Адрес: Советский Союз, ГУЛАГ, САЗЛаг, ИТэРовский барак… Начало История

Прислал Олег Николаевич.

Ниже отрывки из воспоминаний Владимира Ивановича Бухарина – брата Николая Ивановича Бухарина, видного советского руководителя, репрессированного в 1938 году. Владимир Иванович отбывал срок на территории Узбекистана и описывает атмосферу и жизнь в лагерях САЗЛага глазами высококвалифицированного инженера и замечательного специалиста …

BVI_00 336x467

Привожу только часть воспоминаний из книги, связанную с арестом и работой в Средней Азии… всю книгу желающие найдут в сети…

Лагерь под Ташкентом Владимир Иванович называет Яланчач – действительное название хорошо известно – Ялангач. Кстати, это, то самое место, где погиб отец Фарида Сейфуль-Мулюкова…

BVI_01 790x504

Это оглавление книги Владимира Ивановича (выделены главы, связанные с нашими краями…)

В камере

3/ХI 1939 г., находясь на Троицкой суконной фабрике (Красная Пахра), ночью, на квартире директора фабрики, который перед отъездом в отпуск дал мне ключи от своей квартиры, я был арестован органами НКВД г. Москвы и без заезда домой отправлен в тюрьму предварительного заключения на Малую Лубянку, дом 14.

Просидев в боксе, без воды и пищи, около 5 часов, я, наконец получил пищу, а в 12 часов ночи был препровождён в общую камеру, где помещались уже ранее взятые под стражу 12 человек.

Когда меня с личными вещами ввели в камеру, то все заключённые встали со своих кроватей, построились вдоль среднего прохода и начали представляться: член Коминтерна Блох, директор Военторга Горский, преподаватель Военной Академии Шаландин, шеф-монтер по паровым турбинам, замминистра Внешней торговли, начальник Тверской кавалерийской школы генерал Петров и другие.

После того как я поздоровался с ними, начали гадать, кто я по профессии? Были голоса: физик, механик, инженер, бухгалтер, врач… Эти гадания остановил т. Горский: «Я знаю Вас, Владимир Иванович, Вы — главный инженер НИИ шерстяной промышленности СССР, я много раз встречал Вас в комитете по ценам. Так ведь?». «Так», — ответил я и продолжил, что я еле стою на ногах от усталости, предложив всем спать до утра: «Объяснимся после — времени хватит…».

 

Первые допросы на Лубянке

На утро — первые допросы. Следователи: Семичастный, Кузовлев…

Обвинение ужасное: участвовал в контрреволюционных право-троцкистских организациях, активный агитатор и пропагандист и т. д.

И так без конца, два-три раза в сутки, но всё без толку, так как я отрицал всякие обвинения, как необоснованные и неверные.

Через два дня ночью, около часа, вновь вызвали на допрос и провели в какую-то парадную комнату, где за столом сидело четыре человека высшего командного состава (от одного до четырёх «ромбов» в петлицах), и с ними телохранители, которые стояли позади своего охраняемого; у них на правой руке были повязаны резиновые плётки из дюймовой резины. Одеты они были в спортивные майки.

Старший из начальников спросил меня: «С кем Вы сидите в камере?». Я назвал.

— Вы видели тело бывшего генерала Петрова?

— Видел, — ответил я, — У него лопнули обе барабанные перепонки, тело как у зебры от ударов резиновыми плётками, повреждены ребра и т. д.

— Так вот, — сказал старший начальник, — даём Вам срока пять минут, если Вы в течении этого времени не признаете своей вины и не раскаетесь, то мы отправим Вас в Лефортовскую тюрьму и обработаем Вас посильнее, чем бывшего генерала Петрова.

Я в свою очередь спросил: «Это Вы серьёзно говорите?».

«Да» — ответили мне.

Тогда я заявил: «Значит, у нас в стране нет ни коммунистической партии, ни советской власти. Страной правит кто-то другой, а поэтому я жить не хочу. Ведите меня, куда угодно, и пытайте меня, как угодно, я ни в чём не виноват».

Тогда старший начальник мигнул охраннику, показав на дверь. Тот быстро подошёл ко мне, закрутил у меня на шее воротник и, подталкивая, повёл к двери. У двери он сильно ударил меня коленом в зад так, что я открыл одну дверь, пролетел по коридору поперёк его, открыл вторую дверь и там уже упал на пол. В комнату влетела стопка белой бумаги, и бросавший сказал: «Пиши, что хочешь».

Я думал, что, может быть, меня взяли за то, что очень резко выступал против некоторых начальников в промышленности и разоблачал их, как нечестных и не понимающих дело людей.

Я сделал акцент в своих показаниях на бумаге именно на этих случаях, в то же время я привёл ряд примеров из своей деятельности, начиная от работы с В.П.Ногиным по пуску Ульяновских фабрик в тяжёлые 1919-1922 гг. и работе на них до 1925 г. (фабрики работали тогда исключительно на Красную армию) и, наконец, последние годы своей работы в Наркомате лёгкой промышленности РСФСР, когда я (в 1936г.) ликвидировал назревавшую остановку всех военных фабрик на срок не менее месяца и получил за это благодарность всего коллектива шерстяного управления «Союззаготшерсти» и остальных руководителей.

Что касается, якобы, моих «преступных действий», то я ещё раз решительно отверг все навязываемые мне обвинения, так как ничего преступного я никогда в жизни не совершал.

Меня вернули обратно в камеру. Я понял, что эта операция с начальниками — взять меня на испуг — с треском провалилась.

А ещё через три дня меня вызвал на допрос новый следователь и предъявил мне окончательное обвинение в антисоветской агитации. Таким образом, было ясно, что все тяжкие обвинения, ранее мне предъявляемые, были построены на песке.

Следователь дал мне расписаться под этой новой формулировкой обвинения, что и было сделано. После этого у меня один за другим менялись следователи, но все их попытки заставить меня дать конкретные показания о моей виновности оставались безуспешными.

В начале апреля 1939г. я был вызван начальником следственного отдела Николаевым к нему лично, и он старался убедить меня в том, что я, якобы, знал многое о преступной деятельности брата и, долго думая, сам за меня написал три проекта моих показаний. Ввиду полного моего несогласия с его формулировками, он, наконец, воскликнул: «Ну, уж теперь Вы, конечно, согласитесь!».

В четвёртом варианте он, от моего лица, дал такой текст: «Я ничего конкретного не знал о преступной деятельности Н.И. Бухарина, но мог догадываться по некоторым его выражениям, что такими делами он занимался».

Обмакнув перо глубоко в чернильницу, повернул ко мне бланк с показаниями и просил подписать. Немного подумав, я ещё раз обмакнул перо в чернильницу, встряхнул его и, резко повернув на 180 градусов бумагу в его сторону, сказал: «Подпишите Ваши показания, если Вы их считаете правильными, ведь это Ваши показания, а не мои».

Он встал, лицо его покрылось красно-белыми пятнами, и сказал: «Ну, погодите, я поблагодарю Вас за это», и приказал меня увести. После этого у меня не было ни одного допроса в течении четырёх месяцев, а затем в одно из воскресений меня вызвали с вещами и повели по тёмному коридору.

Когда я уходил из камеры, то все меня поздравили, уверяя, что меня отпускают на волю. Я спросил у конвойного: «Товарищ, куда меня ведут?». Он грубо ответил: «Серый волк тебе товарищ, ведут куда нужно».

Я понял, что не на волю.

 

«Каменщики»

Меня засунули в крайний бокс пересыльной автомашины и повезли. Проехав 10-15 минут, мы заехали в какую-то тюрьму (как оказалось, это была Сретенская пересыльная тюрьма), а затем поехали дальше.

Ехали долго, около часа, и высадились на каком-то дворе. Нас выстроили в одну шеренгу, пришли медсестра и врач и устроили шванц-парад. После этого нас повели в тюрьму. Оказалось, что это «Каменщики». Меня ввели в одиночную камеру, где я просидел почти без допросов, но с «росчерком», который чуть не послужил для меня смертью.

Допросы вёл следователь — молодой человек, самый умный из всех следователей, с которыми я имел дело. После очной ставки с одним из моих бывших сотрудников, который лгал на меня, я сказал следователю: «Зачем Вы вызываете свидетелями таких людей? — и в доказательство привёл некоторые сведения, о которых мне было доподлинно известно. — Это не делает Вам чести, такие работники только позорят следственные органы».

После этого следователь предложил пройти мне вслед за конвойным, который привёл меня к какой-то низкой железной двери, раскрыл её и попросил меня, пятясь задом, войти в эту камеру.

Камера оказалась каменным мешком, в котором человек среднего роста мог стоять только в сильно согнутом положении, полу стоя. За мной закрылась железная дверь, и я оказался подвергнут особого рода пытке: ни стать на колени, ни присесть, ни опуститься на пол — по всем направлениям глухая стена. Я почувствовал, что мне делается нехорошо, и едва не впал в обморочное состояние, но в это время дверь открылась, я упал на живот, и сознание ко мне вернулось.

Меня привели опять к следователю, я сказал ему: «Из всех семи следователей я только одного Вас уважал, как человека, а после этого смертного эксперимента с «каменщиком» я потерял к Вам уважение».

По молодости, он сконфузился и в извиняющемся тоне сказал мне: «Я ведь тоже служу и обязан выполнять указания начальства. Что мог, то я сделал: мне было приказано продержать Вас в каменном мешке две минуты, а я продержал одну минуту».

На это я ему ответил: «Ещё бы несколько секунд, и я бы умер».

После этого он предложил подписать мне акт об окончании следствия (206 статья), в котором я сделал следующее письменное заявление:

«Моё выступление на общем собрании Наркомата о том, что мне трудно переварить всё то, что инкриминируется моему брату Н.И. Бухарину, что это не укладывается у меня в голове, но я твёрдо убеждён, что советско-партийная общественность установит истину и, если он действительно виноват, то ему нет другой кары, как отрубить голову.

Ваше толкование моих слов о том, что обвинение не укладывается в моей голову нельзя считать контрреволюционным, как недоверие к органам следствия, так как я никогда в жизни контрреволюционно не мыслил, а значит, и не мог так действовать».

После этого я просидел без всяких допросов до января 1939 г.

Однажды, глядя в щель оконного намордника, я догадался, что на Красной площади кого-то хоронят, и спросил об этом дежурного офицера, зашедшего в мою камеру: «Что происходит на Красной площади?». Он тихо сказал: «Хороним Н.К. Крупскую».

Переведя меня в «Каменщики», начальник следственного отдела Николаев хотел наказать меня за мою несговорчивость, но, сам того не ведая, сделал для меня доброе дело, переведя из общей камеры в одиночную.

В одиночной камере у меня была удовлетворительная постель с чистым матрацем и бельём, тумбочка для продуктов и непременная параша, которую я содержал в чистоте; степень доступа чистого воздуха я мог регулировать через фрамугу. Я не курил и меня никто не окуривал, я мог заниматься гимнастикой и, хотя формально спать днём не разрешалось, я спал иногда и днем, так как был тихим узником.

В тюрьме была хорошая библиотека, и раз в неделю библиотекарша-комсомолка приходила в камеру, давала каталог имеющихся книг и на специальном личном бланке записывала, какие книги я желаю иметь, и, по мере возможности, их доставляла.

Кроме того, я дважды имел там свидания с женой и сыном. На последнем допросе, когда я подписывал завершающий акт, я спросил следователя: «Какое же мне последует наказание?». Он ответил: «Думаю 3-5 лет лагерей, но не считайте это достоверным».

Пересылка

Однажды меня вызвали к начальнику тюрьмы, в ожидании посадили в бокс, вновь вызвали и объявили решение Особого совещания: «Признать виновным в антисоветских высказываниях и подвергнуть заключению в исправительно-трудовых лагерях сроком на восемь лет до 3-го января 1946 г.». Затем меня снова отвели в бокс и я слышал, как другие заключенные кричали и плакали в коридоре, рядом рыдала какая-то молодая женщина: «Боже, за что же мне дали 15 лет, я ни в чём не виновата».

Последовал второй вызов, и мне было объявлено дополнительное решение: «Как высококвалифицированного специалиста, направить для отбытия наказания в САЗЛАГ1, с использованием по специальности», в чём я и расписался.

После этого я получил последнее свидание с женой и сыном, которые принесли мне тёплые вещи, и я горько простился с ними. Меня отвезли на Рязанский вокзал и доставили в спецвагон, где мои вещи и портфель оказались у дежурного по эшелону офицера, как это положено для лиц направляемых по спецнаряду ГУЛАГа 2.

Я прибыл в Ташкент и был направлен на пересыльный пункт. По прибытии на пересыльный пункт меня и коменданта барака вызвал к себе начальник пересыльного пункта Кузьмин и приказал, чтобы в бараке мне отвели чистый угол, и чтобы комендант оградил меня от всяких неприятностей. Затем он приказал коменданту, чтобы он лично повёл меня в баню, привёл в порядок, остриг и дал мне лучшего банщика. После этого я вернулся в барак.

Проснувшись на другой день рано утром, я увидел в окно, которое было на полметра от моей головы на нарах, как в лагере «разыгрывают» молодых арестантов. Старые опытные уголовники построились в две шеренги, одна напротив другой, и кто-то выбросил с вещами в проход между ними здорового молодого деревенского парня, державшего в руках свои пожитки. Один из стоявших в правой шеренге вытолкнул его в проход так, что он полетел в противоположную шеренгу; и так продолжалось до тех пор, пока его не догнали до заднего конца шеренги, а оттуда погнали опять обратно. Вещи его все растрепали и растащили, а когда он попытался защищаться, его начали жестоко избивать, с силой перебрасывая от одной шеренги к другой, и, в конце концов, его ободрали чуть не до гола, а тело обратили в кровавое месиво, и только после этого комендатура лагеря прекратила это преступное игрище, и его тело на рогоже унесли куда-то…

Второе характерное явление для пересылки, где, вообще, существовал относительный порядок, было: перед отправлением очередного этапа специальные агенты из блатных получали и выполняли соответствующий «заказ» на одежду и обувь любого размера. После этого, буквально за пять минут до отправки, начинали раздаваться крики: «У меня украли пальто, костюм, ботинки» и т. д., но пострадавший ничего не мог сделать, так как через пять минут его должны были отправить по этапу.

Я пробыл на пересылке около двух недель и, поскольку начальник обязал коменданта барака оградить меня от всяких неприятностей, их не испытал.

Лагерь при станции Янгиюль

Через две недели моего пребывания на пересылке на меня пришёл наряд, в котором говорилось, что я, как специалист, направляюсь по спецнаряду ГУЛАГа в распоряжение начальника первого лагерного отделения при станции Янгиюль (Кауфманская) ст. лейтенанта Николаева. Прибыв туда на машине вместе с другими рядовыми рабочими, я явился к начальнику лагеря, и он предложил мне отдохнуть и расположиться в ИТэРовском бараке 3. Пробыв там три дня, я никуда не наряжался, а затем начальник Николаев вызвал меня к себе и долго беседовал, узнавая, кто я по профессии, где работал и кем и т. д. Затем он меня спросил: «Не сможете ли Вы организовать проектирование у нас угарно-вигоневого цеха для получения уточной пряжи для выработки одеял в системе ГУЛАГа?». (Ткацкий цех там уже имелся). Вскользь он заметил, что находящиеся здесь же, в лагере, пять человек инженеров-прядильщиков из Креймгольдской мануфактуры (г. Нарва) уже в течение трёх лет ничего не сделали для выполнения этой задачи. Я ответил, что, поскольку вигоневое прядение родственно шерстяному аппаратному прядению, то я принципиально готов за это взяться, но для того, чтобы дать окончательный ответ, я должен предварительно ознакомиться, что из оборудования здесь имеется, какой ремонт ему нужен, каковы здешние ремонтно-механические мастерские и со всем, что касается этого вопроса. Только после этого я сумею доложить свой окончательный ответ.

Николаев прикомандировал ко мне самого молодого (из пятёрки) инженера и предложил ему ознакомить меня с тем, что меня интересует. После трёх дней ознакомления я доложил начальнику лагеря, что я согласен взять на себя проектирование вигоневого цеха, ремонт необходимого оборудования и, в последствии, монтаж машин и производственного корпуса.

В моё распоряжение был отдан указанный выше молодой инженер-чертёжник, и я приступил к составлению проекта и сметы, которые были экстренно рассмотрены в Управлении лагерей и утверждены.

После этого начальник лагеря созвал всех вольнонаёмных инженерно-технических работников у себя на совещании и объявил им, что я назначаюсь главным инженером нового угарно-вигоневого цеха. Ремонтно-механические мастерские поступают в моё распоряжение до тех пор, пока не будут выполнены все необходимые по ходу дела заказы, поручаемые мною мастерским. Он предупредил ИТР и полунаёмных работников, что, в случае невыполнения ими какого-либо технического распоряжения, виновные будут отвечать также, как за невыполнение его личного распоряжения, как директора промкомбината.

При первом же намёке на подобную ситуацию, я должен был немедленно доложить об этом директору. Начальник лагеря спросил меня: «Достаточно Вам этого?».

Я ответил: «Вполне достаточно, но я думаю, что никаких недоразумений у нас не будет».

В дальнейшем я обнаружил, разбирая разбросанные в беспорядке на фабричном дворе части машин и разные ящики, что там имеются полностью упакованные в ящики части совершенно нового кардочесального аппарата Краснопресненского завода чесальных машин в Москве. Я разыскал в бухгалтерии договор на поставку этого аппарата комбинату и узнал из него, что завод, для монтажа этого аппарата, обязан командировать своего инженера и сдать этот аппарат «на ходу» администрации.

Я доложил об этом директору комбината, и просил через бухгалтерию, ссылаясь на договор, вызвать шеф-монтёра с завода. Одновременно я просил присоединить к письму промкомбината моё частное письмо к старшему мастеру цеха Краснопресненского завода тов. Цисильеву, чтобы он выслал надёжного, знающего шеф-монтёра — мастера своего дела.

Работая в ГШУ наркомата, я бывал по делам службы на заводе и знал как его работников, они также знали меня, как специалиста.

Примерно через месяц, когда на производственной площадке была, в основном, сделана разметка для расположения будущих машин, в том числе и нового чесального аппарата, прибыл шеф-монтёр с Краснопресненского завода, которому я объяснил свои соображения о монтаже. Он согласился с ними, и мы приступили к совместной работе.

Одновременно с этим промкомбинат посетил начальник новостроек текстильной промышленности наркомата СССР А. В. Орлов, который хорошо знал меня по работе в Москве. Обходя вместе с директором промкомбинат и встретив меня, он поздоровался со мной и удивлённо спросил: «И давно Вы здесь?». Я ответил. Орлов, указывая на меня, сказал директору: «Лучшего чем, Бухарин Вам не найти. Вам повезло». Он попрощался со мной и пожелал всего хорошего.

Эта случайная встреча послужила мне ещё одним, не лишним поводом для увеличения доверия ко мне со стороны начальства.

Я попросил директора промкомбината дать мне разрешение, в целях обучения кадров из состава заключенных, отобрать около 100 человек, женщин и мужчин, и использовать их вначале для разборки всего захламлённого двора, систематизации и учёта деталей и на прочих разных работах.

Одновременно, из Ленинграда я выписал плакаты всех машин угарно-вигоневого цеха и развесил их на свободных стенах цеха. Параллельно с монтажом имеющегося старого аппарата и прядильных машин для хлопчатобумажного производства сам я приступил к обучению, набранных групп рабочих их будущим специальностям. Весь состав лагеря был первой категории — физически полноценные люди в возрасте до 35 лет. Я руководствовался общим обликом человека и тем, как он отвечал на мой вопрос: «Хотите приобрести специальные знания? Я инженер с 1914г., больше 20 лет работал в промышленности, на фабриках и учреждениях, обещаю Вам, что то, что знаю сам, постараюсь передать Вам, насколько вы будете способны это усвоить. Во всяком случае, в последствии, в Вашей жизни это будет не лишним».

Ни одного человека принудительно я в учебные группы не включил. Результаты обучения оказались такими: из 100 человек обучающихся около 25% сдали экзамены на отлично, 60% — на хорошо, остальные — удовлетворительно.

Через две недели после начала работ в корпусе лагерь посетил начальник управления САЗЛага капитан Липкин и, войдя вместе с начальником лагеря в корпус, увидал поднимающиеся с пола рамы машин, аккуратно положенные кучки деталей, чистоту и порядок в помещениях, развешенные на стенах плакаты и стоящих около меня учеников. Обращаясь к начальнику лагеря Николаеву, он спросил: «Не понимаю что у Вас делается? На дворе и в корпусе порядок, плакаты, ведутся занятия. Кому этим мы обязаны?». Николаев протянул руку в мою сторону и сказал: «Ему». Липкин подошёл ко мне, поздоровался и спросил: «Давно вы начали заниматься?». Я ответил: «Нет, недавно, но думаю, что через три месяца они будут способны работать на машинах». Обратившись к начальнику лагеря, он сказал: «Освободите инженера Бухарина от всяких нарядов, оденьте его так, чтобы он был одет не хуже вольнонаёмного состава, дайте ему право питаться в вольнонаёмной столовой и организуйте рабочую комнату — кабинет-спальню, которую он оборудует себе при цехе».

Всё это было выполнено и, таким образом, я был поставлен в условия исключительно благоприятные. Кроме того, мне было разрешено ходить по всей территории лагеря, осведомляя о том, куда я иду дежурных на сторожевых вышках, и я, таким образом, фактически был как бы на правах вольнохожденцев на всей территории промкомбината. Все указания капитана Липкина в отношении меня были срочно выполнены, оставалось только мне оправдать их работой.

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.