Адрес: Советский Союз, ГУЛАГ, САЗЛаг, ИТэРовский барак… Окончание История

Выдавая заказы в ремонтные мастерские, я загружал их почти полностью. Я очень хорошо ознакомился с составом рабочих и их индивидуальными особенностями. У некоторых из них была чрезвычайно высокая квалификация, и у меня с ними установились очень хорошие, товарищеские взаимоотношения, а некоторые из них стали совершенно откровенны со мной.

Так, один из токарей, пожилой, лет семидесяти, дрожащими руками блестяще выполнял все токарные работы, с ювелирной точностью и отличным качеством. Я как-то спросил его: «А где Вы работали на воле?». Он уронил слезу и ответил: «Всю жизнь на Путиловском!». Другой, узнав о том, что мне в ближайшее время придётся отливать большие блоки для волчков в угарно-щипальный отдел, предложил производить это на месте, для чего он сам оборудует литейную по методу тигельной плавки, в которой можно будет отливать детали весом до трёх пудов.

Я с радостью за это ухватился. Литейная была организована, получены тигли, и мы сделали блоки диаметром до 0.8 метра, которые обрабатывал, точнейшим образом (на бесшпоночной посадке), упомянутый выше отличный токарь.

Как это ни странно, в основном проекте комбината, имеющем дренально-щипальный отдел, совершенно не предусматривался пыльный подвал. Поэтому я разместил угарно-щипальный отдел вигоневого цеха в ближайшем прилегающем помещении, где я монтировал два старых английских волчка с чугунными валами и крестовинами. На них я и монтировал (бесшпоночной посадкой) тяжёлые блоки главной канатной передачи.

Непосредственно около этого помещения, в цветнике, я устроил пылеосадочную трёхкамерную будку, где и оседала вся пыль, выбрасываемая вентиляторами из-под волчков.

Сырьём для угарно-вигоневого производства служили низкие сорта хлопка, а также угары — отходы производства шелкомотальных фабрик и другие, которые мы разрабатывали на своих двух волчках. Из смеси мы вырабатывали на чесальных аппаратах ровницу, а затем из неё — пряжу метрического номера 3.

Переходя к организации и монтажу машин апаратно-прядильного отдела, надо сказать, что всё его оборудование состояло из двух старых немецких аппаратов, присланных на комбинат после пожара тех фабрик, где они ранее работали, и двух старых хлопчатобумажных сельфакторов по 300 веретён, которые были в совершенно разобранном виде и нуждались в переделке на них вытяжных аппаратов.

Что касается персонала, который мог бы работать и знал бы дело, то такового на месте совершенно не было. Исключение составлял, так называемый, «аппаратный мастер» Тюленев, который мне был известен как подмастерье, работавший на фабриках Ульяновского треста. Работавший… и последовательно выпроваживаемый с фабрики на фабрику за своё пьянство и «чертоломство» (вместо подгонки деталей — удары молотком и кувалдой и т. д.). Когда я его там увидел и спросил у директора: «Откуда он у Вас и с каких пор?», он ответил: «Около полугода, прибыл с какой-то фабрики». Я охарактеризовал ему его и сказал: «При первом удобном случае увольте его, пользы от него никакой, а разлагать людей он будет».

С другой стороны, когда в округе стало известно, что я появился в лагере на промкомбинате, ко мне стали поступать письма от некоторых бывших рабочих и мастеров, предлагавших свои услуги. Прядильщик Серёжа с Игнатовской фабрики, который у меня там работал учеником, и мастер аппаратного цеха Башкин прислали заявления о желании поработать со мной на промкомбинате. Однажды, обходя с директором промкомбинат, я застал Тюленева за сборкой одного из старых аппаратов, когда он оперировал молотком и кувалдой и при нас разбил опору подшипника рабочего валика. Я показал на это глазами директору и, подойдя к Тюленеву, спросил: «Что ты делаешь, друг? Опять приехал к полому». Директор тоже вмешался и сказал: «Разве так работают?». Полупьяный Тюленев набросился на него со словами: «А ты что понимаешь, иди своей дорогой и помалкивай».

Директор не выдержал и, вернувшись, начал на него кричать и т. д. Я тут же сказал ему: «Вот Вам хороший предлог его уволить немедленно».

Вернувшись к себе в кабинет, директор приказал выдать Тюленеву расчёт, отобрать пропуск и вывести за пределы промкомбината, что и было немедленно выполнено. Вскоре после этого приехали на промкомбинат и были приняты на работу аппаратный мастер из Бухары Н.Ф. Башкин, оказавшийся хорошим мастером и умеренным пьяницей, а также прядильщик Серёжа с Игнатовской фабрики.

Оба они проработали со мной полтора года.

В то время, как я с шеф-монтёром Краснопресненского завода занимался монтажом нового аппарата, приглашённый мастер И.Ф. Башкин был занят разборкой второго чесального аппарата и приведением его в работоспособное состояние (он был привезён после пожара из Ферганы). Серёжа работал на монтаже сельфакторов вместе с прибывшим в лагерь польским подмастерьем Новаком.

Я с шеф-монтёром работал очень дружно, и некоторые недостающие приспособления для точки и чистки аппаратов мы изготовили на месте совместными усилиями. Через месяц от начала сборки она была закончена, и новый мощный аппарат Краснопресненского завода был предъявлен к сдаче шеф-монтёром директору комбината.

Сдача прошла отлично, и шеф-монтёр отбыл в Москву с актом о сдаче аппарата «на ходу». Я воспользовался этим для того, чтобы передать вместе с ним в Москву два ходатайства в соответствующие органы о моей реабилитации-освобождении, а также письма домой. Он с удовольствием обещал побывать у нас дома лично.

Все мои просьбы он выполнил полностью, а недели через две я получил сюрприз: начальница 2-го отдела комбината Анна Георгиевна Тональская вызвала меня к себе и вручила большой конверт, уже взрезанный ею, с радостным возгласом: «Вот Вам Ваша семья, Владимир Иванович!».

Я развернул и вытащил из конверта содержимое, и увидел группу дорогих мне лиц: отца, жену, трёх сыновей и дочь, и письмо. Это было, примерно, в конце марта 1940 г. Я, радостный, пошёл к себе

в комнату и прикрепил над постелью фотографию. Все рабочие, заходя ко мне, просили разрешения посмотреть, а женщины, взглянув на карточку, в большинстве своём даже плакали.

Директор комбината, поговорив с Тональской, предложил мне, чтобы я выписал сюда всю свою семью с условием, что жена и дети будут обеспечены работой, а я буду ежедневно на ночь отпускаться домой и, таким образом, как бы восстановится наша семейная жизнь. Я попросил времени на размышление и, по прошествии трёх дней, пришёл к директору, и решительным образом отказался от его предложения. Я сказал: «Отец — стар, дети — учатся и работают, жена — служит. У них привычная домашняя обстановка, и я думаю, что за счёт своего призрачного благополучия мне не стоит ломать их жизнь».

Директор мне ответил: «Дело Ваше! Я предложил Вам всё, что мог — Вы отказались».

Примерно к 1-му июня сдали все экзамены рабочие, обучавшиеся у меня на курсах по подготовке квалифицированных рабочих аппаратно-прядильного цеха: ваточниц, секретчиц, чистильщиков, подмастерьев чесального отдела и присучалок, прядильщиц и подмастеров прядильного отдела (и соответствующих наименований тех же категорий мужчин). Так как подготовка всех обучавшихся велась параллельно: теоретическая, монтажная и непосредственно на движущихся машинах, то переход от этой обстановки к рабочей прошёл как-то незаметно, как и для меня, так и для работающих.

В первых числах июня месяца цех уже вошёл в нормальную работу, причём большинству из работающих, в особенности женщинам, работа давала какое-то удовлетворение и забвение от того положения, в котором они находились.

Многим из них работа понравилась и даже полюбилась. В результате, в скором времени управление лагерями объявило нам благодарность за работу и вручило Красное знамя, которое цех держал всё время до моего отъезда из лагеря 9/ХII 1941 г.

В худшем положении были рабочие угарного цеха на волчках, которые также закончили курс по своей специальности — волчешники и сортировщики угаров шелкового производства. У них санитарные условия были несколько хуже, и рабочие получали, как спецпитание, молоко.

Примерно в июле 1940г. начальница 2-го отдела Топальская вызвала меня к себе и показала ходатайство директора промкомбината о досрочном моём освобождении за отличную работу, инициативу, пуск цеха и его эксплуатацию, за исключительный эффект обучения рабочих и работниц различным профессиям, которые составили производственные кадры и отлично работали на производстве. Я прочёл это ходатайство директора и спросил: «Анна, а помнит ли директор мою фамилию и родство?! По моему мнению, из этого дела ничего не выйдет, а сам он пострадает».

Я попросил разрешения поговорить по этому поводу с директором лично. Я доложил ему о своих соображениях по поводу его ходатайства о моём досрочном освобождении, на что он мне ответил: «А разве не правда то, что я написал?». Я сказал: «Правда, но должен Вам заметить, что я на воле везде и всегда говорил только правду и делал всё по правде и, вместе с тем, получил восемь лет лагерей».

Резюмируя нашу беседу, директор сказал: «Единственное, что меня смущает, так это то обстоятельство, что я несколько рано возбуждаю о Вас ходатайство, но если мне на это укажут и откажут, я буду просить об этом же не более, как через полгода».

Ответ на ходатайство поступил от прокурора по военным делам гор. Москвы в апреле 1941 г., где было сказано: «Дело Бухарина В. И. пересмотру не подлежит». Директор, которому был показан ответ прокурора, и я — оба удивились, почему отвечает прокурор по военным делам.

Это стало ясно лишь тогда, когда мы узнали о нападении фашистов на СССР из речи В.М. Молотова 22/VI 1941 г. Такое известие ударило нас, как громом. Весь лагерь был возмущён вероломством немцев.

Ответом заключенных был порыв работать ещё лучше. В это время я получил из Ферганы старый аппарат немецкой фирмы «Гесснер», более молодой, чем работавший у нас старенький аппарат (150-летнего возраста). Я решил заменить его более мощным и новым. Аппарат имел главный барабан, повреждённый огнём пожара, нарушившим его цилиндричность с наибольшим уклонением вмятин (от образующей) в глубину до 5-7 мм. Я решил применить комбинированный способ уменьшения повреждения: с одной стороны, путём цилиндрической проточки поверхности барабана резцом, а с другой — путём устранения оставшихся впадин выклейкой — вырезками из тонкого картона в несколько рядов, уменьшающихся по контуру до полного устранения впадин.

Эту работу я производил лично, используя при этом помощь старого токаря-путиловца, которого несколько раз вызывал к себе. Старый, работавший ранее аппарат, был демонтирован, детали его были сохранно уложены в ящики, упакованы и сданы на склад комбината. Вскоре на него пришло требование и наряд на передачу исправительно-трудовой колонии «Яланчач», что и было выполнено.

Восстановленный после ремонта «горелый» чесальный аппарат из Ферганы был быстро собран, оснащён, выточен и пущен в работу, как резерв и дополнение к основному, Краснопресненскому, мощному аппарату на 120 делительных ремешков.

В это время был подготовлен к пуску и пущен второй сельфактор на 300 веретён. Таким образом, в заданных пределах оборудование угарно-вигоневого цеха было полностью завершено, и производство пряжи номер 3 стабилизировалось на высоком уровне.

«Яланчач»

В исправительно-трудовой колонии «Яланчач» не было специалистов для монтажа и пуска переброшенного к ним старого чесального аппарата, который начальство намеревалось пустить в дело для выработки ровницы и использовать её, в дальнейшем, на кустарных ручных прялках.

Такая установка местных руководителей ИТК4 «Яланчач» была явно ошибочной, так как у них не было ни предшествующих чесанию, ни последующих машин для обработки ровницы — полупродукта, требующего очень деликатного с ним обращения, как при транспортировке, так и в последующей обработке. Несколько раз у меня бывал заместитель главного инженера ИТК «Яланчач» Г.М. Абрамянц, которому я тщетно пытался разъяснить, что взятый у нас чесальный аппарат им не нужен. Руководство ИТК № 3 «Яланчач» стояла на своём. Тогда я, выяснив, что у них некому даже монтировать на месте, предложил:

1) Я отпускаю на месячный срок своего аппаратного мастера, т. Башкина И.Ф. к ним;

2) Они заключают с ним договор на сборку, оснастку и пуск аппарата на месте;

3) По выполнению этой работы мастер возвращается на промкомбинат;

4) Если у мастера возникнут при монтаже какие-либо трудные вопросы, то я единовременно готов оказать ему необходимую помощь.

Зам. главного инженера ИТК № 3 Г.М. Абрамянц согласился на мои предложения, и мастер цеха уехал вместе с ним.

В «Яланчач» он заключил договор с начальником НТК капитаном Черновым и к концу месяца пребывания там не выполнил договорных условий. Но, забрав авансом почти всю договорную сумму зарплаты, поругался с начальником ИТК № 3, и, напившись, самовольно уехал, будто бы в промкомбинат. По дороге он поскандалил в каком-то ресторане, перебил там зеркала и прочее и прибыл через несколько дней на промкомбинат уже не как вольнонаёмный мастер, а как заключённый в лагерь на определённый срок. Проспавшись, он приступил к своей работе на промкомбинате, но в новом для себя качестве. Обо всём этом я узнал тогда, когда был «командирован» в ИТК «Яланчач» для оказания техпомощи.

Это случилось на третий день праздника Великого Октября 1941 г., когда за мной приехал заместитель начальника лагеря ИТК № 3 на его личной легковой машине и предъявил во 2-ой отдел А. Г. Топильской срочный наряд о моей туда командировке. Этот факт, да ещё в такой день, я воспринял как оскорбления меня, но А. Г., успокаивая меня, сказала: «Владимир Иванович, успокойтесь! Через короткий срок я вырву Вас оттуда. Даю Вам в этом честное слово».

Я несколько успокоился, погрузил в автомашину свои личные вещи и через час прибыл в «Яланчач». Там я узнал «деловую эпопею» нашего аппаратного мастера и увидел, что он за месяц (вместе с механиком подразделения) «делал».

Я был представлен главному инженеру ИТК № 3 гр. Фуксу, специалисту-подрывнику, внешне ладному молодому солдатику, одетому во всё защитное. Он наскоро сказал мне несколько очень лестных слов о моей работе на промкомбинате и просил меня, когда я осмотрюсь и отдохну, пройти по всем цехам ИТК № 3: прядильному (ручному), шелкомотальному и сновальному, ткацкому, пошивочному, обувному и чесальному (ручному), крутильному (полуручному) и дать своё письменное заключение с предложением об устранении основных дефектов в организации производства и в технологии на основе своего богатого научно-технического опыта, а пока направил меня для жительства в ИТэРовский барак.

Товарищи, с которыми мне впоследствии пришлось работать в производственно-техническом отделе, подчинённом заместителю главного инженера Г.М. Абрамянцу, никак не предупредили меня ни о его особенностях, ни о характере, ни о значении и роли на промкомбинате главного инженера гр. Фукса.

Впоследствии я понял причину их замкнутости по отношению ко мне — видимо, моё неожиданное появление у них 9/Х 1941 г. вызвало какую-то настороженность и боязнь, что я, каким-то образом, нарушу их сыгранность в работе. Специалистов там не было, но самозванцы были. В дальнейшем это стоило мне тяжёлых моральных страданий.

Заместитель главного инженера Абрамянц, фактически руководитель, в это время был в командировке. Через сутки я осмотрел все цеха производства НТК № 3, сел и написал обстоятельный доклад главному инженеру о положении дел на ИТК, оговорившись, что основное внимание я всё же уделил тому вопросу, по которому я прибыл сюда для оказания технической помощи.

Главный инженер принял меня в своём кабинете и обстоятельно беседовал со мной более двух часов. После чего очень тепло поблагодарил меня за добросовестное и объективное заключение и попросил меня дать ему дополнительно заявку на не хватающие для сборки аппарата детали и на необходимые материалы. Я просидел ночь, составил необходимое требование на детали и на необходимые материалы, и утром следующего дня представил ему их. Он сказал: «Доложу в Управлении, что Вы затребовали и всё будет отпущено». После этого Главный инженер отбыл из ИТК, и я его не видел более полугода.

Через день после его отъезда, из командировки прибыл Абрамянц. Первым его вопросом ко мне было: «Вы беседовали с главным инженером ИТК Фуксом?».

— Да

— Он Вас просил осмотреть производства ИТК и дать заключение?

— Да.

— Вы ознакомили его с состоянием сборки аппарата и с тем, что в этом направлении надо срочно сделать?

— Да.

— Вы передали ему смету и требования на детали для сборки аппарата и он обещал Вам доложить этот вопрос в управлении?

— Да.

— Ну, хорошо. Раз обещал, значит сделает. Ждите.

В самом характере беседы я сразу усмотрел, что Абрамянц очень недоволен тем, что я откровенно говорил с Фуксом, но я тогда не знал, что это недовольство очень тяжко ударит по мне, и по моей работе.

Я доложил Абрамянцу о состоянии сборки аппарата и просил его, чтобы он приказал собрать и сдал мне под начало всех людей, которые работали вместе с Ф.С. Башкиным на сборке аппарата по договору. Он мне ответил: «Собственно, у него никого и не было. Необходимых ему людей он брал каждый день других, а основную помощь ему оказывал механик ИТК, венгр».

Я ответил, что не понимаю тогда, почему даже привод аппарата (и контрпривод) разбиты абсолютно неправильно и неграмотно. Вот железобетонная тумба, а опор для неё нет на месте и их надо ломать, или переделывать. Исчезла передача на стояк гитары и передача к сучильным рукавам аппарата, а без них сборка невозможна.

— Прикажите позвать кого-нибудь, кто помогал мастеру в сборке и кто хоть что-нибудь понимает в этом деле.

Подумав, Абрамянц вызвал посыльного, татарина, и приказал ему срочно найти подмастерья-старика, который помогал при сборке И.Ф. Башкину. Посыльный бегал часа 2 и прибежал красный, как рак и взмыленный, и доложил, что подмастер два дня тому назад «умер в больнице» и его уже похоронили. Больше никого нет. Надо говорить с механиком.

Поговорив с механиком, я убедился, что он «лжемеханик» и ничего, кроме «лагерной ловкости», в нём нет. Он сказал мне: «Я делал всё, что просил меня Ваш мастер».

— Но почему же тумба подшипников привода и контрпривода ещё не на месте?

— Не знаю, я сделал так, как просил Ваш аппаратный мастер.

Я понял, что «хлебать» эту кашу придётся мне одному. Я несколько раз пытался просить Г.М. Абрамянца поставить вопрос в Управлении о высылке недостающих деталей к аппарату и выяснить у заключённого Башкина И.Ф., где они, но все мои попытки отвергались сразу коротким диалогом:

— Вы говорили об этом главному инженеру Фуксу?

— Да, говорил.

— И он обещал всё сделать?

— Да.

— Вот и ждите. Раз обещал, значит сделает.

Так продолжалось около полугода. За это время я понял, что Абрамянц настолько самолюбив, что не может простить мне, что я говорил с главным инженером Фуксом через его голову.

Я решил, что надо что-то сделать самому, и, когда приехала комиссия из Управления смотреть, что же я сделал для пуска аппарата, доложил им и показал пальцем, чего и где не хватает.

Бесследно и непонятно исчезли: передача к стояку сучил; гитара и передача к сучильным валикам.

Я пояснил комиссии, что первую нехватку я обошёл контрприводом и полуперекидным ремнём, а вторую попытаюсь обойти, пустив в работу (концами зубьев) шестерни, примерно, подходящих передач (хотя бы близких по модулю). Если я получу возможность побывать на свалке различных систем автоматики, то там соберу всё, более или менее подходящее. Затем попытаюсь вырубить и отковать с местными кузнецами-заключёнными, с которыми я уже договорился, недостающее из найденной здесь мною двери сейфа, приблизительно в один дюйм толщиной.

Я оговорился, что, хотя пущу аппарат без исчезнувших деталей, но это будет пуск не в эксплуатацию, а только пробный пуск для комиссии — кратковременный, для доказательства того, что ровница не будет годна для ручного прядения. Сам аппарат в дальнейшем, я убеждён в этом, может быть использован, как две отдельных чесальных машины для производства ваты, которая и будет служить сырьём для местного кустарного прядильного производства.

Комиссия удовлетворила мои просьбы. Я побывал на свалке автомобилей, видел там подходящие шестерни и, вернувшись в ИТК-3, принялся за доделку всего недостающего для пуска аппарата. Не имея чертежей, я ощупью подошёл к контурам «гитары», сделал предварительную картонную модель и поставил на неё картонные шестерни, и, в конце концов, после мучительного напряжения мозгов, добился того, что разгадал всё.

После этого немцы-кузнецы вырубили мне по данным им шаблонам гитару; в мастерской выточили пальцы шестерен и, наконец, я повернул вручную «секрет» и «на соплях» собрал его для пробной работы.

Все предварительные работы — оснастку аппарата, точку, постановку ремней — всё пришлось делать лично самому. В помощники себе я выбрал из уголовников наиболее умных и подходящих молодых парней разных специальностей, которые быстро сменили лагерное безделье на новую и заинтересовавшую их работу. Мы им обещали сделать из них людей, полезных для общества, и передать им те знания, которые им пригодятся для будущей их жизни.

И вот настал, наконец, тот день, когда, включив мотор (он был к тому же маломощный), я наработал некоторое количество ваты и сложил его у питателя «секрета» второй машины комплекта «чесальный аппарат». Затем включил второй аппарат-секрет, заработали сучила, делители и на пальцах ровнины появились первые ровничные кружки.

Благодаря тщательной выверке всех цилиндров валиков, курвоблоков, барабанов и хорошей точке, и правильной их взаимной установке, качество пробного прогона аппарата ОКАЗАЛОСЬ ОТЛИЧНЫМ.

Случайно, к этому времени на наш комбинат прибыл с промкомбината прядильный подмастер (Серёжа из Игнатовки), которому я продемонстрировал пуск «секрета» с показом качества прочёски. При этом я сказал: «Серёжа, возьми на память и скажи Ф.С. Башкину, пусть он у себя даст такое качество». А в ответ услышал: «Ф.С. сказал мне перед отъездом, что как ни знает хорошо Владимир Иванович аппарат, но его он в «Яланчаче» не пустит в работу, потому что передачу, и стояк, и гитару я взял с собой, а когда переезжал реку Сыр-Дарью, бросил их в речку».

— За своё пьянство и вредительство он получил по заслугам, но скажи ему, Серёжа, что ведь я, всё-таки, инженер-механик и расскажи ему, как я вышел из положения и чем заменил гитару и шестерни…

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Члены семьи Владимира Ивановича Бухарина: жена Камилла Клавдиевна, дочь Мая и сын Николай с женой и детьми жили, начиная с 1949-1950 гг. (их арестовывали не всех сразу) по 1962 год, на принудительном поселении в посёлке Конезавода Кустанайской области Казахстана. Два старших сына В. И. Бухарина — Владимир и Евгений со своими семьями жили на Урале. Все эти годы они находились под негласным надзором органов государственной безопасности.

На Конезавод и вернулся из лагеря «Яланчач» Владимир Иванович в 1955 г. Когда его спросили, спустя много лет, что было самое трудное во время заключения, он ответил: «…Когда мне дали разрешение ехать домой в связи с окончанием срока заключения и, получив все документы, билет, я поехал поездом в Кустанай, а на полпути меня высадили из вагона и отправили под конвоем обратно в лагерь без всяких объяснений и обвинений». После этого эпизода Владимир Иванович пробыл в лагере ещё 7 лет! На Конезаводе В. И. Бухарин работал бухгалтером и также, как вся его семья, жил под негласным надзором органов. На вопрос, как Вам удалось остаться живым, отвечал: «Я не подписал ни одного обвинения».

Неоднократные обращения в высшие партийные инстанции по поводу реабилитации не давали никаких результатов. Весной 1961 г. С.Н. Бухарина-Гурвич была вызвана в ЦКК к О.Г. Шатуновской по поводу реабилитации её отца. Ольга Григорьевна спросила: «Кто ещё у вас остался не реабилитирован?». Светлана Николаевна ответила: «Младший брат отца Владимир». «Идите домой и срочно пишите ему, чтобы он прислал заявление о реабилитации», — сказала Шатуновская. Тогда, летом 1961 г. Владимир Иванович вместе со старшим сыном Владимиром (он в то время преподавал в Уральском государственном университете) поехали в Москву и пришли на приём к Н.С.Хрущёву с заявлением о реабилитации. Никита Сергеевич сказал, что он не помнит и не знает толком, за что осуждены Н.И. и В. И. Бухарины и подписывать это заявление не может. «Всё это знает А. И. Микоян. Если он подпишет, то и я подпишу», — сказал Н.С. Хрущёв. Однако А. И. Микоян отказался подписывать заявление о реабилитации Бухариных.

В конце 1961 г. Владимир Иванович получил из ЦК партии разрешение вернуться в Москву, где ему предоставили большую квартиру в хорошем доме. Семья вернулась в Москву в начале 1962 г. На Урале в городе Златоусте остался жить средний сын — Евгений Владимирович Бухарин с женой и тремя сыновьями. В 1964 г. В. И. Бухарин был официально реабилитирован, как незаконно осуждённый.

Счастливый эпилог.

В этом же году, в новой московской квартире вся семья отпраздновала «золотую свадьбу» Владимира Ивановича и Камиллы Клавдиевны. Владимира Ивановича сделали «Персональным пенсионером союзного значения». Эта уютная и гостеприимная квартира многие годы была местом притяжения и сборов всей бухаринской семьи. Сюда приходили родные по линии Плехановых (они однофамильцы Г. В. Плеханова), Анна Михайловна Ларина-Бухарина с дочерью Надей, Юрий Николаевич Ларин, Светлана Николаевна Бухарина-Гурвич, Бухарина Екатерина Евгеньевна (двоюродная сестра В. И.), Татьяна Васильевна Феногенова (Бухарина по матери, внучатная племянница В. И.), семья среднего сына Евгения из Златоуста и семья старшего сына Владимира. Собирались за большим столом по праздникам, на семейные торжества и просто так. Рядом с бабушкой Камишей и дедом всегда и всем было хорошо.

Будучи с детства страстным любителем птиц, дед с увлечением занимался разведением, выращиванием и воспитанием канареек. Он добивался от кенаров исполнения сложных и разнообразных колен в песне, обучая их с помощью различных видов диких птиц. Дед выбрал эту породу, т. к. они хорошо приспособлены к условиям искусственного содержания, в отличие от диких птиц нашей фауны, для которых клетка равносильна тюрьме.

В 1970г. В. И. Бухарина торжественно наградили медалью «За доблестный труд, в честь 100-летия В. И. Ленина». Он очень гордился этой правительственной наградой.

Окончательная и официальная реабилитация его брата Николая Ивановича состоялась значительно позже — в 1988 г.

Братья Бухарины имели много общего — оба большие любители природы, они отличались высоким интеллектом, культурой и каждый был по-своему многогранной и одарённой личностью. Вместе с тем, они и различались многими чертами характера. В детстве это отразилось в эпизоде с виноградом в Молдавии, когда они условились съесть по целому тазу ягод каждый, но Коле это не понравилось, и он бросил, а Володя, дав слово, выдержал до конца, хотя после ему было очень плохо.

В юности они проявили различное отношение к событиям 1905 г., да и к коммунистической партии. Владимир Иванович, будучи патриотом своей страны и сторонником советской власти, никогда не был членом коммунистической партии. Несмотря на агитацию со стороны брата, В.И.Ленина, М.И.Ульяновой и Н.К.Крупской; он «ускользал» от них при начале разговоров на эту тему.

Интересен эпизод, который рассказывал сам Владимир Иванович и который произошёл летом 1927 г. на даче В. И. Сталина в Зубалове. В.И. в компании нескольких человек взрослых находился в саду около дома, и там же бегал маленький Васька Джугашвили. Васька больно укусил В.И. за палец за то, что тот не разрешил ему что-то взять. В. И. быстро схватил его, зажал его голову между колен и хорошо отшлёпал. Всё это сопровождалось громкими воплями Васьки. На шум из дома вышел сам Сталин и спросил: «Что происходит?». В.И. рассказал всё, как было. Тогда Сталин молча удалился в дом. Такое поведение В. И. в то время было «поступком».

Николай имел мягкий характер, это был очень общительный и сентиментальный человек, психологически всегда ориентированный на общество. Он легко находил компромиссы в спорных вопросах. Владимир же имел характер твёрдый, решительный, был всегда прямолинеен в своих суждениях, которые чётко аргументировал; он всегда и абсолютно был верен своему слову и руководствовался во всём только своим мнением.

Николай Иванович — теоретик, академик, создавший много трудов по экономике, социологии, государственному строительству, актуальных до настоящего времени. Владимир Иванович — практик, создавший почти на пустом месте работающие фабрики, заводы, организовавший жизнь тысяч людей и согласованную деятельность многих предприятий в тяжелейших условиях того времени. При этом, оба они были Лидерами «с большой буквы» и Людьми «с большой буквы», благодаря, с одной стороны, своим лучшим человеческим качествам, полученным из семьи — ум, честь, совесть, интеллигентность, человеколюбие и жизнелюбие, а, с другой стороны, благодаря замечательной способности чётко видеть цель и пути её достижения…


1 — САЗЛАГ — Среднеазиатское управление лагерей.

2 — ГУЛАГ — Главное управление лагерей.

3 — ИТэРовский барак — барак для инженерно-технических работников.

4 — ИТК — исправительно-трудовая колония.

 

semiy Buharinih 1047x155

Семья Бухариных…

 

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.