, что его не слышат.

Среди ночи завыл сенбернар, ни с того, ни с сего. Сидел посреди бойлерной и выл, задрав вверх косматую голову. Разбуженный, неприятно удивлённый снами Ной, прикрикнул на пса, тот виновато прилёг рядом, лизнул руку.

Ной опять задремал. Оставалось сожалеть о том времени, когда он спал всего час в сутки и никаких снов не видел.

/…/

Универсальная отмычка — диковинка, такая и спецам из МЧС не снилась, легко справилась с замком. Охрана отошла, Законник вошёл в бойлерную, щурясь в полумрак, пошарил по стене. Лампочка не зажглась, Законник подошел ближе.

Они молчали долго, разглядывая друг друга при свете фитилька — человек с гладко выбритым, чеканным лицом, в кашемировом полупальто и ондатровой шапке, и убого одетый старик в сдвинутой на затылок старой шляпе, полулежащий на ложе из картонок и пачек старых газет.

Собака сидела, не сводя с вошедшего недоброго взгляда, с морды свисали длинные нити слюны.

— Слюнявчик ей подвязать надо, — вошедший огляделся, — я этот ящик возьму, сяду. В ногах правды нет, её нигде нет. Ну, здравствуй, старик.

Ной молча смотрел на гостя.

— Правильно молчишь, по понятиям. По закону, раз я пришёл, я и говорить первым должен. Говорю. Искали тебя, старик, долго искали. Есть у тебя то, что тебе не принадлежит. Видишь, я вежливо, на «будьте любезны».

— Вон они, — показал пальцем на валявшийся в стороне рюкзак Ной.

— Это хорошо.

Законник почему-то волновался, и никак не мог понять природу своего волнения. Старик был не опасен. Собака? А собака без причины не кинется.

Законник вспомнил отца, так и не дождавшегося его прихода из мест заключения. Он не писал ему писем, только приветы передавал с оказией, да регулярно посылал посылки. Отец мучительно любил сына, хотя и скупился на ласки.

Этот странный бомж был чем-то неуловимо похож на его отца. Строгое лицо, спокойное, а лучики зарождающейся улыбки морщинят уголки глаз. Седая борода, тонкий прямой нос, тёмные глаза — лицо с иконы. Такими представляют себе Святых православные иконописцы.

Законник был правоверным мусульманином, а Святая книга Коран строго-настрого наказывает чтить и уважать тех, кто старше, помогать и проявлять внимание

В лагерях Законник много общался с равными себе по возрасту людьми, привык обращаться на «ты», вот и сейчас несколько раз «тыкнул» этому старику. Теперь жалел и думал, как исправить положение. Грех тыкать человеку, старше тебя по меньшей мере лет на…

— Сколько вам лет, ака? — спросил Законник.

— Думаю, больше ста, — негромко сказал Ной, — Дик, закрой дверь.

Изумлённый Законник смотрел, как пёс медленно подошёл к двери, носом прикрыл её и вернулся на прежнее место.

— Умный пёс. Я возьму деньги?

— Зачем они тебе, сынок?

Законник озадаченно сдвинул брови. Вопрос был простым, и в тоже время, мудреным.

Зачем могут быть нужны деньги? Об этом спрашивать глупо, деньги нужным всем и всегда.

— Я понимаю, — хихикнул странный старик, — «деньги нужны всем и всегда» — это нормально. Но зачем тебе, дружок, чужие деньги?

Законник похолодел. Именно так сформулировал он ответ в мозгу – «деньги нужны всем и всегда»?

«Он что, читает мысли?»

И потрясенный Законник выпрямился на ящике, потому что следующий вопрос был страшен тем, что он отвечал на его вопрос, заданный мысленно.

— Зачем мне твои мысли читать, ты на ладони, ясный, как кусок стекла. Грех за тобой давний, ты его замолишь, только перестань пугать людей, не приноси им горя. Твой промысел – недобрый, Бог его не поощряет. Это большой грех.

— Мы не встречались, ака?

Законнику надо было что-то говорить, забить словами горячий поток мыслей, хлынувших в голову. Он впервые за много лет растерялся. Первобытный ужас охватывал его всё больше и больше.

— Не надо меня бояться, себя бойся. Рано или поздно, переступишь грань и станешь вурдалаком, а  людскую кровь отмывать трудно.

Долго молчали. Собака фыркала и шумно вздыхала.

— Забери деньги. Иди, я устал, и надо собаку покормить.

— Отец! — Законник потёр кулаком висок. — Хозяин этих денег посылал к вам двоих людей,  их трупы нашли на городской свалке, кто их?

— Один лопнул от ненависти, другой убил себя от глупости. Убийцы они, не знаешь?

Вот, на тебе тоже кровь, но грех молодости поправим, в твоих случаях не ты спровоцировал страшное. Не переступи чёрту, она тонкая.

— Сколько вам лет? — неожиданно всплыла в мозгу Законника названная стариком цифра. — Больше ста? Не может быть.

— Забирай деньги и уходи.

— Зачем они мне? – неожиданно для себя, выговорил Законник.

Он чувствовал себя мальчишкой, стоящим у края гигантской пропасти. Один, а перед ним дымящийся чёрный провал, и заглядывать в него страшно, и отойти страшно — любопытство и гибельный восторг разрывали сердце.

— Власть у тебя есть, пусть небольшая, но власть, — ответил странный старик. — Власть утешает, но и обязывает, не нахватай её больше, чем сможешь унести.

— К чему вы, ака? — всматриваясь в глубокие, бездонные глаза собеседника, спросил Законник. — Мне не нужна власть.

Старик с трудом сел, растирал руки, ёжился, как видно, его знобило.

— Не лги, сынок, гордыня в тебе, великая гордыня. В политику путь заказан, прошлое не пустит, а твой круг? Ты давно просчитал, как избавиться от конкурентов.

Ной закрыл глаза, медленно и страшно стал покачиваться из стороны в сторону. Голос его рокотал на низких нотах.

/…/

Тревожная струнка снова дала о себе знать. Под одеялом было тепло и спокойно, но Седой мгновенно сбросил его, лежал на простыне в плавках, настороженно вслушиваясь в свои ощущения.

Вчера он навещал старика в больнице.

— Привет! — улыбнулся Седой с порога.

Старик лежал без подушки, борода задрана вверх, орлиный нос, разметавшиеся по простыне седые волосы. Он часто сглатывал слюну и острый кадык прыгал, дёргался.

Длинное, худое тело, укрытое до подбородка застиранным больничным  одеялом, поверх него руки с потемневшими от времени, худыми пальцами. Он повернул голову, смотрел внимательно и строго.

— Помнишь, отец, что было позавчера? — спросил, усаживаясь на скрипучий стул, Седой. — Чуть дуба не дал, у тебя пять жизней. Операция прошла без глупостей, справки я навёл.

— Где собака? — перебил его старик, жевал губами.

— Внизу котельная, рядом навалом ящики, велел ей ждать. Еду приношу, с главврачом договорился, что ещё?

Старик долго смотрел ему в глаза и, вдруг, улыбнулся детской, беспомощной улыбкой.

— Я тебе нужен, сынок?

Седой растерялся. Это был не просто вопрос. Вместе со словами в его мозг «нырнули», быстро и тщательно обшарили. Ощущение «обыска» было таким реальным, что Седой потряс головой, откашлялся, некоторое время молчал.

— Очень нужен, если я к тебе из Москвы прилетел, большие люди прислали за тобой.

Кисть руки на одеяле шевельнулась. Старик смотрел в потолок. Седой, чтобы заполнить паузу, стал вытаскивать и складывать на тумбочку принесённые гостинцы — пакет молока, две лепёшки, смесь кураги, изюма и орехов в кулёчке. Небольшая палка копченой колбасы, банка шпрот, кусок брынзы.

— Тут немного, не заваляется, можешь кого-нибудь угостить. Кстати, деньги, они у моего друга дома в сейфе, не пропадут, — Седой подумал и добавил жёстко. — Теперь я отвечаю за тебя, отец. Никого и ничего не бойся, охрану выставить не могу, но сюда без моего ведома никого не пустят. Будут гости, мне сообщат. Договорились?

/…/

Ной с момента операции опять спал лишь час в сутки.

В эту ночь не вышло и этого злосчастного часа. После ухода Седого Ной упросил нянечку сбегать посмотреть собаку, нянька неохотно согласилась. За услугу Ной отдал ей палку копчёной колбасы, взяв обещание, что она отломит кусочек Дику.

Женщина вернулась нескоро, с восторгом и долго рассказывала Ною, какая умная у него собака, как она сразу стала вилять хвостом, поскуливать и ластиться. Когда она дала псу колбасу, он есть не стал, а подошёл, да-да, подошёл и сунул ее обратно, вот сюда, в карман! Нянечка показывала карман на своём застиранном синем халате и восторженно смеялась.  «Это он вам гостинец передавал!» — тарахтела она.

Ной прослезился.

Дик был в порядке, рассказывала нянечка, кто-то из сердобольного персонала бросил ему негодный матрасик из детского отделения. Раза два повара с кухни приносили недоеденную больными кашу, сенбернар её обнюхивал и ел осторожно, с края. Громадное тело собаки надо было питать, Дик похудел, в глазах появился тревожный красный огонёк.

Ночь Ной просидел на кровати. Наркоз перенёс плохо, тошнило, он смог приступить к самозаживлению только через сутки после операции.

Положив ладони рук на разрез, Ной «слой за слоем» добирался до болячки. Мысленно теребил и расправлял ткани, «выглаживал» разрезанные сосуды, «удаляя» спёкшиеся комочки крови… Практически он был здоров, но сказывались последствия наркоза — шумело в затылке, подкатывала тошнота и сушило рот.

Ной сидел, широко открытыми глазами вглядываясь в тёмное окно. Четыре утра, определил он время по внутреннему таймеру.

«Тот» не спит, он далеко, но скоро будет рядом. Знает, что надо бежать, во что бы то ни стало, скрыться от людского водоворота и любопытства, от тех, кто уже держит в руках фотографии, сделанные по описанию. Куда? Он не знает, наугад выберет направление бегства, и Ной знал, что они найдут друг друга.

И он подумал о Седом. Об этом военном с суровым лицом аскете, у которого было такое трудное «внутри». Руки этого человека были в крови, но внутри было светло и уютно — это изумило Ноя. У убийц внутри свистящая пустота, мрак и ледяной холод, а этот человек был тёплым, он ликвидировал убийц, умудряясь остаться чистым и светлым.

Ной его позвал.

Пулей выскочив из такси, Седой рванул к проходной. Рано — все двери заперты, в стекляшке темно, через стёкла видно, что охранник стоит метрах в пятидесяти от проходной, курит и смотрит на машину Скорой у приёмного отделения.

Двое вытаскивали из машины носилки с лежавшим на них человеком, он махал рукой и порывался соскочить, его останавливали.

Седой ещё раз повернул ручку двери — заперто, спустился вниз, подошёл к решётке, огораживающей территорию больницы. На окрик подошёл охранник, выслушал, дымя сигаретой как локомотив, отрицательно помотал головой, равнодушно отвернулся, пошёл в проходную, уселся на стул, и вставил в уши пуговки с проводками — слушал плеер.

Седой некоторое время со злостью рассматривал его, потом достал из бумажника двадцатидолларовую купюру, плюнув на неё, приклеил к стеклу, постучал. Охранник скосил глаза, заинтересовался бумажкой. Звякнул ключ в замке, купюра со стекла исчезла, охранник молча посторонился.

Старик стоял в дверях палаты, щурился в темноту коридора, по его впалым щекам текли слёзы.

— Что, отец, что стряслось?

Седой успел схватить старика за рукав халата, Ной опустился на пол, откинулся к стене, тихо качал косматой головой. Он был похож на лешего, каким описывают его русские сказки — ореол спутанных, седых волос, борода, сливающаяся с густыми усами, жилистая тонкая шея.

Присевший на корточки Седой не видел страха в глазах старика, там были печаль и пронзительная тоска. Косматые седые брови сошлись к переносице, ни дать — ни взять, один из пророков византийского письма.

— Плохо?

— Плохо, сынок, — отозвался наконец старик. — Увези меня.

Через двадцать минут они уезжали на такси от больничных ворот.

Дик еле влез в машину, не отрываясь смотрел в лицо придремавшего хозяина, хвост его работал, как вентилятор. Он клал голову на колени Ною, тогда руки старика оживали, ласково перебирали шерсть за ушами преданного пса.

Город спал, убаюканный невиданными холодами и снегопадами. Редкие машины скользили медленно, их швыряло на крепком льду, повизгивали тормоза. Утренний Ташкент окутывала белёсая, полупрозрачная дымка, что предвещало днём немалый мороз.

Дома, газоны, кусты и деревья — всё было укутано хрустким, блестящим снегом.

4 комментария

  • Александр Колмогоров:

    Володя! Поздравляю с выходом книги! Молодчина! Очень рад за тебя!
    И очень жаль, что не было меня в Молодежном театре в тот момент, когда ты к Гене Пачису заходил, — я тоже играл с ним в «Тартюфе» три спектакля, а потом в Москву вернулся. У меня тут в декабре тоже книга вышла, сборник стихов. Хорошо бы с оказией обменяться. Весной приедут ребята из «Ильхома», постараюсь передать. Обнимаю тебя!

      [Цитировать]

    • В этом премьерном показе в роли господина Лояля, судебного пристава, на сцену вышел до боли знакомый, неведомо как возникший из своего зарубежного далека артист — Александр Колмогоров. Я никак не могла сообразить, кто же это на самом деле, ведь в программке указаны другие исполнители этой роли. Но великолепная игра А. Колмогорова, чеканный голос, весь его, вылепленный временем и служением сцене, выразительный актерский образ, говорили, что здесь обыкновенное чудо: он сам на сцене МТУ. Оказалось, что актер три дня назад прибыл в Ташкент и тут же был включен в спектакль в знакомой для него роли.
      Это был еще один сюрприз, преподнесенный Н. Абдурахмановым ташкентской публике, а ему самому — судьбой…
      Саша, привет, это о тебе вот отсюда:
      http://mediacult.doira.uz/Ne-otartyufitsya—vot-smisl-zhizni#cut

        [Цитировать]

  • Александр Колмогоров:

    Томочка! Был очень тронут твоими теплыми словами в мой адрес. Я действительно был очень счастлив, когда снова вышел на родную сцену. Да еще с такими орлами и орлицами! Хочу передать тебе свою книгу и прислать фото. Как?

      [Цитировать]

    • Саша, так меня называют только родные и друзья детства и юности, это всегда — подарок! Жаль, что в твоей приезд мы толком не пообщались. Книгу… если есть возможность — через Наби Абдурахманова. если в электронной версии — пришли, я готова, при твоем согласии, опубликовать ее у себя в блоге Книжная полка. Все, что хочешь — по адресу sanaevat@rambler.ru
      С Новым годом тебя, с Рождеством!
      Пришли поздравление и пожелание по эл.почте ташкентцам, у меня Марафон новогодних пожеланий на сайте, порадуй нас всех. Фото туда же, жду!

        [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.