Журфак-7-8. Эдуард Григорьевич Бабаев Искусство

Поэма седьмая. Эдуард Григорьевич Бабаев

Эдуарду Григорьевичу Бабаеву

Не много старого полка
В интеллигенции осталось.
О сила времени, о старость!
Но порох есть еще пока,

Чтобы по слякотной Москве
Идти на лекцию к Манежу.
И видеть снова лица те же,
И все ж не те. Уж новый век

На полки прошлое кладет.
И в моде Пригов, не Языков.
Два века, как шитье без стыков,
Где пламя переходит в лед.

Где молодежь совсем не та,
Где разны нравы и привычки.
Да и язык, для нас обычный,
Казался б страшным им тогда.

И Вы — связующая нить
Из века этого — в минувший —
Для будущего, отогнувший
Нам уголки былых страниц.

Простите нас! Простите нас!
Мы осознать еще не можем,
Что нету знания дороже,
Чем исходящее от Вас.

Что лучше многих умных книг
Тот университетский лектор,
В кромешной тьме один прожектор,
Один божественный старик!

Маша Школьник

28 декабря 1993

Февраль… Похолодало… Снег…
Вниз — с неба, к небу – от сугробов…
— Как лекция моя?
— Успех!
Профессор, суть крыловских тропов

Расшифровали нам слегка…
— С Крыловым предстает пробема
Преображенья языка…
Душа моя, раскрыта тема?…

Едва я выйду на «амвон» —
Оценивает взгляд студента:
— А чем мозги наполнит он,
Профессор старый из Ташкента?

Должно быть, снова ерунда,
Сенсация грядет едва ли… —
Семидесятые года
В двадцатом веке стартовали…

Курс этот для меня – второй
На МГУ-шном факультете,
Где каждый гений и герой –
По умолчанию… И эти

Ребята, чья судьба – дружить
С надменной Музой репортерской,
Не знают, как непросто жить
В сей ипостаси – и геройской

Судьба построится у тех,
Кто мушкетерских идеалов
Отдать не сможет за успех
Сиюминутный… Из анналов

Сперва сотрут их имена,
Чтоб возвеличивать позднее,
Когда они умрут… Страна
Ревнует к тем, кто и умнее

И даровитее других…
У многих, чьи глаза напротив,
Конспекты обрывает стих –
Чужой ли свой – душа в работе…

Поэзия – высокий дар –
Здесь очень многих задевает…
— Профессор безнадежно стар —
(Мне сорок с небольшим) – считает

Неоперившийся юнец…
Да, выгляжу не моложаво –
В очках и с тросточкой, венец
Прически, что густел черняво,

Заметно череп обнажил…
И что? Комплексовать? Отставить!
Начну рассказ о том, как жил
Поэт поэтов… Вечно славить

Он будет странную страну,
Где жил так страстно, так недолго,
За нею вечную вину,
«Невольник чести», рока, долга,

Оставил навсегда… Страна,
Убив поэта, нынче славит…
Есть и другие имена,
Кого она травила, травит

И, видно, будет впредь травить
До смерти, а потом – прославит,
Страна, где так непросто жить,
В которой бал не разум правит.

А всесжигающая страсть,
Где гениев сжирает жадно,
Ревнуя к славе, злая власть,
Что мертвечиной пахнет смрадно…

Март… Солнце вырвется на час –
И снова – северная пасмурь…
Начну о гении рассказ,
Что так для лектора опасно:

— О Пушкине могу сказать
Вам мало. Или очень много.
Но невозможно – показать
Всю жизнь. И не извлечь итога…

Он – стилей энциклопедист,
Он в прозе гениально краток…
Он – драматург и публицист,
И он же – миллион загадок…

Я не могу им рассказать
Всего, о чем предупреждаю…
А с днем сегодняшним связать
Сумеют ли? Не услаждаю

Их слух – мой голос глуховат,
Сверхсочных избегаю фактов –
Чем пушкинский ресурс богат –
Стараюсь с максимальным тактом

Касаться жизни и судьбы
Трагичнейшего из поэтов…
России черные гробы…
Рискованнейший из предметов —

Словесность! Множество врагов
У слова русского… Со словом
Воюют силой кулаков,
Ему порой под отчим кровом

Бывает хуже, чем ин-где.
Примеры: Гоголь и Тургенев…
А Герцен? То-то! Па-де-де
Поэта с властью, Диогенов

С владыками — приносит смерть,
Как неизбежную расплату…
Власть без труда находит жердь
Для угомона, а на плаху

Сам голову кладет поэт,
В уходе видя избавленье…
Цветаева нам шлет привет
И Мандельштама поколенье…

О Пастернаке умолчу…
Ахматова… Ее казнила
Власть ненавистно… Я хочу
Все то, что память сохранила

До молодежи донести
Всю правду о большом Поэте
От искажения спасти —
Я рядом с нею жил на свете…

«Я жил в такие времена…»
Отцы о многом умолчали,
Не называли имена
Друзей, потерянных в печали.

Надежды покидали их
И мы росли без отчей ласки.
И был в запрете честный стих.
Власть не жалела черной краски.

Власть грязно шельмовала тех,
Кто нес высокую духовность.
Не продаваясь за успех,
Не демонстрируя готовность

О черном – «Белое!» — трубить…
Понятия теряли цену…
Нас побуждали не любить
Достойное любви, измену

Себе и вере прославлять…
Слово тихое поэта
Борьбу за совесть возглавлять
Не уставало… Вера в это –

Фундамент всей моей души…
Отцы нам принесли Победу…
Мы, выраставшие в глуши,
Поэзию вместили в кредо…

Ташкент, в котором я рожден—
(В нем стены древние и крыши) –
Был, полагают, водружен
В оазисе, где нувориши,

Встречая дальний караван,
Вели богатую торговлю
С купцами из далеких стран…
Те пол-земли пройдут, на ловлю

Спеша сомнительных удач,
Задерживались у Чирчика-
Реки, где вырос город Чач
Давно, о так давно, что книга

Не помнит этой старины –
Веков назад, пожалуй, двадцать…
О возрасте чилля-ханы
Подземной – путники дивятся –

Ей восемьсот – не меньше – лет…
А полтысячелетних зданий
В Ташкенте много… Краевед
Вас отведет без колебаний

К средневековым медресе,
Иначе – университетам…
Вот Кукульдаш во всей красе –
Входная арка, башни… Летом

Так пламенели купола,
Глазам порой бывало больно…
Вода чирчикская была
В каналы пущена окольно

Давным давно – и с высоты
Видны орлиного полета
Арыки эти и мосты…
Чтоб конница врага, пехота

В Ташкент лавиною шальной
Не прорвалась, был город прочной ,
Высокой окружен стеной,
При ней – со стороны восточной

И западной – со всех сторон
Двенадцать неприступных башен
Задумай кто напасть, урон
От метких стрел со стен был страшен…

Сырец-кирпич, сиречь, саман —
В один этаж и с плоской крышей
В Ташкенте строились дома,
Дувалы тех домов повыше…

Квартал домишек – махалля,
Читай: соседская община…
По узким улочкам пыля,
Верблюды проходили чинно,

А в притороченных вьюках –
Обилье разного товара…
Не прекращавшийся в веках
Шум-гам восточного базара –

Одна из «фирменных» примет
Средневекового Ташкента
Дошедшая до наших лет…
Стремительная кинолента –

Века, помчавшиеся вскачь
Над полноводием Чирчика…
Война… И стал мой древний Чач
Эвакоградом… Подожди-ка:

Картинку я изображу
Из теплой осени Ташкента…
В СП Ташкентский захожу,
Из близких вдохновленный кем-то:

Мол, покажи твои стихи,
Пусть их оценят честно профи,
Они алмаз от чепухи
В два счета отличат… Мне крови

И нервов стоил тот визит…
Там консультант СП Светлана
Непробиваемо глядит –
И всем одно лишь неустанно,

Не глядя в тексты говорит,
Не прикасаясь к тем бумагам,
На коих след моих обид
И грез… Она, Светлана, махом

Диагноз ставит:
— Графоман,
Займись другим, полезным делом…
— Как, не читая?
— Вы у мам,
Понятно. гении, но серым

Стихам дороги я не дам,
Я, Сомова, барьер железный…
И я рекомендую вам
Забыть стихи, избрав полезный

Для общества житейский путь…
— А ежели я вправду гений?
Не гляля:
— Нет, не обессудь… —
Вот так без страха и сомнений,

Себя в шлагбаум обратив,
Осуществляла консультантша
Стоический императив…
Но от визита плюс, что там же

Услышал: будут выступать
В саду московские поэты…
Ура! Такое упускать
Событие нельзя…
Билеты,

Платочек синий намотав
Под подбородком, пышным бантом
Над головою повязав,
Несостоявшимся талантам

С сомненьем сильным раздает
Все та же Сомова Светлана…
Эстрада летняя… Вперед
Явившись в сад, конечно, рано,

Я пробираюсь… Впереди
Худой парнишка… Взгляд горящий,
В руках тетрадка тоже…
— Жди
Здесь будет кто-то настоящий…

Я – Валька…
— Эдик… –
Подошли
Еще ребята…
— Марик…
— Зоя…
— Георгий… –
Вряд ли где б могли
Друг друга встретить…
Сидя, стоя

Уже читающий народ
Все занял ближнее пространство…
А вот выходят к нам вперед
Поэты…
Большинства убранство –

Ремни, фуражки, сапоги…
Под шелковым ташкентским небом
Патриотически стихи
Читают… Кто тут только не был!

В петлицах – «шпалы», «кубари»
По мере Божьего таланта…
А «ромб» — так выше всех бери,
Считай, что небожитель… Нам-то

Ташкентский ведом анекдот:

— Полковник Симонов?
— У трубки…
— Меня сомнение берет…
Предмет сомнений тонкий, хрупкий…

Но все же… Как писать стихи,
Чтоб стать полковником?
— А кто вы?
— Поручик Лермонтов… –
Хи-хи, —
Смех понимания…
— Готовы? –

Распорядитель объявил,
И первым — Николай Асеев
Стихами воздух огласил…
Какие-то слова посеяв,

Ушел под жидкие хлопки…
На нем двойная портупея
И командирские портки –
Как на корове – орхидея…

Иосиф Уткин с огневой
Всклокоченною шевелюрой…
Был очевиден разнобой
Меж ритмикою и фактурой…

Поэт в гражданское одет,
Но командирская планшетка,
Уже он пулею задет –
Уже на нем судьбы отметка –

И поврежденная рука
На перевязи из брезента….
Послушайте – он жив пока…
Печать судьбы на нем заметна.

Стихи, что он читает нам –
И ритм приплясывает пьяно –
Пророчески – чего и сам
Не знает – с тайного экрана

Его военную судьбу
В Ташкентском парке предсказали…
Ему бы подсказать: табу
На смерть в стихах, но… Если б знали…

Возле города Тамбова
Недалеко от села
Комиссара молодого
Пуля-дура подсекла.

А слушатель один съязвил
— Как весело! – и под смешочки –
Поэт обижен ими был –
Трагично покидал подмостки….

Другой на цыпочки привстал –
И рифмы звонкие взлетают…
Тогда впервые услыхал,
Как нараспев стихи читают

Порой слегка гнусаво, в нос –
О Сталине, войне – поэты…
Но вот над всей толпой возрос
Чуковский! Точно кастаньеты

Пощелкивают всплески рифм
Из ямба в дактиль убегает,
Затем в хорей — веселый ритм…
Владенье словом – убивает…

Ведь это супер-мастерство!
Для непоэтов – очень просто…
По сути ж – просто колдовство…
Он, дедушка Корней – как остров,

Точней – отдельный материк
В большой поэзии российской,
Веселый юноша-старик
Читал подросшей евразийской,

В него влюбленной детворе,
Что непременно одолея
Уже в нешуточной игре
Врага, фашиста, Бармалея,

Вернемся в радостные дни…
Внимают «кубари» и «шпалы» —
И верят дедушке они,
Как в детстве верили… Читали

Патриотичные эссе
Натан Венгеров, Виктор Шкловский…
Казалось очевидным: все
Прочтут такое, что винтовки

Заставит залпом бить врага
Тотчас, как отпылают строки…
Но тут загадочна, строга
Выходин дама в черном… Боги!

Такие длинные, до пят
В толстовских, видимо, салонах
Носили… Голос глуховат…
Читала, будто осепленно

Не видя, кто внимает ей,
Став в профиль к вдруг окаменевшей
Аудитории своей,
От изумленья онемевшей…

Слава тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король.

Вечер осенний был душен и ал,
Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

«Знаешь, с охоты его принесли,
Тело у старого дуба нашли.

Жаль королеву. Такой молодой!..
За ночь одну она стала седой».

Трубку свою на камине нашел
И на работу ночную ушел.

Дочку мою я сейчас разбужу,
В серые глазки ее погляжу.

А за окном шелестят тополя:
«Нет на земле твоего короля..

И голос цвета серебра,
Стихи, как древнюю молитву,
Нес с пожеланием добра
Для тех, кто собирался в битву.

Из века прошлого летел
В год сорок первый и кровавый
Трагический ее удел…
А те, что слушали, неправы…

За исключеньем четырех-
Пяти восторженных подростков
Сидевших впереди, у ног
Той дамы в черном, у подмостков,

Никто не пожелал понять,
Того, насколько адекватно
Моменту… Стали прогонять
Поэта злобно и отвратно…

А я, губами шевеля,
Шел по Ташкенту, повторяя:
«Нет… – упоенно. – короля…»
— Ахматова! – шептал, сгорая

В огне восторженной любви…
Я своего нашел Поэта,
Я был с Поэтом виз-а-ви!
Ташкент, благодарю за это…

Родится здесь я. Здесь и жил.
Военный инженер – (три «шпалы») —
Бабаев-Бабаян служил —
(Отец) — в ТуркВО, при главном штабе.

Он, как и мама Сирануш
Тер-Григорянц – из Карабаха..
Она – целитель тел и душ –
Больничный врач в эпоху страха.

А мне — врата моей стези —
Журналы сами открывались
На столбиках из букв… Стихи
Люблю с моаленчества… Читались

По русски и армянски мне…
При доме офицеров – школа,
Где я под партой в стороне
Читаю Пушкина тишком, а

Класс наблюдает: отберут
У Эдика Бабая книжку?
Был год опричнины… Дают
Приказ: в учебнике страничку

Очередную замарать,
Где был портрет врага народа…
Потом и с Пушкиным тетрадь
В мозгах морального урода

Вдруг чем-то провинилась… Нам
Совать велят с нее обложки,
Рвать их в клочки – не пополам…
Страшась предательской оплошки,

Я все же Пушкина спасал,
Таил от всех мои тетрадки…
Сам строчки первые писал
В тетрадках с Пушкиным в оглядке

Опасливой по сторонам…
Такое нравственное бремя
Враги навязывали нам –
Я жил в антихристово время…

Власть, чья душа черным-черна,
Людей держала за скотину…
И только страшная война
Народу разогнула спину…

Апрель… Сегодня мой рассказ –
О Гоголе – учитель жизни…
Студентов вряд ли чем потряс…
Но вроде слушали – не кисни…

Об альтер эго пара слов…
Был худ, точнее – тощ, в очечках…
— БерЕстов или БерестОв?
— Да лучше БЕрестов…—
Дружочка

В Ташкент, больного пацана,
Оголодавшего в дороге,
Судьба по имени война
Прислав, воздвигла на пороге.

Мне в назиданье… Но сперва
Спасен Чуковским от пеллагры,
В стихах душа и голова
У Вальки – и абракадабры

Великий сказочник Корней
Не обнаружил в той тетрадке —
Вручил в один в из майских дней
Пацан… Афористично кратки

Слова, что мальчик произнес:
Мол, коль понравятся, продолжит,
А нет — … продолжит тоже.. Нес
Прохладу налетевший дождик…

Пацан болезненно дрожал…
Корней не отпустил мальчишку,
А подкормил и задержал,
Привел врача…
— В больницу!
— Книжку

Возьми с собою… Навещу…
— А про стихи-то промолчали…
— Себя, поэт, надеждой льщу,
Что впредь еще…
— Повеличали

Поэтом?…
— Не перебивай!
Есть чувство ямба и хорея –
И станешь мастером… Давай,
Брат, выздоравливай скорее…

И впредь банальностей Корней
Не обнаруживал в блокноте,
Что носит парень-книгочей
В штанах истрепанных…
— Начнете

С библиотеки… Отыскать
Пытайтесь строки Гумилева
И Мандельштама… Их изъять
Велели, но… Ташкент, где слово

Могли указов не понять,
А кто-то мог и в пику власти
В библиотеках сохранять
Их сборники… – Был прав отчасти

Премудрый «дедушка» Корней –
И прошерстив библиотеки,
Мы докопались до корней
Словесности, в кровавом веке

Кровавую пугавшей власть –
И Гумилева отыскали,
И Мандельштама… В души страсть
Нам вложена… Ловцами стали

Мы с Валькой позабытых строк…
— Отлично! А теперь, ребята … –
И нас приводят на порог…
В Дом пионеров, где расплата

Нас ожидает за грехи,
Где разновозрастное братство
Валяет прозу и стихи,
Осваивая все богатство,

Что накопили прежде нас
В России чародеи слова.
(А за стеною ржал Пегас…)
Фундаментальная основа

Закладывалась в души нам
Бесстрашной дочерью Корнея
Чуковской Лидией, к словам
Которой мы, благоговея,

Взывали, точно к судие –
Звучало приговором слово…
Коль не кружок, когда б и где
Мы прочитали Гумилева

И Сологуба? Прямо к нам
Устами пламенной Надежды
Здесь обращался Мандельштам –
И мы распахивали вежды

И наполняли им мозги…
Надежда Яковлевна:
— Если
В мозгах зашоренных – ни зги, —
Вещала, утверждаясь в кресле, —

Уж коль душонка не годна,
Не смастерю из вас поэта,
Мне просто карточка нужна,
Вот и тружусь, невзвидев света…

«Поэты круглого стола» —
Изобретенье крошки Зои
Тумановой… Она была
Веселой куколкой с косою

И бабочкой – роскошный бант,
Взгляд, устремленный в просинь неба
Ташкентского, в душе – талант…
Бывало – не хватало хлеба.

Но в комнате-шкатулке мы
Друг друга за уши тащили
Из бездуховности и тьмы
Невежества… Мы так лущили

Друг дружкины шедевры, что
Порою слезы выступали,
Друг другу верили зато
И друг на друга не стучали…

Однажды Марик Айзенштадт
Ошеломил: режиму вызов
Расстрельный, но друзья молчат:
С «Прекрасной… поиграв … маркизой»,

Парнишка развлекал друзей
Пародией, как будто Ленин
В войну покинул Мавзолей –
(Видать, заткнули уши стены…):

Мой комсомол, какие вести?
Как на войне идут дела?
Прошу ответить честь по чести,
К чему коммуна привела?

— Узнал наш вождь и друг великий Сталин,
Что погубил себя и нас,
Узнал, что мы, увы, в капкан попали,
И обосрался в тот же час.
Он заперся в стенах Кремля,
И запылала вся земля,
На пламя немец прилетел
И крепко нам на шею сел…
А в остальном, Великий наш Учитель,
Все хорош ,как никогда!

Напомним, что была война
И был угар патриотизма.
Никто не выдал пацана,
Но от своих досталась «клизма»…

Хоть мог бедою стать афронт,
Но, повторю, никто не выдал,
А вскоре он ушел на фронт,
Но из поэзии не выпал

И юморить не перестал…
Он Райкинских программ создатель,
За что его ЦК хлестал:
Мол, издевательскимй кропатель…

Все это будет впереди…
Ну, а пока что мы читали
Друг друга опусы… Не жди
Поблажек, яростней хлестали,

Чем мог бы отхлестать ЦК –
Не за «поклеп на совреальность» —
За недоделанность стиха,
Незавершенность, тривиальность,

Ценилась музыкальность слов,
Изысканность. Парадоксальность –
Вновь Мандельштам и Гумидев
Нам задавали идеальнеость,

Ориентир для наших строк…
Мы каждой нашей встрече рады.
И пусть разбор стихов жесток,
Но обнаруживались клады

В произведениях друзей.
Мы славим нелицеприятность,
Мы требуем, чтоб жестче, злей
Критиковали за невнятность…

И, как кружковцы, шли на суд
Блок, Бальмонт, Гиппиус и Брюсов
Авторитеты не спасут,
Не празднуйте, поэты, трусов…

По праву ли осуждены
За нигилизм и декадентство
Комкритикой больной страны?
— Оправданы. Берем в наследство…

— Теперь, пожалуй, можно вам
Однажды встретиться и с Анной, —
Сказала как-то Мандельштам…
А я подумал о сверхстранной

Той даме в черном – лишь она
Могла быть для Надежды – АННОЙ…
Сверхнапряженная струна
Звенела в имени осанной…

— Болеет, ей сейчас глинтвейн
Прописан – подождите, хлопцы…
…Ушли на фронт Василий Лейн
И Марик Айзенштадт – кружковцы…

Но вот однажды Бим и Бом –
(Так с Валькой нас трактуют шаржи) —
Приглашены однажды в дом,
Что на Жуковского… Мы старше

Иных кружковцев стали вдруг,
Когда ушли на фронт ребята,
Теснее стал кружковцев круг…
Здесь пра-пра-правнучку Ахмата

Сперва больница приняла:
Она болела долго тифом –
Эвакуация брала
Оброк с приезжих… Все под грифом:

Какую часть болезнь войны
Взяла навек своим оброком…
За то, что выжила, должны
Восславить Господа, чьим оком

Мы наблюдаемы всегда…
Пришла к Ахматовой Фаина
Раневская. Глядит – беда:
В квартире сыро. Холодина…

— Я вам печурку истоплю…
— А дров-то нет,— сказала Анна. –
Да ладно вам, я потерплю…
— Я украду, — Фаина.
— Ладно,

Коль вам удастся… —
Саксаул
Был крепости необычайной
И в печь его бы не заткнул
Сам Геркулес… Но не случайно

Был послан к дому человек,
Державший в ящике рабочем
Топор острейший… Он рассек
Кряж на полешки… Между прочим –

И денег за труды не взял,
Сказав:
— Пусть вас дрова согреют –
И ладно… Жарко запылал
Огонь в печурке – и теплеют

Глаза Ахматовой. Она
Сказала много раз:
— Спасибо! –
А во дворе жила одна
Громадная и злая псина…

Ахматова:
— Боюсь собак! –
Едва во двор выходит Анна,
Собака торопливо так –
Шасть в будку – и молчит… Не странно?

Звала Раневскую гулять…
Той досаждали дети:
— Муля!…
Фаину стала озлоблять
Роль, надоевшая, как гуля…

Ташкент был поэтессе мил.
Она любила старый город,
Базар богат в Ташкенте был,
Вприглядку утоляли голод –

Эх, если б денежку одну!…
Однажды в дворик на Жуковской
Вступил – и на балахану
По лесенке взбежал, Чуковской

Навстречу – рядышком она
Все в том же обитала доме.
Здесь и другие Имена
Прописаны навек, как в томе

Энциклопедии большой
Летературной той эпохи…
Здесь жил Владимир Луговской,
Тимур Фаттах… В переполохе

Поры военной Абдулла
Каххар, узбекский классик знатный
Здесь обитал – и здесь была
Жизнь небогатой, но отрадной.

Ступеней девятнадцать вверх
В мансарду, что на два объема
Делилась… Если случай вверг
Попасть туда, где поселилась

Та, в ком великий хан-монгол
Бурлил в сосудах кровеносных…
Дощатый примитивный стол
На как попало сбитых козлах,

Две лавки грубые при нем –
Вот первой комнаты убранство
Плюс шелковица за окном
С урючиною – все богатство —

И серп серебряной луны…
А в дальней крохотной каморке –
Кровать и столик у стены,
На коем тоже нет скатерки.

Там зеркало, одеколон,
Простые бусы – все же дама…
Карандаши – вот весь салон –
Судьбы высокой мелодрама…

Пообещала Мандельштам
Меня Ахматовой представить,
Но в первый раз к великой сам
Пришел с заданием доставить

Ее же сборник из СП….
А было так: из Самарканда,
Где – испытанием в судьбе –
Геодезическая «банда»

Старалась жизни научить
Недоедавшего подростка,
В Ташкент в то время укатить
Мне удалось отнюдь не просто…

От битв перонных подустав,
Я все-таки поймал удачу:
Пробрался в воинский состав…
Он медленно катился к Чачу….

От пыли самаркандской сер,
Я в тамбур, где курили, вбился…
Артиллерийский офицер
Там белой книжечкой хвалился,

Ее задумчиво листал –
И забывался отрешенно,
То вдруг взволнованно читал,
В станичку глядя воспаленно


Источник

1 комментарий

  • Я, к счастью, тоже училась у проф. журфака МГУ (1970-1975)Э.Г. Бабаева (1927-1995), нашего земляка. Такие встречи и беседы с гением перерастают границы физического бытия. О нём написала в «Близком эхе» (Т., 2006) эссе «Московские прогулки». Позднее фрагмент этого очерка без моего участия попал в книгу Э. Бабаева «Высокий мир аудиторий» из серии «Наше наследие» (М., 2008). В моей новой книге поэзии, прозы, публицистики «Есть лишь путь…» (Т., 2012)я также много страниц посвятила любимому Учителю (Пространство поэзии: «назначенный круг»). Хотелось бы больше прочитать и услышать из его поэтического наследия, хотя сам он себя поэтом не считал, но писал стихи всю жизнь из великой внутренней потребности.
    «Мой Учитель Э.Г. Бабаев говорил: «Свой путь, как путь спасенья, тесен: не шире игольного ушка, через которое надо пройти верблюду». Подробно о нём читайте в моей книге «Есть лишь путь» и на сайте «Близкое эхо»:
    http://guarik-guhar.blogspot.com

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.