Детство. Маша Искусство

 

Источник — ЖЖ algirata.

«Всегда, когда я смотрю на фотографию, где в первом ряду сидит маленькая девочка, с аккуратным белым бантиком в упругой, длинной косице, в белых гольфиках и большим фингалом под глазом, я начинаю улыбаться и вспоминать.
Маша.
Это было, когда всех нас, без пяти минут первоклашек пригласили в большой зал «Узгипрозем»а, где работали наши родители… Мы пришли нарядные, краснеющие от всеобщего внимания и комплиментов, сердечки маленькими птичками екали от предвкушения чего-то такого, о чем мы только догадывались.

Все сидели с блестящими глазами, открытыми ртами… Бабочки, бантики, начищенные сандалеты, выглаженные рубашечки и белые, ослепительно-белые гольфы… У некоторых сетчатые с бумбонами. Помните? Это же была дикая зависть: иметь такие гольфики.
Так вот… на фотографии.., на заднем ряду сидит мой папа.., а чуть ближе, за Машиной спиной, ее мама. Помню, нас спрашивали, кем мы хотим быть. И я, только-что приехавшая из Киева и необратимо полюбившая хирурга дядю Володю Гелиеску, у которого мы жили, твердо ответила на поставленный вопрос: хирургом. Я помню, какой взрыв аплодисментов и хохота я вызвала. Представьте… , маленькую шестилетнюю девочку, с тоненькой, как у индюшонка шеей, тоненькими ручками и ножками, прозрачной кожей и подстриженной а-ля Мирей Метье. В ответ я получила большой альбом, ручки-карандаши и довольная собой быстро побежала к папе.
Да,так оно начиналось.
Я не помню, что ответила Маша… наверное, так исторически складывалось, она должа была сказать: экономистом или стюардессой :) Маша, а что ты ответила? Ты помнишь?
Если экономистом, то она четко дошла до поставленной с детства цели, не то, что некоторые.

Лето. Жаркое ташкентское лето.., вечер. Только-только зажглись фонари… Ребятня, орущая и гогочущая носится по двору. Мы жили в большом девятиэтажном доме, возле Фархадского базара. Я росла дружелюбным и сверх общительным ребенком, поэтому, передружилась со всеми ровесниками и не только с нашего двора. Я дружила с хулиганами и с интеллигентными детками, я дружила с мажорными детками и с детками, чьи отцы нещадно их били, приходя в невменяемо-пьяном состоянии. Но среди всей этой толпы выделялась одна маленькая девочка. Когда она выходила играть во двор, вся такая аккуратненькая, с длиннющей косой цвета осенних каштанов, весь двор замирал. И я с детской наивной завистью всегда смотрела вслед удаляющейся фигурке. Мне всегда очень хотелось с ней подружиться. Но Она была такая неприступная, такая гордая. Чаще всего она играла одна. Иногда она выносила красивый, цветной мяч. Мы одалживали у нее его, играя все вместе, но стоило только фонарям включить свои сонные желтые глаза, как в окне, на втором этаже появлялась фигура строгой Машиной мамы… И Маша без предварительных реплик забирала мяч и безмолвно удалялась. И как бы мы не просили у нее, ничего из нашей затеи не выходило. Мы предлагали ей забрать на время наш мяч, грязный и дырявый, мы просили у Машиной мамы, но все попытки оставались тщетными. Маша молча забирала цветной идол и скрывалась в темном проеме третьего подъезда.
И на душе как-то становилось сразу грустно и хотелось плакать. Чуть позже мы все так же разбегались по домам…
Дома нас ждали родители… Меня всегда ждал вкусный, горячий ужин… самое странное, я вот не помню, как я проводила те вечера. Нет, однако. Момент. Помню, часто не ложилась спать и до поздна могла сидеть на балконе, на стуле и наблюдать за гонкой летучих мышей, любоваться на Луну и выдумывать всякие истории… Спать я всегда шла с неохотой. Я так не хотела расставаться с моими любимыми летучими мышами :)»

 

На смену августовской сочной жаре, пришел ласковый сентябрь.
Мы, после уличных потасовок и жмурок, пересели за выкрашенные парты, что означало: мы на первой ступеньке взрослой жизни. Мое внимание с Маши переключилось на новых друзей и подруг. На учителей и на яркие буквари с тетрадками, в которых мы аккуратно, прикусив кончик языка, выводили каракулями буквы русского алфавита.
С каллиграфией у меня никогда не было дружбы. А сейчас, после иврита и печатания за клавиатурой, мой почерк стал просто битвой иноплонетных чудовищ. Мне приходится старательно выводить буквы, когда приходится писать ручкой… А иначе, — никак… Ну, так вот… Начался сентябрь.., у меня повилась первая любовь, — щупленький, голубоглазый мальчик Гриша. Я совсем отключилась от дворовых игр и на время из головы выветрился образ аккуратной и тоненькой девочки Маши.

Я не помню подробностей, как родители решили отдать меня на танцы. В наш местный дом Пионеров. На классические, бальные танцы. И вот, гордо приподняв подбородочек, я стою у батареи в большом и светлом классе. Тяну носочек. Почти каждый день по два часа: растяжки, па-де-де, повороты… ножки на батареях и тянем носочек… Я была прилежной ученицей. Мне нравилось стоять в паре, по-лебединому, плавно раскидывать руки… Интересно, что из меня получилось бы, если бы однажды, по совету соседки, моей маме порекомендовали отдать меня в музыкальную школу.
Я помню… это был дождливый, пасмурный день… С деревьев уже частично слетели их розово-желтые наряды… Меня за руку, всю трясущуюся от предстоящей встречи с очередными учителями, ведет бабуля. Я скольжу по мокрой глине, так как бабушка любила меня водить в обход и тогда мы, как два бульдозера зарывались чуть ли не по самую щиколотку в мокрую грязь. Мои красные туфли хлюпали, было зябко, ветер срывал новые листья и лепил их к моей бордовой куртке, купленной в Киеве.
Музыкальная школа находилась в пяти минутах хотьбы от нашего дома. Это было одноэтажное, выбеленное здание, с выкрашенными в голубой цвет рамами и решетками на окнах. Вокруг разрослись высокие кусты, тщательно постригаемые влетнее время садовниками. Во дворе музыкальной школы стояли голые клумбы, где весной должны были зацвести розы, несколько тополей и чинары. Дворик был небольшой, длинный и тихий. Перед голубой, деревянной дверью висела доска с объявлениями и расписаниями. Меня бил озноб. В детстве я была ужасно застенчивым и робким ребенком. И лишь при одной мысли, что на меня сейчас будут глазеть другие дети и строгие учителя, брала оторопь. Ноги еле плелись, но бабушкина рука цепко сжимала мою потную ладошку…
Еще несоклько мгновений и я стою в небольшой комнате-классе, перед сидящей в вязаном свитере, с высокой прической, дамой. Круглая небольшоя родинка возле носа, цепкий и спокойный взгляд карих глаз, легкий наклон головы. Сима Абрамовна. К сожалению, я не помню ее фамилии. Неважно сейчас, она была настоящим человеком искусства, преподавателем с большой буквы. Сима Абрамовна…, умершая от инфаркта в Нью Йорке, совсем недавно… в 62 года.
— Что мы будем петь? — своим грудным, мелодичным голосом, произнесла дама в вязанном свитере.
Я ошалела, словно волчонок и попятилась к стенке, густо покраснела, ляпнула первую вспомнившуюся песенку из детского садика: «Во поле березка стояла».
Сима Абрамовна начала аккомпанировать мне, а я вытянув шею, и вобрав в легкие, как можно больше воздуха, тянула: во-по-оле бере-езка-а-а ста-аяла-а, во-о поле, ро-одимая, ста-аялаа…
Я уже не помню: допела ли я песенку до конца, но приговор был высказан в жесткой, не терпящей никаких возражений, форме:
— Только скрипка! У вашей девочки изумительный, тонкий слух. Пианино ее испортит. Только скрипка!
Так начиналась моя музыкальная жизнь. :)

 

Как я уже рассказывала, что после написанного, позвонила Марии и прочитала ей вслух этот отрываок :) Она, конечно, безудержно хохотала, как и я. Мы опять вспомнили приключения и прочие радости. Маша мне детально объяснила свой подход к профессии в возрасте шести лет и я, вдохновленная, обдумывала, как это написать, чтобы зрителю поднять настроение…, как сегодня утром приходит письмо от Маши… Я цитирую без изменений и плюс эта превосходная фотография, что назвается, налицо демонстрирующая мои воспоминания. Правда, Маша права, — мы нашли несколько несоответствий, несущественных между моим описанием и фотографией, но главное, — сути я не изменила и о нас рассказала правду :)
Марию каждый найдет легко, узнав ее по довольно вескому, отличительному знаку :) Историю этого знака мы еще опишем. А вот, где я? :)
На задних рядах, седой мужчина в очках — мой папа, а рядом сидящая женщина, с копной черных, вьющихся волос на голове — Машина мама.

Цитата из Машиного письма от 27 января сего года:

» вспомнила, что бабушка вместо того, чтобы говорить, что она пойдет к парикмахеру, всегда говорила: к брадобрею….., а для меня по-видимому, это слово было очень сложным и как-то Я сказала к мордобрею… Ржали все и долго, надо мной прикалывались… Когда меня спрашивали в детстве кем я буду — я безоговорочно лет с двух отвечала, что летчиком!… Не стюардессой, а летчиком и это действительно было моей голубой мечтой: носить подносы — ни за что, а управлять самолетом — самое то, что надо. Но после прикола с мордобреем, домашние всегда на мой ответ прикалывались и говорили, что я буду мордобреем, потом откуда-то еще (опять же наверное, прикол) появилось красивое слово маникюрщица. ….Что оно означало, я мало понимала, но было красиво……… И когда в зале Узгипрозема меня спросили кем я буду, я посчитала что сказать летчиком будет смешно (и вроде как не хотелось выдавать своей тайны) и я сказала, что-то типа мордобрея или маникюрщицы, на что тетенька с микрофоном раскрыла на меня глаза в полтину и больше повторить не дала.
Я поняла, что сказала что-то неприличное и сидела злая на своих домашних за то что прикалывались надо мной и даже не объяснили над чем ржали… Им было смешно — мне нет, но думаю и маме в зале тоже было уже не смешно.

А еще когда тетя моя называла меня в детстве — Мария Анатольевна, мне всегда казалось, что меня называют Марианна Толевна, и я как полоумная кричала, что я не ТОЛЕВНА и не МАРИАННА!!!!»

1 комментарий

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.