75 Сергею Юрскому Tашкентцы Искусство История

Как всегда нет времени написать личные впечатления о великом актере… А он еще и хороший писатель, предлагаю прочесть его рассказы Теорема Ферма и Голос Пушкина, не пожалеете. Ниже публикую отрывок из его очерков, касающийся Ташкента.

Хорошая подушечка! Не беда.
А зато дальше умываемся и чистим зубы уже в Азии, в Красноводске, на вокзале, соленой морской водой из-под крана — небывальщина, Красно-безводск!
Потом поезд раскаляется в пустыне Каракум до сорока пяти по Цельсию по дороге в Ашхабад. И никаких тебе фотогеничных басмачей по дороге, одни пограничники. И — Ашхабад, с его арыками, папахами и какой-то по-райски красивой и прохладной, оккупированной партийными бонзами Фирюзой.

И снова стишки в молодежной газете, а далее — Ташкент с хлопковыми горами, после землетрясения, и Алма-Ата со следами недавнего селевого потока, все сокрушившего на своем спуске от катка Медео. Впечатления, впечатления, молодость! Хорошо еще, что многое улетучилось из памяти, а то не было бы конца у этой книжки.
В Ташкенте, проездом, на вокзале, вспомнил я, что здесь живет сосланный или сам себя сославший во искупление грехов любимый мой с войны поэт Константин Симонов. Вот познакомиться бы! Набираю просто так, безумный, ноль девять и спрашиваю у сонной телефонистки (время — четвертый час утра) телефон Симонова, Константина Михайловича.
— Один какой-то Симонов у нас есть, без инициалов.
— Давайте! — сказал я в надежде узнать у абонента телефон моего кумира, автора стихотворения «Жди меня». И набрал номер, как в рулетку. Трубка на том конце недовольно сказала: «Да!»
— Я тот самый Симонов, но какого черта вы звоните в такое странное время?
— Видите ли, мы здесь проездом и просто ну не можем не повидать вас! Наш
поезд отходит в десять утра.
— Ладно, — сжалилась трубка. — Валяйте приходите в девять.
Полиграфическая, сто тринадцать.
Господи, каким образом запомнился мне навсегда этот совершенно никчемушный адрес? И до утра мы брились и чистили перышки в вокзальном туалете — я в волнении от предстоящей встречи, а друзья мои как бы не возражая — им Константин Симонов был менее интересен. Вода на этот раз была сухопутная, пресная, настоящая.
«113» оказался коттеджем, разделенным на две двух-уровневые квартиры.
Веранда симоновской половины была уставлена цветами, в корзинах и россыпью — не иначе после какого-то торжественного дня в семье. Я рассказал поэту, как променял на его сборник сорок пятого года с портретиком подполковника Симонова толстенный том запрещенного тогда Аркадия Аверченко — его раздобыла и сберегла для меня мама в немецкой оккупации.
— Придется ради вас вернуться к стихам. Я ведь давно и насовсем ушел в прозу.
Потом друзья мои спросили неуклюже его мнение о книжке Кочетова, в которой Симонов выведен непристойно.
— Я Кочетова не читаю.
Не вспомню даже, угостил ли он нас чаем. Скорей всего, нет, но не может же это быть правдой!..
А когда я вернулся домой с гостинцами и остатком неистраченных заработков, опоздав на несколько дней к обещанному празднику — Дню Победы, моя распрекрасная жена Лидочка третий день голодала: никаких припасов в нашем доме не водилось, а те, что были, скончались в праздник. Голодала и записывала в дневник свои головокружения. Денег не было даже на хлеб! А одолжить сотню на пару дней у соседей — такое ей и в голову прийти не могло, легче умереть с голоду. Такой уж человек моя Зоя Космодемьянская, гордая до
погибели!
Прости меня, любимая, за все-все-все неприятности, которые я причинил тебе! Я здесь прошу прощения и у Господа. Всей любовью к тебе, единственной, может быть, я искупил мои мелкие прегрешения.
Кончается двадцатый век, да что там — мы уже живем в двадцать первом!

Ведь когда мальчику исполняется десять лет, ему уже в день рождения десять лет, а не девять. И христианскому человечеству уже две тысячи лет, ровно двадцать веков!
Горит Останкинская башня, передавшая миру столько вранья и трагических сообщений! Гибель двух атомных субмарин с экипажами. Череда смертей (одна за другой) кремлевских старцев, хозяев горящего останкинского эфира. Расстрел Белого Дома на глазах у любопытной толпы, просто Древний Рим какой-то!
Чернобыль, траур всей Европы, один стоящий всех перечисленных печалей.

Заказные убийства и фотороботы исполнителей, которые — все знают — никогда не будут пойманы. Чеченские (зачем?) похоронки, взрывы домов в Москве и Волгодонске. Разметанные фрагменты человеческих тел на Котляковском кладбище. Совсем недавняя диверсия в подземном переходе на Пушкинской площади… Хватит!
А из веселых новостей «раньшего» и вовсе карикатурного времени — знаменитый бессонный комбайн, день и ночь молотивший по телевидению тучные сверхплановые колхозные нивы. А хлебушек-то все годы прикупали на Западе!
Смехотура или тоже трагедия?
Со страхом мы включаем в последние годы последние новости — что там еще? Горит Останкинская телебашня: короткое замыкание. Кому оно выгодно? И пусть даже будут в пламени торчать уши злоумышленников — никого за эти уши не схватят. Короткое замыкание!
Мы продолжаем жить уже в XXI веке по моему лето-счислению. С Божьей помощью.

1 комментарий

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.