Ной, еще окончание Tашкентцы Искусство

Глава одиннадцатая

/…/

Гриневский, старый дурак, влез в историю, которую расхлёбывают другие.

Что за рыжий, который уговорил его лететь в Ташкент с «весёлой компанией»? Ответ может дать Нат Гибсон, то бишь, Николай Феськов, его привезут рейсовым самолётом. На борту самолёта ФСБ уже нет мест, борт четырёхместный, не считая летчиков, и они скандалят, когда сажают больше. Их как раз пятеро — Старик, Аристократ, Кукла, Поручик и Седой. Да, ещё собака, здоровый сенбернар. Норой Гибсон займутся люди Артыкова, Кукла доложила, что она не контактная, сошла с ума. Косит под шизу? Вряд ли, старик её сломал.

Волин макал холодные котлеты в майонез, жевал, не чувствуя вкуса, мелкими глотками прихлёбывал кефир. Жена умотала на дачу, отключила телефон, теперь будет неделю дуться.

Он допил кефир, помотал над салфетками рукой, и вытер рот тыльной стороной ладони, как был опером — волкодавом, сигающим за преступниками по крышам и чердакам, им и остался, не привили ему манер генеральские лампасы. Правда, на приёмах и модных нынче фуршетах чин соблюдал, а дома что стесняться?

Чёртов корабль с пришельцами на орбите болтается…. Мир потихоньку успокаивается, главное, можно же жить без ядерных прибамбасов? Можно, никто ни к кому не лезет, не угрожает, не воюет. Перед общей проблемой все равны, а что ждать от «пришельцев», только Господь ведает, может, покружатся на орбите и восвояси, а, может, с корыстью пожаловали, кто знает.

Кроме доставки старика-экстрасенса и поимки серийного убийцы, у Волина была куча дел. В Чечне объявился некий Захи Героев, давший интервью западным газетам, что в течение этого года произведёт отстрел ряда лиц, по вине которых, как он считает, республика Ичкерия не получила независимости, а на её территорию были направлены войска Федерации.

По агентурным сведениям в Москву шёл груз каких-то изделий, в которых находилось ни много, ни мало, три тонны высококачественного героина. Три тысячи килограммов медленной смерти двигалось на Москву, а команда Волина имела лишь крохотную зацепку в виде номера телефона одного из сопровождающих этот груз.

Ограблена квартира 1-го зама Премьер-министра, и это в элитном доме, где охранников больше, чем жильцов! Волину оборвали телефон, из квартиры зама исчезла уникальная коллекция сапфиров на сумму более десяти миллионов долларов по рыночным ценам. Откуда у госчиновника камней на такую сумму, никто вопросом не задавался.

Дел — море, у Волина пухла голова, но главное — это старик-экстрасенс из Ташкента. Кто он, ясновидящий, гипнотизёр, маг или сумасшедший с уникальными способностями — не знал никто. Может, всё вместе?

Волин доложил Директору, что самолёт со стариком и маньяком, в сопровождении трёх его агентов вылетает немедленно. О том, что с агентом Седым неладно, Волин докладывать не стал, надеясь разобраться на месте, по прибытии. Гриневского, Нору Гибсон и её мужа, то есть Николая Феськова, доставят позже, гонять борт ФСБ ещё раз смысла не было, эти трое, судя по докладу Куклы, угрозы не представляли.

С дачи Вождя утешительного не поступало, ясновидящие, колдуны и экстрасенсы с контакторами трудились «в поте лица». Помощник Волина жаловался, представители темных сил чудовищно много пьют: «На хлеб мажут! Павел Степаныч!» — сетовал полковник. По словам оккультной шайки водка стимулирует скрытую энергию человека и облегчает выход в Астрал.

Пусть жрут, лишь бы толк вышел, оборвал Волин стенания полковника, но толк не выходил. Пьяный колдун из Твери навернулся с крыльца и сломал себе нос, «выхода в Астрал» не получилось, его пришлось госпитализировать. По дороге в больницу тверской умелец голосил матерные частушки собственного изготовления. Частушки были про инопланетян, с обилием похабщины, одну Волин записал, так она его заинтересовала: «Гуманоид ссал с орбиты, да от холода уснул, ну а наш мужик забитый за струю его стянул».

Стихи были патриотические, Волин посочувствовал беде колдуна и распорядился отнести ему в больницу пакет мандаринов и бутылку горькой. Колдун под хмурым взглядом помощника Волина вылакал водку прямо из горла, к фруктам не притронулся, долго нес околесицу, что в правительстве «жлобы и казнокрады, могли литр прислать, поди, ящик под него списали». Успокоился, когда помощник сунул ему из своих кровных еще на бутылку.

В Аппарат Президента не вызывали. Волин облегчённо вздыхал, умудрился поспать шесть часов подряд, а не урывками.

Оставалось ждать самолёт.

/…/

Законник положил телефон, задумался. Он не умел и не любил прощать оскорблений, ему был необходим скальп человека, поставившего его в унизительное, идиотское положение. Он знал, что перестанет уважать себя, если не разберётся с тем, кто унизил его при любимой.

Саид обещал пятёрку своих людей — это серьёзно, саидовских костоломов обучали по индивидуальной программе, каждый из них мог вести партизанскую войну в любой точке мира. Законник знал, во что обходится команда из десяти таких спецов, но они того стоили, бывший генерал КГБ подбирал людей лично.

Он ждал людей Саида. Пятнадцать минут назад позвонил человек из конторы, рассказал, что машина со стариком и тем, кто нужен Законнику, остановилась у маленькой церкви на улице 8-е Марта, в машине трое мужиков и собака, женщина за рулём. Законника будут информировать о передвижениях нужных ему людей.

Номер машины ему продиктовали через три минуты после звонка человека из конторы. Оставалось ждать. Услуга людей Саида стоила триста тысяч долларов, по нынешним временам – круто, но Саид давал гарантию, а его слово означало успех.

Запела сотка, Законник послушал, отключил телефон, пошёл к выходу.

Лендровер был огромен, чёрная, отливающая лаком зверюга с хромированной оснасткой, тонированными стёклами. Машина стояла у ворот Законника, тихо урчал мотор, горели габариты, из нее никто не выходил. Охранник Законника растерянно топтался рядом, то и дело пытался заглянуть внутрь, ему не удавалось, и он с досадой мотал головой, плевался.

Приоткрылась водительская дверь, Законник подошёл ближе.

— Номер машины, где начинать искать? — спросил человек за рулём.

-У церкви на улице 8-е Марта.

Законник, назвал номер и марку автомобиля. Сильно болела голова, до тошноты, скорее бы лечь, думал он, разглядывая мощную руку водителя  с короткими пальцами и набитыми до мозолей суставами.

— Задача?

— Убрать всех, — неожиданно для себя сказал Законник и пошёл в дом.

Всё случившееся за последнее время разом навалилось на него. С того момента, как позвонили с настоятельным предложением «убрать» авторитета Глинку, забрать с его дачи бриллианты и оставить себе в виде компенсации семьсот тысяч баксов, Законника не покидала тоска. Звериное, мутное чувство подсасывало под горлом, клокотало внутри. Всё было наперекосяк, криво, неправильно, не так, как думалось и планировалось. Он почти не спал всё это время, задрёмывал урывками, в которые вторгались неприятные сны, героем их был старик.

Ситуация поменялась в корне, погибли его, Законника, бойцы, друзья, соратники. Виноватые должны заплатить кровью. Цена названа. За всё отвечает Саид, его люди. К трёмстам тысячам баксов Законник прибавит ещё двести тысяч — хорошая цена за хорошую работу, время реверансов кончилось.

Лендровер уехал, охранник закрыл ворота, позёвывая, направился к своему домику и остановился. Увиденное потрясло его….

Посреди двора, на мраморной площадке перед крытым бассейном танцевал Законник, свитер, рубашка валялись на мраморе. Голый по пояс, он медленно кружил по площадке, руки, как крыльями, взмахивали  кистями, пальцы растопырены. Древний танец орла.

При свете фонаря было видно каменно спокойное лицо Законника, по нему текли слёзы.

/…/

Лендровер глыбой чернел на обочине, за тонированными стёклами ничего не было видно. Мотор заглушен, капли мелкого дождя испарялись с капота, он заметно парил. В салоне разговаривали:

— Ни хрена не понимаю, пацаны, над тем, что в шляпе, в натуре, ворона? Блин, точно, ворона, на плечо села, я не догоняю, мы кого валим? Тут зоопарк — собака в тачке, птица на плече, не из цирка?

— Заткнись, самый серьёзный тот, что со стариком, ствол у него. Хуршид, Хасан, Сашек, по краю справа, займётесь теми, что в тачке,  Лепила и я валим двоих у ворот. Глушаки у всех?

— Я ворону, в натуре, имею, суп сварю, или вот чего, пацаны, у кого ручная ворона была? Я её бабе своей притараню, Лилька в улёт рада будет.

— Акула, ты старший, прекрати базар, Сашек языком, как метлой метёт, запарил. Оскалился, урод, людей валим, какие шутки?

— Мне че, плакать? Я, блин, отплакал семь лет назад, когда такого, как ты, обормота встретил.

Двое вышли из машины слева, трое справа, тенями скользнули — трое к дувалу, двое перебежали улицу, пошли вдоль дома. Струйка воды из дырявого желоба попала Лепиле за шиворот, он дёрнулся.

— Улыбаешься почему, отец? — спросил Седой.

— С мёртвыми говорю, это надо делать сердцем, они фальшь чувствуют. Евпраксия, Аркадия, Паисия, мать Лидия — первые, кто принял иноческий постриг в этом монастыре, все здесь.

— Ты не православный! — засмеялся Седой.

Осёкся, стал напряжённо вглядываться в конец улицы, тревожный звонок сработал мгновенно, Седой выхватил пистолет, достал из кармана глушитель, навинтил.

— Отец, встань за выступ дома, канитель затевается.

— Знаю, сынок, кровь будет. Не помогу, выдохся маленько.

Ной сгорбился, шаркая валенками, отошёл к выступу, встал за него, уперся в стену рукой, на плече верная птица безмятежно чистила когтем крепкий клюв.

/…/

Глава двенадцатая

Гриневский обвёл взглядом комнату. Сутки находился здесь, обстановка осточертела до тошноты. Румынский сервант, с покосившимися дверцами, скрипучий стол, в углу допотопный радиоприёмник, облезлое кожаное кресло, старый «Филипс» с подтеками на экране, умерший лет пять назад. Шторы, понизу облитые чем-то тёмным и липким, похоже, вареньем.

Не жилая комната, а трёхрублёвый номер гостиницы времён Леонида Ильича, куда кроме пьяных агрономов из района, да вороватых инструкторов райкома, никто и никогда не забредает. В соседней комнате на разваливающейся тахте храпел новоявленный американец Коля Феськов, беглый горе-учёный, ринувшийся за бугор за счастьем и деньгами.

В углу сидела его жена, или кто она ему? — изменившаяся до неузнаваемости за короткое время, женщина. Похоже, крыша у неё съехала окончательно, никого не узнаёт, мычит, затравленно оглядывается и постоянно сосёт палец. Очки потеряла, без них лицо выглядело глупым и растерянным, лошадиные зубы торчали ещё больше, волосы спутались, висели патлами.

Поездка в Ташкент вышла ненужной, только время потерял – ни экстрасенса, ни информации, ни нужных встреч. И как только чёртов рыжий спровоцировал его лететь сюда?  Всё оказалось бессмысленным, но в одном Гриневский был уверен, если бы не некие таинственные силы, ушлая Нора Гибсон из-под земли раскопала бы старика, тогда и он, Гриневский, мог понадобиться, и Коля Феськов с опытом общения с паранормальными, мог быть полезен.

Звонил Волин, сказал, что их рейсовым самолётом переправят в Москву, но когда самолёт, не сказал, буркнул «сиди и жди, старый шизоид».

Он заглянул в соседнюю комнату, увидев его, американка страшно обеспокоилась, заговорила на тарабарском языке, пуская слюни и вытаращив глаза. Гриневский с досады плюнул.

—        Сидишь, дура, в мире вон, что творится, парюсь здесь с идиотами. Кто такой рыжий, где Давид Гец? Не знаешь, тебе теперь до смерти по психушкам мыкаться, партизанка чёртова, есть будешь? Мычи, мычи, а я поем, пошли вы все с вашими тайнами! Я вам что, мальчик что ли, за семьдесят….

Гриневский поплёлся в кухню, отломил горбушку хлеба, кусок краковской колбасы, запивал сгущёнкой прямо из банки. Колбаса со сгущёнкой – сочетание критическое, но Гриневский вкуса не чувствовал, ему было противно от всего случившегося, он качал головой и думал, что скажет Волину при встрече.

По столу ползла сонная муха. Гриневский проследил за ней с отвращением, перестав жевать и поджав губы.

Сидели на скамейке внутреннего двора здания ФСБ, курили. Волин тянул сигарету жадными затяжками, Директор набирал дым в рот, выпускал и вдыхал вместе с воздухом, неглубоко, выдыхая носом. Его манеру курить обсуждала вся контора уже год, а закурил он после заявления Президента, что тот не собирается баллотироваться на новый срок.

—        Китайцы в шоке, — Директор проследил за струйкой дыма. — Информация закрытая, Поднебесная тему прикрыла сразу. В общем, послали они к энэлошникам радиосигнал на четырёх языках, мол, не вступите в контакт, атакуем всеми доступными средствами, в пять утра две китайские провинции обезлюдели.

—    Чего? – изумился Волин.

—        Нет людей, генерал.

—        Куда они делись?

Волин от волнения сунул сигарету в губы горящим концом, втихую заматерился, отбросил окурок в сторону.

—        Мусорить не надо, – строго заметил Директор, — а людей нет нигде, понял? Всё на месте – дома, улицы, утварь в домах, машины, оборудование на предприятиях, только никого, и всё.

Долго молчали, глядя по сторонам.

—    Как это возможно? — спросил Волин.

—  Значит, возможно. Стёрли махом миллионы людей, и летают себе.

— Вроде нейтронной бомбы, — задумчиво процедил Волин.

— После нейтронной бомбы горы трупов, живое гибнет, неживое остаётся, а здесь  живого нет и трупов нет, соображаешь? Последствия предугадать невозможно, ясно, эти черти не просто так прилетели. Что там твои ребята, воюют?

— Бандиты лезут, понять не могу, какой их интерес. Артыкову звонил, просил не вмешиваться, помочь, если трудности будут. Хорошего мужика потерял, мы с ним и Афган, и Чечню дважды прошли. Старика привезут, его к экстрасенсам?

— С ними ему веселей будет. В компании ненормальных.

— Паранормальных.

— Один хрен, — угрюмо кивнул Директор. — Времена странные настали, какая — то хрень на орбите летает, не знаешь, чего ждать. На колдунов надеемся, авось, развяжут узел, контакт с нежитью наладят.

— Какая там нежить? — Волин с досадой махнул рукой. — Там такие же, как мы!

— Так, — кивнул Директор, — я знаешь что недавно вспомнил? Песня была в юности нашей, «Гренада, Гренада, Гренада моя!»

— Помню, — засмеялся Волин, — орали в школе.

— Там слова есть: «Отряд не заметил потери бойца, и «Яблочко» — песню допел до конца…» Представляешь, Волин, до чего надо дойти, чтобы не заметить — боец пропал, а остальные песню про «Яблочко» поют! И на хрен им боец, песня важнее, едут и едут на конях, а бойца нет.

— Американцы из-за одного человека могут целую эскадру на край света послать! — Волин кисло улыбнулся. — По фигу, что из-за одного десятки погибнут, марку держат.

— Как в рекламе «Жажда ничто, имидж всё». Мне через три часа в Аппарате надобно быть, дождёшься своих, не суетись, Хозяин пока не вызывает.

— Мне кажется, он сам не верит в магов этих.

— Не знаю, но если твой старик что-то сделает, крути дырку для ордена.

— В мозгу бы мне дырку не провертели, — грустно отозвался Волин.

/…/

Рыжий был не рыжим, а белобрысым, звали его Марис Круминис, выходец из Латвии, 35-ти лет. В двадцать пять инженера закрытого НИИ завербовало ЦРУ, в двадцать семь он был арестован контрразведкой и отпущен за недостатком улик, в тридцать бежал «за бугор», вернулся нелегалом.

Его берегли, латыш числился за конторой изобретательным ликвидатором, ему платили исправно и крайне щедро, осечек не было. Марис был гением перевоплощений, в нём умер актёр далеко не «местного разлива» — то он взбалмошный менеджер какого-то агентства недвижимости, то импозантный бородатый импресарио зарубежной кинодивы, то пахучий алкаш из Марьиной рощи…

Провинившихся и предавших агентов конторы Круминис отправлял к Всевышнему тихо и аккуратно, не оставляя следов.

Зяма Шмон, норильский воротила, достигший статуса олигарха, ушёл на свидание с Богом, отравившись колбасой, в которой нашли бактерии ботулизма. Шеф-повара ресторана под улюлюканье толпы посадили, а только что поступивший в ресторан официантом тихий и неразговорчивый мужчина благополучно уволился через две недели после трагедии.

Оружейные волшебники ЦРУ придумали Марису стреляющие часы. По сигналу с мобильного в задней крышке открывалось крохотное отверстие, в руку обречённого иглой впрыскивался сильнейший растительный яд из группы кураре.

Агенту, внедрённому на крупную фирму и вздумавшему шантажировать контору разоблачением, Марис подарил именно такие часы. На День рождения, и этот день оказался последним в жизни провинившегося. По сигналу с сотки, часы выстрелили.

Уголовнику Свистку, астматику по жизни, Круминис подменил ингалятор, вместо снимающего бронхоспазм препарата, тот сам себе впрыснул концентрированную серную кислоту.

Стрелял Круминис редко и неохотно, но пистолетом владел отменно.

Приказ ликвидировать Гриневского и чету Гибсон он получил по Интернету. Через пять часов Марис был в аэропорту, садился на рейсовый самолёт до Ташкента,  его человек, внедрённый в отдел, который возглавлял генерал Артыков, сообщил, что Марта Шон, она же Хорёк, находится в плачевном состоянии, и будет отправлена в Москву.

За Хорьком числилось немало дел на благо ЦРУ, было принято решение о ее ликвидации. Самодеятельный уфолог Гриневский и Николай Феськов, шли, что называется, «до кучи».

По адресу, указанному «кротом», Круминис был через десять часов. Красоты Ташкента его не интересовали, специальный человек встретил в аэропорту, багажа при нём не было, всё свое — ношу с собой. Машина привезла к неприметному дому на узенькой улочке окраины Ташкента, четырёхэтажный кирпичный дом, ничего особенного.

В условленном месте ждала другая машина, человек, сидевший в ней, после пароля и отзыва, передал Марису свёрток, в нем глушитель, пистолет системы «Вальтер», запасные обоймы. Там же, в машине, ликвидатор переоделся, в хорошо подогнанной форме подполковника милиции выглядел неплохо, водила был в форме старшего лейтенанта.

Марис усмехнулся, оглядев шофера, неопределенно хмыкнул.

Гриневский доел колбасу, ложкой выскреб банку сгущёнки, бросил в неё кусочек хлеба, собрал остатки, довольно зажмурился, крякнул, надо было ждать, когда за ними приедут, чтобы отвезти в аэропорт. Он облокотился на стол, стал смотреть в окно, убить время было нечем.

— Глянь, кто там! — приказал Марис, стоявший у дверей нужной квартиры.

Водила — лейтенант тихо спустился этажом ниже, заглянул поверх перил. Оглянулся на Мариса, было видно, как побледнело его лицо.

— Менты идут, — тихо оказал он.

— Кого – то ищете? – приветливо спросил подполковник милиции, остановившись на лестничном пролёте, в упор разглядывая двоих.

Сопровождающий его сержант равнодушно отвернулся, стал прикуривать сигарету.

Марис заулыбался.

— Дом перепутали, коллега.

Щёлкнули выстрелы, словно открыли одну за другой бутылки с шампанским. Подполковник был убит выстрелом в лоб, обомлевший сержант успел дёрнуться, пуля попала вскользь, по виску, и он, оглушённый, всё же успел сунуть руку подмышку. Третий выстрел успокоил его — вместо глаза зияло чёрное отверстие.

— Открывай.

Круминис кивнул, «лейтенант» достал отмычки — дверь скрипнула.

— Затащи их в квартиру, быстро.

Сначала хлопнуло на лестнице, раза три, потом хлопнуло в соседней комнате дважды, уже громче. Гриневский мыл посуду, шумела вода, и он ничего не понял, удивлённо оглянулся — в дверях кухни стоял тот самый «рыжий», улыбался широко и приятно, в опущенной руке пистолет с длинной чёрной насадкой на стволе.

— Привет, как жизнь молодая?

Он прошёл к столу, сел, закинув ногу за ногу. Гриневский догадался, что случилось в комнате, и зачем здесь этот человек с длинным пистолетом.

Уход из жизни неизбежен — иного не дано. В своё время Гриневский напоролся на удивительную фразу, брошенную в мир великим психиатром Владимиром Бехтеревым: «Я знаю точно — смерти нет, но я сомневаюсь, есть ли жизнь».

— Ты кто? — спросил Гриневский без тени страха и смущения.

— Я? — удивился Рыжий. — Твой конец, амба, крышка, каюк, называй, как хочешь.

Некоторое время молчали, разглядывая друг друга, Гриневский дотянулся до засохшего цветка в горшке на подоконнике, поковырял пальцем землю, кусая губу. Рыжий проследил за рукой, в глазах его погас опасный огонёк.

— Страшно? — спросил Рыжий.

— Ни хрена, — ответил старый геолог, — это тебе страшно.

— Почему? — озадачился Рыжий.

— Уйдёшь по трупам, а дальше, чем жить будешь?

— Дурость, — почесал стволом нос Рыжий, — до этого жил.

— Нет у тебя ни до этого, ни после этого. Человек – существо тёплое, ему жизнь дана, а у тебя здесь, — Гриневский постучал пальцем по своей груди, — сквозняк. Пусто и страшно.

— Деньги платят, — засмеялся киллер.

Гриневский скривился:

— Ты их в могилу не возьмёшь, тебе их туда горой не насыплют. Тратить негде.

Повисло молчание. Рыжий встал, улыбнулся широко и по-доброму, кивнул:

— Ты не бери в голову, ничего личного, работа такая. Ладно, что-нибудь придумаешь, только ври складнее. Сделаешь фоторобот — найду и кончу. Соври про лысого и горбатого, понял? Будь здоров, не кашляй, а ты говорил, «сквозняк»…. Сам дурак.

И ушёл, хихикая, Гриневский без сил опустил голову на руки, заплакал.

/…/

2 комментария

  • Фаррух (Farro):

    Немного оффтоп, но среагировал, как собака Павлова на «Ной»:) —

    Постой же Ной! Нет, я не ною,
    Я лишь прошу забрать с собою.
    Да, я не тварь, и нету пары.
    Но одиночество не парит.
    Зачем мне кто-то? Чтоб плодить ещё, ещё, себе подобных?
    Нас миллиарды уж таких — счастливых в злобе, в счастье злобных.

    Постой же Ной, ты отвези
    Меня к горе, что рядом с Богом.
    Меня возьми, а остальных — оставь жить грязно и убого.
    Хочу погреться я в лучах Его Любви, Его Сиянья.
    Хочу примерить на себя я ангельские одеянья.

    Постой же Ной! Да, я согласен —
    Ленив и глуп, но так несчастен.
    Не строил я тебе ковчег?
    Я заплачу! Ты примешь чек?
    Я человек!!! Что это значит?
    Не знаю… Ляпнул наудачу…

    Постой же Ной! Как убедить? Тебя, что этого достоин?
    Поэт! Певец! А также строен… Да и друзей — аж целых трое!
    Не убедил? Чего ты хочешь?
    Зачем мне голову морочишь?
    Иди ты к черту! Я устал!
    Шучу! Хочу чтобы меня забрал!!!

    Постой же Ной! Куда же ты?
    Ты рушишь все мои мечты!
    Но нет тебя, и след растаял.
    Ты всех забрал, меня оставил…

      [Цитировать]

  • lisichka:

    может быть, кто-нибудь чувствует так же, но ТАК ЖЕ скажет едва-ли!

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.