Поэтический вечер 21 октября  в литературном музее Сергея Есенина был связан с коротким приездом московского поэта Вадима Муратханова в Ташкент к своим родным. Он выступил вместе с Евгением Абдуллаевым. Этот дуэт двух известных у нас литераторов собрал не только  их старых и новых друзей, но и  представителей студенческой творческой молодёжи, интересующейся новыми веяниями в современной литературе.

На подиуме не хватало третьего представителя  многолетнего тандема –  Санджара Янышева, в это время пребывавшего в творческой командировке за пределами СНГ.

Вадима Муратханова, Евгения Абдуллаева, Санджара Янышева узбекистанская общественность  узнала наиболее полно летом 2001 года на  открытом фестивале поэзии в Ташкенте. Тогда же гостивший в узбекской столице московский поэт Глеб Шульпяков дал высокую оценку трём местным литературным корифеям, положившим начало существованию так называемой «Ташкентской школы поэзии» в противовес  «Ферганской». На самом деле это была всего-навсего попытка молодых талантов заявить о себе на всём постсоветском пространстве как о «новой элите русской ташкентской поэзии».

С тех пор  в узбекской столице прошло шесть традиционных  фестивалей поэзии, организаторами которых были Литературный музей Сергея Есенина, «Ташкентская поэтическая школа» и литературно-художественный журнал «Звезда Востока». Заслугой этих фестивалей было участие в них представителей разных поколений  и  литературных  направлений – Александра Файнберга, Сабита Мадалиева, Шамшада Абдуллаева, Вадима Муратханова, Сухбата Афлатуни, Мирпулата Мирзо, Рустама Мусурмана (Мусульманова), Людмилы Бакировой, Алексея Кирдянова и многих других. Гостями последнего шестого фестиваля были зарубежные гости Анатолий Найман, Вера Павлова из России, Ербол Жумагулов из Казахстана, Игорь Бяльский и Влад Соколовский из Израиля.

В наши дни сохранился отголосок этих  ярких культурных событий  на ташкентских вечерах поэзии, особенно когда они отмечены приездом наших старых друзей-земляков, ныне полнокровно обосновавшихся в российской столице и органично вписавшихся в литературную панораму Москвы. Таким незабываемым праздником для ташкентских  любителей художественного слова  стала презентация  составителем  Санджаром Янышевым  двуязычной Антологии современной узбекской поэзии «Анор- Гранат» (М., 2009.) в Центральном доме офицеров в мае 2010 года.

В этот раз В. Муратханов познакомил земляков со своими новыми книгами избранных стихов, изданными за последних два года: «Испытание водой» и «Приближение к дому». Евгений Абдуллаев представил на суд слушателям свою поэтическую новинку с оригинальным названием: «+39», под которым подразумевался приближающийся 40-летний юбилей и количество стихов в книге как поэтические вёрсты прожитых лет.

Вечер был накалён аурой первооткрывателей, которыми ощущали себя не только презентующие своё творчество поэты, но и мы, слушатели. Здесь все были заодно: новое сознание в распахнутой его «самости» двух совершенно различных, если не противоположных индивидов входило в нашу жизнь и завоёвывало наши симпатии и антипатии. Здесь два поэта, каждый сам по себе, обладали  «лица не общим выраженьем» и поэтому были  равными соперниками, знаковыми фигурами нашего времени, когда творец стремится не подражать другим, а выразить себя до конца.

В. Муратханов родился в 1974 г. во Фрунзе (ныне Бишкек). В 1990 г. переехал в Ташкент, где окончил факультет зарубежной филологии ТашГу. Стихи, переводы, проза публиковались во многих столичных престижных журналах: «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Новая юность» и др. Он автор четырёх книг стихов, каждая из которых – это открытие в познании мира.

По роду своей нынешней профессиональной деятельности – он ещё и редактор отдела поэзии в «Новой юности» -  ему приходится изучать и оценивать чужие произведения, причём, не всегда положительно, но честно.  И хотя он  порой очень устаёт, но это необходимый и важный фактор формирования и постоянного развития творческой личности. Переехав в Подмосковье в 2006 году, Вадим расширил для себя контекст активной современной культуры и литературного наследия, в котором он существует и постоянно развивается. Это расширение не только внешних границ  бытия, но и внутренних, духовных,  сказалось на его поэзии.

Стихи Вадима стали глубже, прозрачней, лаконичней, а его «приближение к дому» измерено совсем другими стёжками-дорожками – внутреннего взросления и зрелости души. Когда-то Вадим признался, что для него  Ташкентом останется Бишкек (точнее, Фрунзе) начала 80-х годов с похожими, но всё же отличными от узбекских,  махаллями, площадями и базарами, в которых он до сих пор черпает свой энергетический потенциал. Такой город своего детства поэт и прозаик воссоздал в цикле  мастерских по своей чистоте звучания  и наивности  рассказов  о своём детстве: «Долгие жизни в Самане»[1], а также в стихах, связанных с детством, домом, двором, вошедших в две последние книги:

«Мой белый день, мой бесконечный день,

Пока ещё ты не свернулся в трубку,

Ты подари мне всех своих людей,

Наполни, напитай меня, как губку.

Коварно время. Быстротечен век.

На курпачи, что сопричастны тайне,

Мечталось мне  туда, на самый верх.

Потом, потом… и не сбылось мечтанье.

«Поэма двора».

И всё-таки, на мой взгляд, после ухода в вечность Александра Файнберга в октябре 2009 года, отъезда многих талантливых русских писателей и поэтов  за рубеж в безоблачном голубом небе над Ташкентом образовалась озоновая дыра. И если в данном контексте статьи использовать  понятие «закон сохранения энергии» в абдуллаевском (гуманитарном) смысле,  то будем надеяться, что эта творческая энергия  окончательно не исчезла, ибо оставшиеся готовы «заткнуть собственным телом её протекание  в песок и пыль»[2].

А те,   кто  вынужденно покинул свою «малую родину» и  ушёл во внешнюю или внутреннюю эмиграцию, сжёг мосты за собой,  — они снова возвращаются к нам в своих текстах, восстанавливая творческую атмосферу художественного дискурса  и открывают нам заново   художественно-субъективный образ родных Пенатов.  Мы заново открываем для себя  город нашего детства,  полузабытые реалии советского прошлого и поэтику тех  невозвратных  дней, благодаря им, мастерам слова: это Дина Рубина  в романе «На солнечной стороне улицы», Алексей Устименко в повести «Китайские маски Черубины де Габриак»[3],  Александр Джумаев в своём эссе «Исчезающий город как знак и мироощущение в культуре Центральной Азии»[4], Вадим Муратханов в  цикле рассказов  «Долгие жизни в Самане» и трилогии «Три товарища»[5].

Вечер поэзии двух наших соотечественников в литературном музее Есенина  21 октября  был похож на долгожданный  осенний ночной дождь, который внезапно так щедро, расточительно нынче окатил  узбекскую столицу. Он  смыл старую летнюю пыль с тротуаров и шоссейных дорог,  с наших спёкшихся под южным солнцем домов и  палисадников  и напомнил нам об обновлении и очищении души.

Теплый, почти семейный вечер – потому что в зале собрались земляки (большинство). Каждое из прочитанных Сашей стихотворений было откровением, признанием в любви: Тане – жене (сидевшей, кстати, в зале), к ушедшей из жизни маме, к двум отцам, к друзьям – что были в зале и совсем далеко, к Учителю – Александру Файнбергу, к коллеге – Марку Вайлю.
А начался вечер с посвящения Михаилу Книжнику (о всеми любимом Книжнике можно кое-что увидеть-прочитать здесь)
Читали стихи поэта и его друзья – Санджар Янышев и Вадим Муратханов.
Александр Колмогоров – единственный из знакомых мне, кто воплощает в себе в полной мере тип ташкентца – в лучших его проявлениях, – примерно так сказал о Саше Санджар.
Когда Саша собрался почитать посвящение Файнбергу, он посетовал, что вдова поэта обещала быть на вечере, но приболела. «Я здесь!», – раздалось из глубины зала. Все захлопали, встречая Инну Файнберг, вышедшую на сцену: она вспомнила, как Саша еще подростком приходил к ним в дом, а позже подружился с ее мужем.
Когда выступления закончились, когда народ стал кучковаться, поэт раздавать автографы, на сцену поднялся молодой человек и продолжил: я, громко говорил он, не первый раз в этом зале, но впервые слышу стихи на русском языке! – они мне понятны, они меня тронули, а в остальных случаях это всегда был костлявый (именно так и сказал) русский язык! Человек из Ташкента – а как говорит по-русски!– таким комичным оказался финал.

Саша читал красиво – он же артист! Его стихи (мне так кажется) выигрывают именно своим звучанием и именно в авторском исполнении.

Вот пара:

Я – ташкентский человек!

Десять лет московский снег

надо мной не только вьется –

над привычками смеется.

Выходя в подъезд весенний,

я здороваюсь со всеми.

Странно: люди отчего-то

смотрят, как на идиота.

Связками ключей бренчат.

Тупо смотрят. И молчат.

Я, об этом забывая,

постоянно всем киваю.

Отвечают мне в тиши

старики и алкаши.

Ну, так это же прекрасно!

И привычки – не напрасны!

Значит, фраза «добрый день» –

не пустяк, не дребедень…

Я люблю вас от души,

старики и алкаши!

Саше Файнбергу

По осеннему Ташкенту,

разноцветному Ташкенту

два веселых человека

за сухим идут вином!

И плывут над ними листья,

как ничейные короны,

мимо стен консерваторских

вдоль арыка – в гастроном!

Вот один из человеков,

двух веселых человеков,

на ходу поймал корону –

и второму подарил!

А второй корону принял

и, на стриженый затылок

водрузив ее со смехом,

снова «приму» закурил!

Продавщица гастронома,

фея винного отдела, их увидев,

покрутила пухлым пальцем у виска.

И один сказал: «Хозяйка!

Не узнала Искандера*?

Это ж наш король поэтов!

Вот вам справка от него!»

Фея спрятала «пятерку».

Забрала пакет помятый.

А второй сказал ей: «Солнце!

Нам без сдачи, как всегда».

Фея юркнула в подсобку

и, как опытный разведчик,

пять бутылок «хосилота»**,

озираясь, принесла.

Два веселых человека

вышли в солнечную осень,

ощущая столько смысла

и гармонии вокруг,

что один Вийона вспомнил,

а второй ввернул Хайяма!

И на этом самом месте

спор у них случился вдруг:

а могли бы подружиться

эти два больших поэта,

разделенные веками

и религией своей?!.

Но, устав от разных версий,

отрубил король поэтов:

– Фули спорить?! Мы вот дружим:

ты – артист, а я – еврей!..

Аргумент был очень веским.

И опять захохотали

два веселых человека!

И в пакете «хосилот»

отозвался легким звоном.

И Ташкент был – необъятен!

И его любила осень!

И тепло в нем было людям!

И такой в нем жил народ!..

* Искандер — восточное имя. Он же Александр.
** Хосилот (узб.) – марка сухого узбекского вина 60–80 гг. ХХ в.

Кстати, вечер — это была презентация поэтического сборника А. Колмогорова «Глиняная игрушка» в библиотеке им. А.П. Чехова, что на Страстном б-ре в Москве.

Инна Файнберг:

Хвалит, вспоминает…

(Никуда не могу деться от затылков — как ни старалась.)

Скачать аудиофайл можно здесь. Спасибо Михаилу Книжнику за ссылку.

Все меньше складок и морщин.
Уже мелькают слишком скоро
фигуры новые машин
в зрачке потухшем светофора.

Там, где гортанные корнаи1
над крышами взмывали вверх,
он глинобитными корнями
свой прошлый доживает век.

Там люди долгого труда
стареют и уходят тихо.
И провисают провода
над гладью сонного арыка.

Опубликовано в журнале:
«Новая Юность» 2005, №2(71)

Публикации Вадим Муратханова

На страницу публикаций Вадима Муратханова в Журнальном зале обратил мое внимание Михаил Книжник.

Список публикаций:

«Дружба Народов», № 4 за 2000 г.

Из цикла “Поэма прошлогоднего ветра”.
Стихи

«Знамя», № 2 за 2001 г.

Санджар Янышев. Червь.

«Арион», № 3 за 2001 г.

групповой портрет.

«Октябрь», № 5 за 2001 г.

Три цвета. Стихи Вадима МУРАТХАНОВА, Сухбата АФЛАТУНИ, Санджара ЯНЫШЕВА.
Вступление Анатолия Наймана

«Новая Юность», № 6(51) за 2001 г.

ПОЭМА ДВОРА.
стихи

«Октябрь», № 5 за 2004 г.

ПРОБУЖДЕНИЕ.
Стихи

«Новая Юность», № 2(71) за 2005 г.

СЕМЬ СТИХОТВОРЕНИЙ.

«Дружба Народов», № 6 за 2005 г.

Воздушный лабиринт.

«Дружба Народов», № 8 за 2005 г.

Первородный грех колониста.
Русские в Средней Азии

«Интерпоэзия», № 4 за 2006 г.

Памяти Шишкина.
Стихотворение

«Дружба Народов», № 5 за 2006 г.

Избранные места из переписки по поводу одной статьи.

«Дружба Народов», № 10 за 2006 г.

Долгие жизни в Самане.
Рассказы

«Интерпоэзия», № 2 за 2007 г.

Одиссея Глеба Шульпякова. Поэт в сутане больше чем поэт, Сборник Яна Твардовского.

«Интерпоэзия», № 3 за 2007 г.

Глаз странника.
О книге Александра Сороки

«Интерпоэзия», № 3 за 2007 г.

Право голоса: полифония как ключевой метод в поэзии Сухбата Афлатуни.

«Арион», № 4 за 2007 г.

.

«Интерпоэзия», № 4 за 2007 г.

Анна Русс: победа над слэмом?.
«Марежь» (М.: АРГО-РИСК; Тверь: KOLONNA Publication, 2006. – серия «Поколение»)

«Интерпоэзия», № 4 за 2007 г.

Время листа и корня.
(Борис Херсонский. Семейный архив. НЛО, М.2006 г.)

«Интерпоэзия», № 4 за 2007 г.

Блеск и нищета современной поэзии.
Заметки по следам московской биеннале

«Октябрь», № 5 за 2007 г.

Два рассказа.

«Дружба Народов», № 8 за 2007 г.

Записки змеи.
Опыт натурализации

«Дружба Народов», № 11 за 2007 г.

В границах высыхающего моря.
Стихи

«Дружба Народов», № 1 за 2008 г.

Тонкие книги.

«Интерпоэзия», № 1 за 2008 г.

Время мяча.

«Интерпоэзия», № 2 за 2008 г.

«Лазутчица серебряного века».
(Елена Елагина.»Островитяне», СПб. 2007.)

«Октябрь», № 2 за 2008 г.

Диктанты памяти.

«Октябрь», № 4 за 2008 г.

«Жалкие люди» и век-волкодав.

«Октябрь», № 6 за 2008 г.

Основной инстинкт.

«Октябрь», № 7 за 2008 г.

На жизнь вперед.
Стихи

«Октябрь», № 8 за 2008 г.

О языках и спящем государстве.

«Дружба Народов», № 10 за 2008 г.

Из цикла «География памяти».

(Опубликовано в журнале «Дружба Народов», 2008, №10,)

Избавитель

Корейцы, сдержав обещание, пришли на следующий день. Мы — Андрей, Миша и я — постарались их не заметить и, выйдя после лекций из университета, повернули налево, вместо того чтобы идти к остановке.
Корейцы догнали нас с радостным смехом.
— Пошли, — предложили они, кивнув в направлении переулка.
Удивились и расстроились, когда стало ясно, что денег мы отдавать не хотим. Полный, приземистый кореец отвел Андрея в сторону, разбил ему нос и взял сколько было. У меня денег не оказалось, а идти занимать у кого-нибудь, как дружески советовали корейцы, душа не лежала.
— Пойми, — увещевал полный, — если мы выбрали кого-то, пустыми не уйдем. Так что сделай нам “катю” по-хорошему. Мы же с вами европейцы, а не харыпы. Будем друзьями — и никто, кроме нас, вас не тронет.

Наконец, терпение наших друзей лопнуло и меня стали бить. Андрей попрыгал рядом, но был оставлен без внимания.
Когда меня повергли на каменистую почву и карающий кулак уже был занесен над лицом, пришло нежданное избавление. Это Миша, исчезнувший в самом начале разборки, появился в сопровождении рослого курчавого парня.
— Здорово, ребята! Какие проблемы? — спросил подошедший.
— Да мы тут уже почти разобрались, — мирно попрощались корейцы.
Миша объяснил, что знаком с нашим избавителем по совместным занятиям в секции карате.
Несколько лет спустя я, как обычно, шел на работу. В проходе между гаражами дорогу мне преградили трое. Должно быть, им хотелось выпить, но помочь им я отказался. Тогда тот, что повыше, спросил:
— А знаешь, что я могу тебя здесь перевернуть?
Я вспомнил, что опаздываю, извинился и, ускоряя шаг, пошел своей дорогой. Догонять поленились.
Через какое-то время я, как показалось, вспомнил лицо высокого. Это был тот самый Мишин друг, спасавший нас от корейцев.
Иногда встречаю его, торгующего кассетами возле метро. Он? Не он? Мишин друг был без шрама, но ведь шрам — дело наживное. Порой просыпается искушение подойти и спросить в упор: “Помнишь ли Мишу Якубова?” Но смотрю на жилистую шею, на волосатые руки, привыкшие, видимо, убивать, — и иду мимо.
Сорвется он теперь спасать меня по Мишиному звонку из Нью-Йорка?
Урикзор
В одном киножурнале, из детства, рассказывалось об умельце, работавшем с грецкими орехами. Он раскалывал орех пополам, очищал его изнутри и затем из каждого полушария создавал миниатюру. Умелец использовал узор, уже нанесенный на поверхность ореха природой, резцом углубляя некоторые из покрывавших скорлупу морщинок, — и получал кораблик, домик, лицо человека…
Мне всегда вспоминается этот сюжет, когда речь заходит о планировке и архитектуре Ташкента. До недавнего времени градостроители действовали здесь примерно так же: они давали городу расти по его собственным законам, при необходимости лишь углубляя, подчеркивая какие-то уже присутствующие в его облике детали. Поэтому Старый и Новый город долгое время существовали достаточно автономно, не вмешиваясь во внутреннее устройство друг друга.
Академик Митхат Булатов, бывший в 50—60-е годы главным архитектором Ташкента, рассказывал мне однажды, как строился стадион “Пахтакор”. На месте этого сооружения когда-то была огромная яма, где местные жители испокон веков разворачивали ярмарки, конные скачки, народные игрища. Градостроители яму кое-где углубили, выровняли склоны и дно — и получили стадион на 60 тысяч мест. 90% работы, уверял академик, было выполнено самой природой задолго до начала строительства.
Десятилетиями Ташкент рос по собственным, никому не ведомым законам. Часто случалось мне наблюдать, как проемы между домами, проулки, которыми привычно пользовался, сокращая путь, — в один из дней вдруг зарастали, залеплялись какой-нибудь необязательной на вид постройкой: гаражом, магазинчиком, кафешкой… И тогда волей-неволей в поисках поворота приходилось преодолевать целый квартал до ближайшего перекрестка.
Главная примечательность этого города состоит в том, что улицы в нем никогда не бывают параллельны и перпендикулярны друг другу. Они петляют, кружат, обрываются, неожиданно меняют русла, как своенравные реки. И если, срезая дорогу, рискнешь в малознакомом районе свернуть с проторенного маршрута…

Случай, о котором хочу рассказать, произошел еще до того, как Старый город начал стремительно отступать под натиском тонированного стекла и железа.
Весенним утром мне позвонил Саид:
— Что делаешь? Ничего? Приезжай ко мне, посидим, спою тебе новую песню. Настя обещала испечь пирог…
Привычный путь до станции “Дружба народов” и дальше, к площади Беш-Агач, занял не более получаса. Но когда до цели оставалась всего лишь одна остановка, я опрометчиво сел на подкативший автобус с незнакомым трехзначным номером маршрута.
Автобус достиг моста, и я уже различал на том берегу Анхора рекламный щит ДЭУ, за которым начиналась улица Танкистов, но тут старенький ЛАЗ повернул направо и покатил под горку, все дальше углубляясь в махаллю. Он обогнал покорно кивающего ослика, везущего повозку, доверху полную пустыми бутылками, миновал прилавок с гуммой и с десяток не по росту выстроенных домишек, выглядывавших из-за серых дувалов, а остановки все не было. Ехал автобус, как мне казалось, все время вдоль Анхора. И при условии, что где-то в районе ближайшей остановки окажется мост, я не должен был потерять много времени из-за своей оплошности.
Когда наконец автобус притормозил среди низкорослых глинобитных дувалов, я решил, что быстрее доберусь до цели, если двинусь вперед.
Я шел 10, 15, 20 минут — моста все не было. Не было даже Анхора, к которому, по всем расчетам, я должен был выйти давным-давно. Махалля оборвалась, и я оказался на какой-то широкой, но тихой улице с массивным высоким розовым забором по левую руку, какими обычно окружают крупные предприятия в промышленных зонах. А именно налево и необходимо было повернуть, чтобы попытаться успеть к Саиду до обеда и тем самым соблюсти хоть какие-то рамки приличий.
Никто из редких прохожих никогда не слышал об улице Танкистов. В какой-то момент отчаяние толкнуло меня в спину. Я побежал вдоль розового забора, но тот не кончался, и через пару минут я, запыхавшись, остановился и сел в проезжавший мимо автобус, решив положиться на судьбу.
После нескольких пересадок и бесплодных консультаций со встречными я оказался на Чиланзаре, но это уже не могло меня особенно удивить.
…Когда я ступил на улицу Танкистов, сумерки окутывали остывающий город приторным ароматом цветущего урюка. На табличке одного из домов вместо знакомого названия я прочел: “УРИКЗОР КУЧАСИ”.
Для Саида, судя по всему, мое появление было сюрпризом. На столе у него стоял не виденный мной прежде громоздкий музыкальный центр. На кухне управлялась с посудой большеглазая скуластая девочка, которую до этого я никогда не встречал. Я взглянул в немигающие глаза Саида — и явственно ощутил сквозящий в них холодок отчуждения.

Тезиковка
На Тезиковке мне приходилось бывать нередко, но три встречи с ней, когда она, подобно живущему по своим законам сказочному пространству, учила меня жизни и смерти, запомнились наиболее отчетливо.
В 1994-м я попал туда впервые.
Cо стороны трамвайных путей Госпитальной улицы была видна лишь дорога, упирающаяся в Салар. Когда мы с Шишкиным и Андреем достигли поворота, она, казавшаяся тупиком, взяла влево от берега. Два десятка шагов — и вот мы уже двигались по центральной улице необозримой вдаль ташкентской автономии.
Стояло пекло середины азиатского лета. Вдоль дороги продавали морс и бутылочное кибрайское пиво, по горло утопленное в воде остужающих ведер. Из замедлявшего ход поезда неуклюжим десантом сыпались и сбегали по насыпи с тюками и сумками смуглые областные.
С первых же метров взгляд начал разбегаться по разложенным на застеленном асфальте несметным тезиковским сокровищам. Разнокалиберные бокалы и рюмки, пожелтевшие, так и не отправленные недождавшимся адресатам открытки, керосинки, подсвечники и канделябры, неведомого назначенья скобы, трубки и шестеренки от уже не выпускающихся и, вероятно, нигде не используемых механизмов, разрозненные шахматные фигурки, карманные фонарики без батареек (покупай вслепую на свой страх и риск, все равно почти даром)…
Говорят, воспоминания не теряются, только делаются недоступными, затаиваясь в наслоениях нервных клеток, под годовыми кольцами памяти. Где-то и сейчас хранятся все эти виденные хоть раз детальки и мелочи с незримыми ценниками, вертящимися на языках продавцов. Но теперь они не разложены на экономном квадрате картонки, а свалены в полной до потолка кладовке с навеки перегоревшей лампочкой. Войдешь туда с фонариком, выхватишь желтым снопом одну-две из намертво сцепившихся рожками и ножками железяк, да и закроешь со вздохом скрипучую дверь.
“Предохранители есть?” — интересовался Шишкин, склоняясь над нестерпимо сверкавшим на солнце металлом загадочных трубок, лампочек и колечек. “Нету. Берите трансформатор, недорого, за пятнадцать отдам. Берете?” — “Нет”. — “А за десять?”
Чтоб не сойти с ума от жары и горячей влаги стискивающей с боков человечины, я стал выискивать среди товаров пластинки. Мне повезло: за сущие тийины был куплен ленноновский миньон с “Imagine”, а чуть дальше, за четыре сума, — рыжий гигант с “мелодиевским” Маккартни 74-го года. Но за пластинку “Под музыку Вивальди” оркестра Поля Мориа, которой я грезил в то время, стоявший над ней парень запросил дикие для здешних цен 15 сумов. Рассудив, что в бескрайнем вещевом море найдем у другого дешевле, двинулись по рядам. Но Тезиковка словно заманивала нас все глубже, не вознаграждая поисков. Уже половина денег ушла на неизбежные в жару пиво и минералку, и друзья недобро посматривали на меня, увлекавшего их за собой. Вернувшись на старое место, ни диска, ни максималиста-продавца мы уже не увидели.
Необретенное ли сокровище подкосило меня тогда, солнечный перегрев или сам рынок, изобилием вещей опрокинувший мои представления о пределах многообразия земных форм, но, придя домой, я с огорчением заметил, что пальцы, которыми держал всю дорогу Леннона за край первой песни, оставили на виниле глубокие волнистые вмятины. Словно томивший меня с утра тезиковский жар случайно передался руке, сжимавшей пластинку.
Уложили в постель, измерили температуру: она ползла к сорока. Впервые в жизни я почувствовал, что умираю. К вечеру ворочаться уже не мог и наблюдал свое тело словно бы немного извне, на полголовы перерастая его длину. Потом мне сделали укол, я уснул, а наутро встал совершенно здоровым. Отныне я был привит Тезиковкой. И в то же время понял, что в этом месте, отдавшись верчению неутомимого калейдоскопа штучных до сиротства предметов, можно потерять все.
Второй опыт общения с Тезиковкой был пережит в конце 90-х. Я работал тогда в “Таклифе” — газете для безработных и определяющейся на учебу молодежи. Редактор Равшан-ака дал нам по пачке газет и отправил торговать на рынок, посулив вычитать из зарплаты стоимость непроданных экземпляров. Шеф был убежден, что более благодатного места, чем Тезиковка, для распространения еженедельника о занятости не найти. В ближайший выходной мы с женой, как новые миссионеры, пошли по рядам и стали продавать торговцам газету, призванную раз и навсегда изменить их жизнь. На самом деле те, кого мы должны были осчастливить, вряд ли считали себя незанятыми. Предлагать “Таклиф” жителям этого непостижимого государства в государстве было равносильно попытке “толкнуть” шарлатанский рецепт эликсира здоровья и долголетия мертвецам, уже обретшим вечный покой и место под своим немеркнущим солнцем.
Вопреки опасениям к середине дня у нас разошлась вся пачка. Из ста обойденных продавцов газету покупал один, но сотням не было числа. Газету, в которой и программы-то, кажется, не было, покупали лишь потому, что ее продают.
Так мне открылась еще одна истина: Тезиковка — это место, где можно продать все.

Но в самое сердце толкучки я проник позже, когда сам сделался безработным.
В один из дней встречаться глазами с близкими стало невмоготу, и я, созвонившись с Шишкиным, сложил в широкую холщовую сумку старую радиолу “Серенада”, приемник “Россия” и китайские кеды “Два мяча”. За все имущество я рассчитывал выручить столько, чтобы в ближайший месяц не попрекать самого себя неправедно съеденным куском материнского хлеба.
Места на Тезиковке столбили с пяти утра. “Тут Ильинична занимала”, — предупредила тезиковская бабушка, прежде чем я успел пристроить свой клочок картона в зазоре между торгующими. “Пошли, — сказал Шишкин, — возле Валеры встанем”. И мы встали возле Валеры.
Шишкину везло. Запчасти, извлекаемые из неистощимого подвала его кирпичного дома, всегда уходили в момент, и он, попросив присмотреть за товаром, сосредоточенной походкой направлялся в продуктовый дукон. Трансформатора, предохранителя или транзистора хватало на 150—200 грамм, которые Сергей расходовал экономно, как водолаз — последний баллончик с кислородом. “А что? — рассуждал сам с собой за заплеванным столиком беззубый пенсионер, глядя на щербатую кружку с оседающей пеной. — Язык щиплет — и ладно”. Шишкин, пригубив, с глухим раздражением отворачивался от старости.
Вначале я машинально искал в толпе знакомые лица, чтобы при их приближении успеть прикинуться покупателем. Но вскоре вошел во вкус и торговался не хуже любого местного — во всяком случае, так мне казалось. Мне подумалось тогда, что если бы знаменитый в своем районе торговец солью Юсупхан был жив и видел меня сейчас, он мог бы гордиться внуком. Каждого прохожего, кто приценивался к предлагаемому соседями ассортименту, я, в свою очередь, оценивал как возможного покупателя. И доведись мне после полудня встретить в проплывающем мимо людском потоке знакомого, я и к нему испытал бы, наверное, такой же своекорыстный интерес. Да и он мог запросто не узнать меня в небритом продавце, в просоленной потом короткой вылинявшей рубашке: Тезиковка уже приняла меня под свою опеку.
Мой первый покупатель — кишлачный парень. Выложенные за “Серенаду” 300 сумов (сумма, чисто символическая для 99-го года) — наверняка львиная доля месячных сбережений. Не новая, но лучше сохранившаяся “Россия” ушла за четыреста. Дольше всего продержались “Два мяча”. Юные претенденты, никогда не слышавшие славного имени фирмы, удивлялись запрошенной цене, и лишь к концу дня осведомленный ровесник отсчитал за них четыре тысячи, не торгуясь.
Обмывали проданное в баре неподалеку от шишкинского дома. Взяли по три кружки “Юнус-Абада” и несколько рыбных палочек. Пересчитав остаток, понял, что денег едва хватит на дорогу домой.
В ту последнюю запомнившуюся встречу с рынком я и был посвящен в третью и самую главную его тайну: каждый оказавшийся здесь мог при желании сам сделаться Тезиковкой. Преступить ее зазеркалье, встав по ту сторону прилавка и отменив опыт всей своей прежней жизни и само текучее время. Одеждой, внешностью и повадками слиться с этой странной страной, без малейших усилий уравнивавшей в правах бомжа, бизнесмена и инженера. Здесь, как ни в каком ином месте, комфортно было спиваться и деградировать, никому не бросаясь в глаза и ни на миг не выпадая из общей пестрой мозаики. Можно было посвятить жизнь продаже какой-нибудь принципиально непродаваемой и бесполезной на первый взгляд вещи, живя не прошлым, не будущим, а лишь одним растяжимым до бесконечности “сегодня” (и ни один тезиковский язык не повернулся бы сказать, что жизнь твоя пролетела зря). Если не станешь никуда спешить, безнадежный невзрачный неликвид однажды уйдет у тебя здесь в качестве антиквариата и даже принесет немного денег, чтобы отметить это событие кружкой слегка разбавленного кислого пива. А потом, покатав по рту, догрызешь заскорузлый шарик последнего курта и удивленно заметишь, что отпущенный тебе век, который ты мерил не месяцами и годами, а неотвратимыми, как прибой, волнами инфляции, подошел к концу.

С просьбой рассказать о будущем фестивале «Фергана.Ру» обратилась к его создателям и организаторам — бывшим ташкентцам, а ныне московским поэтам Санджару Янышеву и Вадиму Муратханову.

В.Муратханов: — Фестиваль проводится совместно с Межгосударственным Фондом гуманитарного сотрудничества государств-участников СНГ, журналами «Звезда Востока» (Узбекистан) и «Новая Юность» (Россия). Кроме того, в качестве организаторов и спонсоров фестиваля выступят ташкентский музей Сергея Есенина, американский журнал «Интерпоэзия» и московское издательство «Альпина Бизнес Букс».

В числе участников фестиваля, кроме узбекистанцев, — поэты из России, Украины, Азербайджана, Казахстана, а также, впервые, из Израиля. Список авторов длинный – двадцать шесть человек, назову лишь некоторых, наиболее известных. Россию представят, в том числе, Андрей Битов, Анатолий Найман, Тимур Зульфикаров, Вера Павлова. Украину — Борис Херсонский. Израиль — Игорь Бяльский и Влад Соколовский. Ташкент — Сабит Мадалиев, Александр Файнберг, Рифат Гумеров, Сухбат Афлатуни.

В каждый из своих фестивалей оргкомитет старается внести «изюминку». Так, на прошлом, пятом форуме был впервые определен обладатель приза зрительских симпатий «Глиняная книга», им стала ташкентская поэтесса Вика Осадченко. Нынешний, шестой фестиваль, будет отличаться смежными, пограничными проектами «Поэзия и театр», «Поэзия и кино», в его программу включена и «Мушоира» — состязание поэтов-импровизаторов.

С.Янышев: — Открытие фестиваля состоится, традиционно, в музее Сергея Есенина. Помимо перечисленных Вадимом пунктов программы в ее рамках пройдет читательская конференция «Язык русской литературы: стагнация или развитие?», а в «Музее кино» будет показан «Фильм о Анне Ахматовой» американского режиссера и поэтессы Хельги Ольшванг по сценарию Анатолия Наймана.

В том же зале будет представлена и программа видео-арта. Ранее мы объявили конкурс среди ташкентских видео-артистов, предложив им снять ролики на заранее предложенные стихи некоторых участников фестиваля. Вне конкурса покажем снятые в Москве фильмы на стихи Веры Павловой, мои и Глеба Шульпякова.

Что касается вечера «Поэзия и театр», он пройдет на сцене театра «Ильхом» в день закрытия фестиваля. Два года назад у нас был устный договор с основателем и худруком «Ильхома» покойным Марком Вайлем о будущем совместном фестивале. Теперь мы решили воплотить этот проект, и ильхомовцы пошли нам навстречу. Программа вечера — пока тайна, сюрприз.

Фергана.Ру: — Почему для вас, живущих в Москве, столь важно проводить фестиваль именно в Узбекистане, а не, скажем, в России?

С.Янышев: — На мой взгляд, в Узбекистане в последние пятнадцать-двадцать лет, то есть, после распада Империи, нарождается новая литература. В своей публицистике, а также в манифесте «Ташкентской поэтической школы» мы говорим именно об этом: о «духовном полукровстве» узбекистанской поэзии, о роли Ташкента как культурного топоса в формировании этого полукровства, о его, Ташкента, особом воздухе — «питательном растворе», не теряющем своей насыщенности во все времена.

Единственное, что этому «раствору» сегодня не показано, — это изоляция, консервация, которая, как ни парадоксально, была благотворна в девяностые, ибо в те годы она играла роль «пробирки» для выращивания некоей «новой культуры». Теперь «культура» сформирована, и ей нужен «воздух», чтобы жить, обмен информацией, чтобы развиваться.

В качестве другого окраинного примера можно вспомнить великие литературы Латинской Америки: аргентинскую, колумбийскую, чилийскую. Всем ныне знаменитым представителям этих литератур (Маркесу, Кортасару, Борхесу, Неруде) приходилось надолго покидать родину, уезжать или эмигрировать в Европу; потом они возвращались или не возвращались, но до конца так и не ассимилировались — европейцами себя не считали, не чувствовали. Именно эта жизнь «на два дома» явилась катализатором для возникновения феномена, который позже окрестили «магическим реализмом», и сегодня мы имеем дело даже не с созвездием, а с целым «млечным путем», образовавшимся на задворках мировой литературы.

Так и мы, давно или недавно уехав, продолжаем мыслить себя «узбеками», «чучмеками», «маргиналами», и уже, скорее, частью мировой, нежели, собственно, русской литературы, которую мы, наряду с украинской, белорусской, израильской, американской, азербайджанской, казахстанской и прочими литературами, продолжаем импортировать в родной Узбекистан — посредством нашего Фестиваля.

В.Муратханов: — Литературных акций или форумов, подобных Ташкентскому Открытому фестивалю поэзии, на межгосударственном уровне в данный момент нет. Время от времени в Ташкент приезжают и выступают здесь российские авторы, но это бывает нечасто. За последние лет десять, не считая вечеров в рамках фестиваля, состоялись, как подсказывает мне моя память, визиты в Ташкент Евгения Евтушенко, Тимура Зульфикарова, Риммы Казаковой, Глеба Шульпякова, плюс выступления пишущих на русском языке бывших ташкентцев, а ныне израильтян — Дины Рубиной и Михаила Книжника. За десятилетие, согласитесь, негусто.

Движение в обратном направлении — из Ташкента в Москву — это, в основном, заслуга московского журнала «Дружба народов», приглашающего на свои семинары отдельных ташкентских авторов. Особняком стоят отношения с российскими и европейскими авторами, которые активно строили и культивировали в первой половине девяностых годов представители Ферганской школы и тогдашняя «Звезда Востока». Но сегодня большая часть ферганских авторов живет за пределами Узбекистана. Уверен, что обмен авторами и текстами между Узбекистаном и Россией сегодня может и должен быть более интенсивным и плодотворным. Причем, не только между Москвой и Ташкентом. Почему бы, например, не наладить литературный мост Самарканд—Новосибирск?

Фергана.Ру: — Как вам удалось привлечь к участию в фестивале таких мэтров литературы, как, скажем, Андрей Битов?

С.Янышев: — С Битовым я познакомился после присуждения мне поощрительной премии «Триумф» в 2001 году. Иименно он явился инициатором вручения этой премии мне, а несколькими годами позже — Сухбату Афлатуни. Видимо, чем-то «Ташкентская поэтическая школа» «зацепила» Битова, задела, не побоюсь этого слова, за живое. Впрочем, об этом лучше спросить у него самого.

Так уж получилось, что в друзьях ТПШ оказались и Анатолий Найман, и Тимур Зульфикаров, и главный редактор «Дружбы народов» Александр Эбаноидзе, много публикующий нас в своем замечательном журнале. Впрочем, что тут удивительного — круг-то на самом деле узок. Вполне естественно, что, в конце концов, именно этим уважаемым людям и выдающимся литераторам мы предложили войти в Попечительский Совет нашего Фестиваля. В Совет также вошел и старый друг фестиваля, главред американского журнала «Интерпоэзия», поэт и эссеист Андрей Грицман.

Фергана.Ру: — Каково будущее фестиваля? Будет ли продолжение, и, если да, каким вы его видите?

В.Муратханов: — Каждый Ташкентский фестиваль мы проводим как последний, а потому, наверное, и делаем это с полной отдачей, независимо от ресурсов, которыми располагаем в тот или иной момент. Постоянного спонсора у фестиваля нет, поэтому нет и программы на перспективу. В этот раз в финансовом отношении нас поддержал, как я уже говорил, Межгосударственный фонд гуманитарного сотрудничества государств-участников СНГ, выступивший генеральным спонсором фестиваля. Откуда поступит помощь в следующий раз и поступит ли, сегодня сказать трудно.

Каждый раз фестиваль решает актуальные задачи, стоящие перед литературой Узбекистана, в первую очередь, русскоязычной. Литераторам трудно расти и развиваться в условиях ограниченного общения с себе подобными, без контактов с собратьями, редакторами, без выхода со своими текстами на новые издания. Пять предшествующих фестивалей оказывали в этом ташкентским авторам посильную помощь. У следующего форума, если доживем до него, наверняка будут свои открытия и находки. Планируем, к примеру, провести поэтический конкурс среди читателей — поэтов-непрофессионалов. Хотелось бы, чтобы более активно участвовали в Ташкентском фестивале поэты, пишущие на узбекском языке, — надеюсь, в скором времени это произойдет.

Источник — Фергана.ру