Ной, начало Tашкентцы Искусство

Начало года принесло хорошее известие: только что в издательстве SMI-ASIA  вышла из печати книга Владимира Баграмова.

Баграмов В.И. Ной. Серия «Научная фантастика». – Ташкент: SMI-ASIA, 2011. — 308 стр.


Аннотация:

Ной – столетний старик, наделенный феноменальными способностями после удара молнии в детстве. Двадцатый век оставил в его памяти «дыру» в семьдесят лет. Ной живет жизнью бомжа в Ташкенте. Контакта с ним ищут неземные силы. В борьбу за влияние на Ноя вступают мировые спецслужбы.

Баграмов Владимир 1948 г.р., писатель-фантаст, драматург, поэт, исполнитель авторских песен, автор серии романов в стиле эко-фэнтези, лауреат международного литературного конкурса «Верность родному слову» (2010).

Есть возможность опубликовать отрывки из романа. Впрочем и так ясно, что книги таки мастеров разлетаются вмиг и становятся раритетом.

Владимир  Баграмов

Н     О     Й

Ташкент – 2010

Глава первая

Его звали Ной.

На краю городской свалки он соорудил жилище, странным образом напоминающее ковчег. Распиленный пополам ржавый катер, пристроенный к нему с кормы мусорный бак, куски арматуры, фанера, листы гипсокартона — надежная конструкция, защищающая от солнца, непогоды и холода.

На круге толстого железа днем и ночью горел костер, благо, топлива вокруг хватало с избытком. Этот круг железа, покрывающий большую часть кормы ковчега, служил и печкой, и крышей. Чтобы попасть внутрь, надо было отодвинуть двойной лист толстой фанеры, поднять кусок прибитого сверху войлока, и на четвереньках ползти метра два в носовую часть. Пол, потолок, стены защищали старые матрацы, клочки обернутой в целлофан стекловаты.

Сколько ему лет, он не знал, но праздник по случаю коронации Николая Второго помнил отлично.

/…/

Небо было ясным и безоблачным, светило солнце, легкий ветерок холодил, приятными порывами стелился понизу.

До будки он не добежал, молния ударила внезапно. Тонкий, ослепительный жгут выметнулся ниоткуда, упал вертикально, прямой, как стрела архангела, тело мальчика изогнулось, странным образом засветилось, от рук и головы полетели оранжевые искры.

Все произошло без единого звука.

Малыш лежал на земле. Из будки высунулся волкодав, шерсть его дыбилась, пасть с громадными клыками была оскалена. Митько глухо зарычал, роняя с языка капли слюны и клочки розоватой пены.

Завизжала и забилась на земле тучная Рахиль. Кинувшиеся люди окружили кольцом лежавшего мальчика, смотрели.

На маленьком Давиде ничего, кроме рубашонки до колен, не было, она задралась до горла, подол закрыл половину лица и ухо. Правый глаз далеко вылез из глазницы, казался неестественно большим, медленно ворочался, зрачок мерцал жутко и неторопливо.

— Нэ вмер? — выдохнул Монька-сплюй, местный авторитет, гигант двухметрового роста, с могучими мышцами и крохотной головой микроцефала. — Трохи  жив?

Он тяжело плюхнулся на колени, навис над лежавшим, убрал с лица рубашку, стал дуть страдающему пацану в ноздри, оглядываясь на сельчан.

— Монька, змей, пропихни его гляделки обратно! — посоветовал кто-то из толпы. — Пихни пальцем, а шо? Гляделка вылезла, синюха по телу, но Геци, они живучи, Рахиль годов сорок сдыхает.

Все обошлось. Случай вспоминали неохотно, по необходимости объяснить, почему Давид Гец спит не более часа в сутки, молчалив и странно улыбается.

Была ещё особенность, которую евреи села не обсуждали, а принимали, как данность. Есть и есть, так надо, Бог дал, ему и угодно, а спорить с Ним у евреев не принято, поэтому древний народ выжил через тысячелетия вопреки всему.

/…/

В семнадцать лет Давид из села исчез. Старая Рахиль за неделю до этого умерла. Перед кончиной ткнула в сторону внука кривым пальцем, прохрипела:

— Мой-то, мой, человеков спасать будет. Спаситель! Только и нахлебается…

Забулькало в горле, зашкворчало, не приходя в себя, отошла.

Нашли в её подушке тридцать царских золотых, пять отдали Давиду, остальные разделила объявившаяся родня. Даже Махе Шлейцману обломилось, заявил, что приходится Рахили двоюродным племянником по материнской линии. А уж какие кривые эта линия выписывает, Маха два часа плёл, надоел всем, а заврался до тошноты. Дали и ему два золотых кружочка.

Давид исчез.

Только когда это было? Так давно, что и вспоминать боязно.

Весна.

На свалке время остановилось, но что меняется? Как и тысячелетия назад, всё цветет, обновляется, рождается. Та же земля, и язык горлинок за прошедшее не изменился, облака безадресные по небу фланируют.

Кто-то сказал, «возраст — недостаток, который  с годами проходит», а у окружающего мира возраста нет. Он просто мир, слово старение к нему не применимо.

Есть что-то, чему миллионы лет, есть нечто, что на мир пять секунд смотрит, но эти секунды столетиям равны. Как жизнь бабочки — однодневки, день — и нет её, а жизнь прожита красочно и полноценно. Чем эта жизнь хуже жизни столетнего дуба?

Время относительно. Говорят, что смерти нет, а кто задавался вопросом — есть ли жизнь? Может быть, жизнь земная и загробная — это кусок красочной киноленты, пущенной по кругу? И не умирает земное существо, по крайней мере, сознание его, доходит до известного предела, и опять по кругу. Некому подтвердить, оттуда никто не приходил.

Ной о смерти не думал, и ее не боялся. Жилистое тело гордо носило седую голову, он не помнил, чтобы когда-нибудь болел. Травмы, раны, переломы были, особенно в сороковые, военные, но болеть — нет. Все тридцать два зуба Ноя прочно сидели в своих гнёздах. Пасту и зубную щётку считал причудами цивилизации, не запрограммировано это природой, и баста! И не надо ничего доказывать, у животных кариеса нет.

Ной «чистил» зубы твёрдыми фруктами, любил сырой мясной фарш, мёд. Была еда — ел много и жадно. Еды не было — равнодушно мирился с этим. Начинало ныть сердце — он набирал в лёгкие воздух, подолгу задерживал дыхание, сердце отпускало. Он не знал, что это из комплекса тренировок японских самураев. К желудку относился брезгливо, этот орган лечит только качественная еда.

На городской свалке тихо.

Огромный промежуток жизни у Ноя выпал из памяти. Смутные обрывки прошлого приносили сны, он их не запоминал. Провал в памяти, как говорил, «дыра», приходился на период с 1918 по  1991 год. Получалось нечто странное, Ной забыл всё, что было связано с Советской властью.

Он грелся у костра, бездумно щурился на багровый закат, курил.

Сенбернар Дик лежал у ног, положив на лапы громадную голову, вздыхал, косил на хозяина красные, в прожилках, глаза.

Дик приблудился к Ною лет шесть назад, будучи взрослым, двухлетним псом. Сбежал со двора, где было много детей, досаждавших глупыми играми и липкими ласками, под ногами копошились бесчисленные куры, на которых нельзя было охотиться, за это больно и долго били. Фактически, хозяина у пса не было, а во двор постоянно входили и выходили люди, от которых пахло спиртным.

Псу было тошно и скучно, улучив момент, он оборвал толстую верёвку и сбежал. Неделю скитался по окраине города, пугая окрестных собак размерами мощного тела, на восьмой день набрёл на Ноя. Пёс увидел на задворках свалки худого, сутулого человека в чёрной, широкополой шляпе с дырками на полях.

Тот сидел у костра, неподвижно смотрел в огонь, в руке держал полукруг копчёной колбасы. Оглянувшись на, невесть откуда, появившуюся собаку, человек, некоторое время, разглядывал её, потом показал пальцем на место возле себя, отломил половину колбасы и бросил на землю.

Тогда, первый и последний раз, Дик выслушал от нового хозяина монолог.

Все последующие шесть лет Ной в общении с собакой ограничивался двумя-тремя словами. Дику этого хватало, зачастую, они понимали друг друга без слов, с полужеста.

/…/

Жили тихо, понимая друг друга, и доверяя. О добродушии сенбернаров ходят легенды, Дик их опровергал. Всё добродушие пса было спроецировано исключительно на Ноя, остальные — враги, и они были везде. Обитатели свалки, например, вечно пьяные, безнадёжно голодные. Они могли ткнуть в глаза мотком жесткой проволоки, ударить ножом или беспричинно запустить камнем.

Злоба бомжей была первобытной, мутной и жестокой, от них пахло кислым ужасом и безысходностью. Дик чувствовал даже мириады вшей, населяющих их одежду и тело.

Странно, но у Ноя вшей не было. Ставшая почти пергаментной от времени, кожа старого еврея излучала энергию, от которой паразиты бежали, как от чумы. Дик это чувствовал, и, страдая от собачьих блох, старался, при случае, моститься ближе к хозяину. Помогало.

Враги везде. Вороны, а особенно афганские дрозды — майны, норовили утащить из-под носа еду. Шелудивые, злющие от голода собаки свалки крали всё подряд, даже то, что съесть было невозможно. Например, кусок мыла или моток скотча, которым заклеивались щели в ковчеге.

С собаками сенбернар разбирался просто. Кости тех, кто пытался повторить попытки вторжения, наглядно напоминали чужакам, что смерть существует в реальности. Она рядом, медленно обходит свои владения в образе восьмидесятикилограммового, злого и не знающего пощады пса.

Однажды Ной набрёл на труп знакомого бомжа. Тот лежал за кустами сирени, метрах в ста от ковчега, горло бедолаги было вырвано вместе с кадыком, кровь давно стекла,  и рана зияла страшно и пусто.

Сопровождавший Ноя пёс к трупу не пошёл, сидел недалеко, на пригорке, отвернув в сторону лобастую голову.

Ной хотел позвать его, но, приглядевшись к трупу, промолчал. В руке бомжа был большой столовый нож, а рядом валялся проволочный аркан — удавка. На кого шла охота, на человека или собаку, осталось тайной.

Вечером, перед тем, как лечь спать, человек и собака пели.

Песня была одна, другие не поощрялись. Сенбернар подпевал только этой, старинной и медленной еврейской песне, которую обычно поют в минуты скорби и печали. Ной, глядя в огонь, тихо и бережно выпевал древние еврейские слова, они клокотали   в его иссушенном временем горле мягко и печально.

Дик низко подвывал, когда человек умолкал, пёс подползал к нему и тыкал носом в ноги – «продолжай». Ной затягивал снова, пёс отползал на место.

/…/

Ной не знал, сколько ему лет. Можно было сосчитать, но зачем? Самыми яркими и красочными были воспоминания детства, Ною их хватало, остальное было неважно.

Он жил в настоящем, дни сменяли дни, ночь летела мимо, а вечера они коротали с собакой, это было время размышлений и игр. Громадина сенбернар, заматерев и войдя в возраст, остался игривым, бесшабашным щенком, не лишённым чувства юмора.

Ной брал в руку замызганный теннисный мячик, делал вид, что бросает его. Пёс принимал игру, притворялся, что следит за полётом мяча, даже медленно вёл головой: справа — налево, потом срывался к «месту падения» и тщательно обшаривал всё вокруг.

Улучив момент, исчезал из поля зрения Ноя, делал большой круг, подкрадывался к хозяину со спины,  и с торжествующим рыком обнаруживал мяч всегда в одном и том же кармане старого пальто.

Морда Дика не влезала в карман, и Ной доставал мяч, кидал его псу. Тот относил мяч метра на два, аккуратно клал между собой и хозяином, ложился на землю и… они начинали самое главное в их игре — разговаривать.

Ной ограничивался короткими восклицаниями: «Да ты что? Не может быть! Надо же!» Пёс низко ворчал без перерыва, с разными интонациями. Жаловался на собачьи неприятности, накопившиеся за день, может быть, вспоминал неудачное детство с глупыми курами и пьяными людьми. Или рассуждал о смысле жизни, Ной допускал и это, голова большая — мозга много, почему бы не порассуждать.

Пёс ворчал, шерсть его то страшно дыбилась, и огромные клыки являлись свету во всей красе, то по-щенячьи скулил и болтал головой, приподнимая зад, припадал грудью к земле, казалось, кинется на человека с глухим рёвом. Ной был совершенно счастлив. Всплескивая руками, поощрял собаку, гортанно щёлкал языком, округляя глаза.

— На меня, да? Подлец, подлец, а я-то приберёг ему целую мозговую косточку. Шиш тебе, висельник, и не проси!

Слово «косточка» было магическим. Дик мгновенно переставал ворчать, долго смотрел в глаза хозяину, потом припадал к земле и медленно полз. Останавливался, уткнувшись в валенок Ноя, поднимал голову, и едва слышно скулил. Кость извлекалась из другого бездонного кармана. Пес принимал её губами бережно, осторожно, как хрустальную, относил в сторону, прежде чем съесть, долго охранял.

Ной ничего не брал со свалки, кроме материалов для дома и топлива. За много лет жития в ковчеге, он не взял здесь ни одного съедобного куска, не надел ни одну тряпку.

/…/

Собаки долго не было, Ной нахмурился, посмотрел в сторону бетонного забора, но периметр не просматривался из-за заметённой снегом техники, ржавой, скрипящей, брошенной здесь в незапамятные времена. Разбитый трактор, несколько раскуроченных и потерявших форму машин, развалившаяся бетономешалка.

Ной достал из сумки свёрток с пирожками ухо-горло-нос, изрядный кус брынзы. Пора было ужинать, но собаки всё не было, и Ной закурил, тревожно поглядывая в сторону, куда исчез Дик.

Друг без друга они не ели. Это было свято. Куски, которыми угощали изредка сенбернара, неизменно приносились к ковчегу. Пёс складывал их в одно место, на угол железа для костра. Иногда Ной позволял ему что-то съесть, но только после тщательного осмотра. Чаще, это копилось, потом отдавалось другим собакам, на свалке их немалая свора.

Прокормить огромного пса было непросто, Ной приспособился варить Дику кашу. Раз в три дня на огонь ставилось большое ведро, засыпалась смесь из нескольких круп, добавлялся фарш, морковь и зелень, Трети ведра псу хватало на сутки, остальное перепадало со стола Ноя.

Заскрипел снег, Дик появился, как всегда, неожиданно. В зубах нёс красивый, туго набитый портфель, положив его на землю, лёг рядом, высунул язык, дышал шумно, похрипывая.

— И что это? Украл? Подлец, подлец.

Ной наклонился, разглядывая портфель.

— Где взял, лихоманка большемордая?

Дик заворчал, словно дергали басовую струну. Ной внимательно посмотрел на пса, погрозил пальцем:

— Будет тебе выволочка, красть — красиво?

Ной поднял портфель, он был из дорогой кожи, с серебряными замками, туго набитый, присел на ящик, положил на колени,  закурил, разглядывая не сводящего с него глаз пса.

Со стороны оврага раздался выстрел. Пёс вскочил, шерсть на загривке вздыбилась, он тихо и страшно рычал, не сводя глаз с бетонного забора. Ной ногтем сбил с прикуренной сигареты огонек, сунул окурок в жестяную коробку, покачал головой:

— Ты, лохматый, похоже, бед натворил?

Дик внимательно следил,  как хозяин, взяв  портфель под мышку, прошёл метров тридцать к разбитой бетономешалке, стараясь меньше тревожить слой снега, поднял кусок ржавого железа, сунул под него находку. Кряхтя, разогнулся, вернулся к ковчегу, пролез внутрь. Вылез с большим новым веником, недавно подаренным уличным торговцем, вернулся к бетономешалке и стал пятиться, заметая свои следы.

Закончив работу, поправил прогоревший костёр, сбив угли к центру, полез в ковчег.

В это время они ложились спать, но пёс за хозяином в ковчег не пошел, лег головой в сторону оврага, вытянув передние лапы, неподвижно смотрел.

Теплело….  Звёздное небо подернулось легкой дымкой, как бывает после мороза. Медленный снег падал большими пушистыми хлопьями.

По тропе вдоль бетонного забора быстро шли трое. Первый — лет пятидесяти, в дублёнке нараспашку, в красном свитере, коротконогий, низенький толстяк, в левой пухлой руке держал пистолет, лицо его покрывали крупные капли пота. Он почти бежал.

За ним хмурый, плечистый мужик в длинном кожаном пальто. Короткие усики, седые косматые брови и вислый крючком нос. Последним невзрачный тип, в меховой куртке «Аляска», цепкими маленькими глазками успевая оглядывать всё вокруг, не пропуская ни одну мелочь.

Первый был Эльдар Маматов, главный бухгалтер фирмы, занимающейся разным посредничеством и поставками стройматериалов.

Второй — уголовный авторитет по кличке Глинка, когда-то неплохой музыкант, севший надолго за наркоту и «крышу» для проституток. Настоящую фамилию он постарался забыть, поскольку был в розыске после дерзкого побега. Паспортов на разные фамилии в кармане его кожанки было штук пять.

Третий — телохранитель Глинки, кличка — Щука, родом из Хорезма, отменный стрелок, выполняющий заказы хозяина по разборкам, втихаря подрабатывающий заказными убийствами.

— Сучьи потроха, — причитал на ходу Маматов, — да не было там никого! Если кто и ушёл, то в эту сторону, а там голое место, выход с оврага и шоссе. Сюда только, на свалку.

— Гнида, — тяжким басом отозвался Глинка, — «не было…» По полной программе спрос устрою, сука, харкать кровянкой будешь, понял? Семьсот штук зелени — это как? Я с тебя кожу в рулон сверну, ты мне их в полгода отработаешь, хоть фирму свою сжигай.

Толстяк натужно хрипел, семенил ногами, на ходу вытирал ладонью пот со лба и щёк, часто сплёвывал. Щука почти крался сзади, хищно присматриваясь ко всему вокруг. Свежих следов на тропе не было, Щука, будучи профи, не упускал из внимания ни одной детали.

Они рыскали по окрестностям больше часа. Пропавшая сумма денег была гигантской. Ещё утром баксы спокойно и надёжно лежали в сейфе на фирме Маматова, потом вышла заваруха.

Портфель с деньгами Щука должен был отвезти Глинке на дачу. Но на фирму, снегом на голову, свалились омоновцы и следователь с ордером на обыск. Маматов еле уполз из офиса с портфелем, полдня отсиживался у любовницы, не отвечая на звонки. Позвонив, наконец, авторитету, назначил встречу, сел к Глинке в машину, а портфель закинул в багажник  Мерседеса.

По дороге остановились купить свежего пива. Глинка пошёл в бар выбирать пиво, там сцепился с каким-то деловым, не знавшим его в лицо, сдуру пырнул ножом. Мужик прямо в тамбуре кафе «дал дуба», Глинка и Щука выволокли его под видом пьяного на улицу, усадили на заднее сиденье Мерседеса, походя набив морду до визга и обморока перепуганному фирмачу.

На дачу не поехали, до ночи пережидали у одного бывшего уголовника на окраине города. Щука заклеил скотчем кровоточившую рану в животе убитого, отмыл сиденье машины, прикрыл труп одеялом. Дождавшись темноты, поехали к свалке, к знакомому оврагу, закапывать покойника.

Место было «обжитым» — это Маматов сообразил, глядя, как уверенно ориентируются здесь оба бандита. Фирмач и Щука закапывали бедолагу, Глинка курил неподалеку, в их сторону не смотрел. Сделав дело, вернулись к машине, сели перекурить.

Маматов подошёл к открытому багажнику Мерседеса, некоторое время тупо смотрел внутрь, потом выдохнул: «А где бабки?»

Щука осмотрел всё вокруг, ничего, кроме собачьих следов не обнаружил. Следы были большие, значит, пёс тоже был немаленьким, но версия, что собака украла портфель, не прижилась. О таком не слышали, зачем собаке набитый долларами портфель? Съестного припаса в нём отродясь не носили. Полтора часа они рыскали вокруг, пытаясь найти хоть какую-то зацепку в возникшей загадке.

Ной докурил, и увидел, как трое неизвестных вышли на тропку из-за большой, заметённой снегом груды металлолома, остановились, глядя на него и собаку.

— Бог в помощь, — кивнул Ной, приподнимая ветхую шляпу

Глинка ухмыльнулся. Худой, в шляпе, ободранном пальто бомж, и огромная, с рыжими подпалинами собака — странная и живописная пара.

— Культурный.

Авторитет длинно сплюнул в снег, вытер губы тыльной стороной ладони, опять полез за сигаретами.

— Щука, потрогай болезного, только аккуратно, ему, поди, лет восемьдесят. Собака, по виду, его, и следы её.

— Сучьи потроха, — толстяк не договорил, во все глаза пялился на грозного пса, — такому чудищу не то, что портфель, мешок с картошкой в зубах унести — пара пустяков. Килограммов семьдесят будет, загривок руками не обхватишь.

Щука вынырнул вперёд, встал напротив бомжа, быстро ощупывая маленькими глазками несуразную фигуру. На собаку не обращал внимания, что толку тратить время, ствол в кармане, патронов хватит.

— Что потеряли? — негромко спросил Ной.

Он не сводил глаз с невысокого, невзрачной наружности и юркого мужика. Матёрый уголовник — ясно с одного взгляда. Ной за долгую жизнь встречал немало душегубов, но от этого исходила, кроме опасности, мутная, неприятная волна скрытой ярости. Такому нравится убивать, и убивает он не в силу необходимости, а ради удовольствия. Хотя какая необходимость может быть в убийстве? Грех незамолимый.

Улыбаясь тонкими бесцветными губами, Щука подошёл на шаг ближе. С той стороны, где тропа примыкала к ковчегу, на снегу ясно был виден отпечаток чего-то овального, небольшого, рядом ещё отпечаток — длинный, широкий.

Щука ткнул пальцем.

— Собака лежала, — выдохнул он, — а там портфель с бабками. Принесла и положила, вон и следы этого урода.

— Вот, блин! — кивнул нервно главбух, оглянулся на Глинку.

Авторитет задумчиво смолил сигарету, не сводил глаз с бомжа. Что-то ему не нравилось в этой нелепой ситуации. Объяснить он вряд ли смог бы, но интуиция, выработанная за долгие годы отсидки в лагерях, уголовный опыт и привычка ежесекундно оценивать шансы избежать опасности, подсказывали, что этот бомж далеко не прост.

Особенно Глинке не понравились глаза старика — на выкате, с длинными ресницами, внимательные и строгие. Что-то в них было неуловимо опасное. Наверное, то же почувствовал и Щука, потому что рука его медленно поползла к правой подмышке, киллер был левша.

Фигура странного бомжа стала таять на глазах. От снега было светло, да и луна помогала ясно увидеть происходящее. Словно воду плеснули на акварельную картинку, и она поплыла в стороны разноцветными жгутами — подтеками, таяла на глазах.

Через пару секунд там, где стоял бомж, никого не было.

— Чего это? — потрясённо выдохнул главбух строительной фирмы, сел в снег, мотая головой, пытаясь осмыслить увиденное.

Глинка медленно жевал окурок прямо с огоньком, не чувствуя боли в обожжённых губах. Щука удивиться не успел, его рефлексы работали безотказно. Пистолет вылетел из кобуры, загремели выстрелы. Щука стрелял веером, целясь в то место, где стоял старик, и чуть в стороны.

В следующее мгновение пёс атаковал бандита. Пистолет отлетел в сторону, исчез в снегу, кость руки хрустнула, как спичка. Щука, кеглей отброшенный в сторону, застонал от боли, извернулся на снегу, пытаясь вскочить, ударился головой о землю, в здоровой руке уголовника блеснуло лезвие ножа.

Маматов визжал тонко, надрывно, рука с пистолетом прыгала, он пытался нащупать дулом пистолета собаку, но та, несмотря на размеры, оказалась проворной. В три скачка Дик оказался за спиной бухгалтера, челюсти его на секунду прикоснулись к шее человека со стороны затылка. Толстяк ткнулся лицом в снег, замер.

/…/

Что свело в одной машине русского Глинку, узбека Щуку и татарина Маматова, хрипящего без сознания рядом? Жизнь, точнее, деньги. А деньги – что, не жизнь? Начиная с конца восьмидесятых, деньгами измерялось всё. Даже здоровье. Плати много, и врачи из кожи вылезут, чтобы оправдать проплаченное. Конечно, при раке, например, что они могут сделать, но при больших деньгах долгая жизнь почти гарантируется.

Семьсот тысяч зелёными — это много, за один процент можно убить человека. На эти деньги Глинка рассчитывал приобрести дом в Греции. Добротный и ухоженный особняк под Афинами. Вдова лагерного кореша соглашалась продать ему особняк с большой скидкой, памятуя, сколько в своё время Глинка сделал для её покойного мужа.

Вот тоже жизнь! Кореш, ни Бога, ни чёрта не боявшийся вор, погиб, вывинчивая пробки в «обнесённой» квартире богатенького чиновника министерства. Кореш работал один, помочь было некому. Куда уж он залез ловкими пальцами, как это произошло — осталось тайной, а ментам галочка в графе раскрытых преступлений.

Глинка ещё раз «прокрутил» картинку исчезновения на свалке странного старика, вздохнул и сделал неожиданный для себя вывод — Бог есть.

ОН везде, и это было страшно.

— А «любовь придумали русские, чтобы не платить»! — неожиданно сказал Глинка, вспомнив цитату из любимого классика.

И выругался, изумив шестерку-телохранителя. Ругался авторитет исключительно редко, но происшедшее сильно располагало к крепким оборотам. Щука вёл машину одной рукой, пристроив сломанную левую на коленях, кривил лицо, когда машину встряхивало на дороге.

— Никуда не денется, — добавил Глинка, — дернется со свалки — ребята найдут.

Ной сидел на ящике. Сна не было.

Всю жизнь он спал не более часа в сутки. И только в последние шесть лет, с появлением собаки, стал спать раза в три больше. Минут за двадцать до появления бандитов, Ной уже дремал, но чуткая собака пролезла к нему в ковчег и заставила выйти наружу.

Да, мужики оказались серьёзными. У него и в мыслях не было оставить себе этот, наверняка, набитый чем-то ценным предмет. Хотел рассказать о принесенном собакой портфеле, но волны удушливой опасности, ненависти и ярости, исходившие от этой троицы, заставили его онеметь.

Страха он не испытывал. От страха его избавил в сороковые годы великий Маг и Кудесник Вольф Мессинг — легенда взбалмошного двадцатого века. Говорят, Отец всех народов поставил Мессингу задачу войти и выйти из Кремля незамеченным, что и было проделано экстрасенсом, к ужасу охраны и видавших виды чекистов.

Мага из столицы удалили, дав возможность зарабатывать сеансами гипноза и магии в глухих провинциальных городках. Сталин его не тронул.

Мессинг, будучи в Москве, страшно устал, и на трое суток «выпал из поля зрения наружки», решив отоспаться у давнишней приятельницы. Волею случая там же оказался и залечивающий огнестрельную рану в животе Давид Гец. Ранил его пьяный энкаведешник, устроивший для своей любовницы показательную стрельбу по кустам. В Сокольниках, в зарослях сирени и получил пулю в живот прикорнувший на траве Давид.

Мессинг обладал страшной внутренней энергией, которую никогда не использовал во вред окружающим.

— Сколько мне лет? — спросил Давид у Мастера, глядя в его тёмные, бездонные глаза.

Мессинг нахмурился, провел пальцем по губам, неторопливо ответил:

— Коронация была в 1894-м… Молния. Часто болит голова. Мало спите, час — не больше. У вас будет собака, и вы научитесь спать. Смерти я вашей не вижу, уж извините. Очень странно — у вас в крови есть что-то чужое, неземное. Это появилось при рождении. Мать умерла при родах, а отца вы не знаете. Дыры в сознании, не понимаю! Вы закрыты, кое-что мне ясно, но, в основном, абсолютно закрыты, зачем?

Давид почёсывал заживающий шрам на животе, улыбался. Мастер погрозил ему пальцем:

— Не хотите открыться,  поставили стену — это удобно. Ваша жизнь странным образом связана с периодом царствования Николая — второго, закрыта для всех, начиная с семнадцатого года. Почему?

Мессинг подался в сторону Давида, смотрел жаркими, глубокими глазами, пальцы рук мелко вздрагивали.

— Давид, очень ненавидите?

— Очень, — с улыбкой кивнул Давид.

— Почему? Коммунисты вам не вредили.

— Они лишили страну будущего.

Вольф Мессинг помолчал, мелкими глотками отпивал их стакана чай, посматривая на Давида удивлённо и печально.

— Может, вы уже старик? Я неважно считаю! — Мессинг засмеялся, откидывая назад красивую голову в шапке кудрявых, волнистых волос. — Хотите, научу фокусу, у вас получится.

И Маг научил. Это оказалось несложно. Надо было просто «подменить» мозг другого человека своим, заставить его думать, как ты. Убедить, что ты не видишь именно себя в пространстве.

Через пару часов тренировок, вошедшая в комнату хозяйка не увидела Давида, к ликованию и неуёмной радости Мастера. Она изумлённо оглядывалась, зная, что проскользнуть незамеченным её постоялец не мог.

На следующий вечер Ной уехал из Москвы в Ярославль. С Мессингом больше не пересекались. Изредка Давиду попадались в печати статьи о загадочном, великом и глубоко несчастном Волшебнике, жизнь которого мелькнула подобно метеору в глухой, беспросветной тьме огромной страны.

/…/

Глинка предупредил, что там, куда они едут, обитает огромный сенбернар.

Это было серьёзно, собак Сека боялся до трясучки, до обморока. Вроде, причин не было, а вот боялся и всё. Спокойно ходил на нож, пистолет, ментовские дубинки, но вид  небольшой шавки расстраивал и тревожил матёрого бандита.

Для этого и послал с ним ушлый Глинка непутевого соню Чирка. У того в доме этих собак — аж пять, зоопарк, а не двор. Две овчарки, дворняга и пара глупых болонок. Ну, это для форса, обе болонки щеголяли с золотыми цепочками на шее, а овчарки и дворняга охраняли не бедный двор каратиста.

— Куда роем? – снова спросил Чирок, пытаясь двумя пальцами выдавить прыщ на подбородке.

— На свалку, там, у одного лоха, собака, она у Глинки из багажника бабки попёрла, портфель с зелеными.

— И сколько зелени?

— Семьсот, — после паузы отозвался Сека.

— За такой туфтой на свалку тащиться? Он чё, охренел? Я ему из своего кармана семь сотен выложу, блин, поспал бы лучше…

— Семьсот косых, — буркнул Сека.

И отметил, как засопел, долго и нехорошо молчал напарник.

/…/

Встали. Осмотрели хаос свалки, никаких признаков жизни.

— Какой он из себя? — негромко спросил Чирок.

— Бомжина, на свалке живёт, в шляпе, с бородой, и собака, Глинка говорит, здоровая.

Сека на всякий случай пощупал за поясом пистолет с оплавленной на рукояти пластмассовой пластиной, и остолбенел.

Из-за сооружения, которое, вероятно, служило убежищем, вышел бомж. Сека его мгновенно вспомнил, сразу облившись потом, почувствовал, как внизу живота зарождается противная тошнота. Его замутило, с трудом сглотнул набежавшую слюну, покосился на Чирка. Напарник смотрел на обитателя свалки с весёлым любопытством, шмыгал носом.

Следом за бомжем пришла собака, рыжий, с серыми и черными подпалинами, сенбернар. Собака казалась ужасающе огромной, села у ног хозяина, склонив набок лобастую голову, смотрела.

— Этот? — шмыгая носом, спросил Чирок.

Сека кивнул, рука его нащупывала пистолет, мяла под курткой свитер. Про себя клял сволочь Глинку, проворонил бабки, а теперь им отдуваться, по голове за такие деньжищи не погладят. Спрос с «быка» большой, но за такие суммы можно походя пулю схлопотать, под предлогом «сгоряча».

— Дед! — позвал весело Чирок. — Придержи кобеля, а то между глаз.

— Сидеть! — негромко скомандовал Ной.

Собака села.

— Вот дурость! – хмуро забормотал Сека.  — Дед, давай по-хорошему разойдёмся, отдай портфель с бабками и вали на все четыре стороны. Твоя кобелина портфельчик намылила, всё сходится, и следы и рожа твоя.

— Не отдашь, мы тебя, вонючий, убьем в лобешник. — Чирок ткнул себя в лоб пальцем. — А собаку на куски. Жратва у корейцев есть, только не куски, а кукси, читай наоборот.

Речь бандита Ной выслушал спокойно. Но слово «кукси» вызвало у него такой всплеск ярости, что сердце Ноя прыгнуло, на секунду остановилось, и забилось ровно и мощно, как билось в минуты опасности.

— Кукси? — негромко переспросил он.

— Ты чё, сука? — разозлился Чирок, оглянулся на замершего в столбняке Секу. — Ясно, у доходяги бабки, давай вытряхнем и валим, Глинка с нас три шкуры спустит, если что.

— Валим, — эхом отозвался совсем растерявшийся Сека.

Ему хотелось спрятаться. Не пугала собака, глаза старика – это было по настоящему страшно. Бездонные, влажные и блестящие — они манили и пугали, ноги от этого взгляда становились ватными. Чирок покачивал пистолетом, потёртым, видавшим виды «ТТ», от злости раскраснелся, сдёрнутый шарф держал в руке, наотлёт, теперь размахивал им, как флагом.

— Бабки, падла, зацыкал, а? Ты у меня пулю схапаешь, рвань подзаборная.

Замолчал Чирок, и так долго молчал, что Сека повернул голову, стал смотреть на напарника.

Пистолет валялся у ног, Чирок обеими ладонями сжимал горло, покачивался. Из ноздрей густо, чёрным потоком текла кровь. Глаза бандита вылезли из орбит, ворочались жутко и медленно, словно хотели разом охватить взглядом этот холодный мир.

Он хрипел и качался, неотвратимо белея лицом, вены на его шее и лице страшно набухали, превращаясь в синюшные, толстые канаты. Изгиб вены на виске лопнул, брызнула струя крови, окропила снег красным. Ещё мгновение – сразу несколько набухших вен на шее и лице лопнули, а Чирок медленно как в рапиде, упал в снег лицом, затих.

Тогда Сека стал смотреть на старика, но перед глазами выросла собачья морда, она росла, ширилась и заслоняла собой мир. Сека неторопливо снял пистолет с предохранителя, приветливо улыбнулся собаке, закрыв глаза, поднёс пистолет к груди.

Выстрел на холоде вышел негромким, словно лопнул надутый полиэтиленовый пакет. Рука не дрогнула — пуля вошла точно в сердце.

Дик обнюхал трупы, фыркнул и равнодушно отошёл в сторону. Так было надо — хозяину видней, а то, что исходит от хозяина – закон. Пес был умён и по-житейски мудр.

Деньги сложены в латаный рюкзак, он закинут за плечи, холщовая неизменная сумка в руке — Ной менял место жительства. Костёр в это утро на крыше ковчега не разжигали.

Чужая кошка уже сидела на крыше ковчега, и Дик не обращал не неё внимания. Взяли полбуханки хлеба, банку консервов, вилку, ложку, нож.

Единственное, о чем жалел Ной, покидая ковчег, это о книгах, бомжи их сожгут.

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.