Подробнее было здесь.

10  сентября  2011 года  в 14.00  в  музее  Анны  Ахматовой при ДК  ТТЗ  состоится  вечер  памяти  недавно  ушедшего  от  нас  Владимира  Баграмова. Композитор и исполнитель  Г. С. Арефьев  представит  программу  песен  на  стихи  поэта. Приглашаем  всех,  кто  помнит  и  любит  Владимира  Баграмова. Приходите  и  приводите  с  собой  друзей,  вспомним,  послушаем,  споём…

Спасибо Владимиру Фетисову за фильм.

/…/

Гриневский, старый дурак, влез в историю, которую расхлёбывают другие.

Что за рыжий, который уговорил его лететь в Ташкент с «весёлой компанией»? Ответ может дать Нат Гибсон, то бишь, Николай Феськов, его привезут рейсовым самолётом. На борту самолёта ФСБ уже нет мест, борт четырёхместный, не считая летчиков, и они скандалят, когда сажают больше. Их как раз пятеро — Старик, Аристократ, Кукла, Поручик и Седой. Да, ещё собака, здоровый сенбернар. Норой Гибсон займутся люди Артыкова, Кукла доложила, что она не контактная, сошла с ума. Косит под шизу? Вряд ли, старик её сломал.

Волин макал холодные котлеты в майонез, жевал, не чувствуя вкуса, мелкими глотками прихлёбывал кефир. Жена умотала на дачу, отключила телефон, теперь будет неделю дуться.

Он допил кефир, помотал над салфетками рукой, и вытер рот тыльной стороной ладони, как был опером — волкодавом, сигающим за преступниками по крышам и чердакам, им и остался, не привили ему манер генеральские лампасы. Правда, на приёмах и модных нынче фуршетах чин соблюдал, а дома что стесняться?

Чёртов корабль с пришельцами на орбите болтается…. Мир потихоньку успокаивается, главное, можно же жить без ядерных прибамбасов? Можно, никто ни к кому не лезет, не угрожает, не воюет. Перед общей проблемой все равны, а что ждать от «пришельцев», только Господь ведает, может, покружатся на орбите и восвояси, а, может, с корыстью пожаловали, кто знает.

Кроме доставки старика-экстрасенса и поимки серийного убийцы, у Волина была куча дел. В Чечне объявился некий Захи Героев, давший интервью западным газетам, что в течение этого года произведёт отстрел ряда лиц, по вине которых, как он считает, республика Ичкерия не получила независимости, а на её территорию были направлены войска Федерации.

По агентурным сведениям в Москву шёл груз каких-то изделий, в которых находилось ни много, ни мало, три тонны высококачественного героина. Три тысячи килограммов медленной смерти двигалось на Москву, а команда Волина имела лишь крохотную зацепку в виде номера телефона одного из сопровождающих этот груз.

Ограблена квартира 1-го зама Премьер-министра, и это в элитном доме, где охранников больше, чем жильцов! Волину оборвали телефон, из квартиры зама исчезла уникальная коллекция сапфиров на сумму более десяти миллионов долларов по рыночным ценам. Откуда у госчиновника камней на такую сумму, никто вопросом не задавался.

Дел — море, у Волина пухла голова, но главное — это старик-экстрасенс из Ташкента. Кто он, ясновидящий, гипнотизёр, маг или сумасшедший с уникальными способностями — не знал никто. Может, всё вместе?

Волин доложил Директору, что самолёт со стариком и маньяком, в сопровождении трёх его агентов вылетает немедленно. О том, что с агентом Седым неладно, Волин докладывать не стал, надеясь разобраться на месте, по прибытии. Гриневского, Нору Гибсон и её мужа, то есть Николая Феськова, доставят позже, гонять борт ФСБ ещё раз смысла не было, эти трое, судя по докладу Куклы, угрозы не представляли.

С дачи Вождя утешительного не поступало, ясновидящие, колдуны и экстрасенсы с контакторами трудились «в поте лица». Помощник Волина жаловался, представители темных сил чудовищно много пьют: «На хлеб мажут! Павел Степаныч!» — сетовал полковник. По словам оккультной шайки водка стимулирует скрытую энергию человека и облегчает выход в Астрал.

Пусть жрут, лишь бы толк вышел, оборвал Волин стенания полковника, но толк не выходил. Пьяный колдун из Твери навернулся с крыльца и сломал себе нос, «выхода в Астрал» не получилось, его пришлось госпитализировать. По дороге в больницу тверской умелец голосил матерные частушки собственного изготовления. Частушки были про инопланетян, с обилием похабщины, одну Волин записал, так она его заинтересовала: «Гуманоид ссал с орбиты, да от холода уснул, ну а наш мужик забитый за струю его стянул».

Стихи были патриотические, Волин посочувствовал беде колдуна и распорядился отнести ему в больницу пакет мандаринов и бутылку горькой. Колдун под хмурым взглядом помощника Волина вылакал водку прямо из горла, к фруктам не притронулся, долго нес околесицу, что в правительстве «жлобы и казнокрады, могли литр прислать, поди, ящик под него списали». Успокоился, когда помощник сунул ему из своих кровных еще на бутылку.

В Аппарат Президента не вызывали. Волин облегчённо вздыхал, умудрился поспать шесть часов подряд, а не урывками.

Оставалось ждать самолёт.

/…/

Законник положил телефон, задумался. Он не умел и не любил прощать оскорблений, ему был необходим скальп человека, поставившего его в унизительное, идиотское положение. Он знал, что перестанет уважать себя, если не разберётся с тем, кто унизил его при любимой.

Саид обещал пятёрку своих людей — это серьёзно, саидовских костоломов обучали по индивидуальной программе, каждый из них мог вести партизанскую войну в любой точке мира. Законник знал, во что обходится команда из десяти таких спецов, но они того стоили, бывший генерал КГБ подбирал людей лично.

Он ждал людей Саида. Пятнадцать минут назад позвонил человек из конторы, рассказал, что машина со стариком и тем, кто нужен Законнику, остановилась у маленькой церкви на улице 8-е Марта, в машине трое мужиков и собака, женщина за рулём. Законника будут информировать о передвижениях нужных ему людей.

Номер машины ему продиктовали через три минуты после звонка человека из конторы. Оставалось ждать. Услуга людей Саида стоила триста тысяч долларов, по нынешним временам – круто, но Саид давал гарантию, а его слово означало успех.

Запела сотка, Законник послушал, отключил телефон, пошёл к выходу.

Лендровер был огромен, чёрная, отливающая лаком зверюга с хромированной оснасткой, тонированными стёклами. Машина стояла у ворот Законника, тихо урчал мотор, горели габариты, из нее никто не выходил. Охранник Законника растерянно топтался рядом, то и дело пытался заглянуть внутрь, ему не удавалось, и он с досадой мотал головой, плевался.

Приоткрылась водительская дверь, Законник подошёл ближе.

- Номер машины, где начинать искать? — спросил человек за рулём.

-У церкви на улице 8-е Марта.

Законник, назвал номер и марку автомобиля. Сильно болела голова, до тошноты, скорее бы лечь, думал он, разглядывая мощную руку водителя  с короткими пальцами и набитыми до мозолей суставами.

- Задача?

- Убрать всех, — неожиданно для себя сказал Законник и пошёл в дом.

Всё случившееся за последнее время разом навалилось на него. С того момента, как позвонили с настоятельным предложением «убрать» авторитета Глинку, забрать с его дачи бриллианты и оставить себе в виде компенсации семьсот тысяч баксов, Законника не покидала тоска. Звериное, мутное чувство подсасывало под горлом, клокотало внутри. Всё было наперекосяк, криво, неправильно, не так, как думалось и планировалось. Он почти не спал всё это время, задрёмывал урывками, в которые вторгались неприятные сны, героем их был старик.

Ситуация поменялась в корне, погибли его, Законника, бойцы, друзья, соратники. Виноватые должны заплатить кровью. Цена названа. За всё отвечает Саид, его люди. К трёмстам тысячам баксов Законник прибавит ещё двести тысяч — хорошая цена за хорошую работу, время реверансов кончилось.

Лендровер уехал, охранник закрыл ворота, позёвывая, направился к своему домику и остановился. Увиденное потрясло его….

Посреди двора, на мраморной площадке перед крытым бассейном танцевал Законник, свитер, рубашка валялись на мраморе. Голый по пояс, он медленно кружил по площадке, руки, как крыльями, взмахивали  кистями, пальцы растопырены. Древний танец орла.

При свете фонаря было видно каменно спокойное лицо Законника, по нему текли слёзы.

/…/

Лендровер глыбой чернел на обочине, за тонированными стёклами ничего не было видно. Мотор заглушен, капли мелкого дождя испарялись с капота, он заметно парил. В салоне разговаривали:

- Ни хрена не понимаю, пацаны, над тем, что в шляпе, в натуре, ворона? Блин, точно, ворона, на плечо села, я не догоняю, мы кого валим? Тут зоопарк — собака в тачке, птица на плече, не из цирка?

- Заткнись, самый серьёзный тот, что со стариком, ствол у него. Хуршид, Хасан, Сашек, по краю справа, займётесь теми, что в тачке,  Лепила и я валим двоих у ворот. Глушаки у всех?

- Я ворону, в натуре, имею, суп сварю, или вот чего, пацаны, у кого ручная ворона была? Я её бабе своей притараню, Лилька в улёт рада будет.

- Акула, ты старший, прекрати базар, Сашек языком, как метлой метёт, запарил. Оскалился, урод, людей валим, какие шутки?

- Мне че, плакать? Я, блин, отплакал семь лет назад, когда такого, как ты, обормота встретил.

Двое вышли из машины слева, трое справа, тенями скользнули — трое к дувалу, двое перебежали улицу, пошли вдоль дома. Струйка воды из дырявого желоба попала Лепиле за шиворот, он дёрнулся.

- Улыбаешься почему, отец? — спросил Седой.

- С мёртвыми говорю, это надо делать сердцем, они фальшь чувствуют. Евпраксия, Аркадия, Паисия, мать Лидия — первые, кто принял иноческий постриг в этом монастыре, все здесь.

- Ты не православный! — засмеялся Седой.

Осёкся, стал напряжённо вглядываться в конец улицы, тревожный звонок сработал мгновенно, Седой выхватил пистолет, достал из кармана глушитель, навинтил.

- Отец, встань за выступ дома, канитель затевается.

- Знаю, сынок, кровь будет. Не помогу, выдохся маленько.

Ной сгорбился, шаркая валенками, отошёл к выступу, встал за него, уперся в стену рукой, на плече верная птица безмятежно чистила когтем крепкий клюв.

/…/

Глава двенадцатая

Гриневский обвёл взглядом комнату. Сутки находился здесь, обстановка осточертела до тошноты. Румынский сервант, с покосившимися дверцами, скрипучий стол, в углу допотопный радиоприёмник, облезлое кожаное кресло, старый «Филипс» с подтеками на экране, умерший лет пять назад. Шторы, понизу облитые чем-то тёмным и липким, похоже, вареньем.

Не жилая комната, а трёхрублёвый номер гостиницы времён Леонида Ильича, куда кроме пьяных агрономов из района, да вороватых инструкторов райкома, никто и никогда не забредает. В соседней комнате на разваливающейся тахте храпел новоявленный американец Коля Феськов, беглый горе-учёный, ринувшийся за бугор за счастьем и деньгами.

В углу сидела его жена, или кто она ему? — изменившаяся до неузнаваемости за короткое время, женщина. Похоже, крыша у неё съехала окончательно, никого не узнаёт, мычит, затравленно оглядывается и постоянно сосёт палец. Очки потеряла, без них лицо выглядело глупым и растерянным, лошадиные зубы торчали ещё больше, волосы спутались, висели патлами.

Поездка в Ташкент вышла ненужной, только время потерял – ни экстрасенса, ни информации, ни нужных встреч. И как только чёртов рыжий спровоцировал его лететь сюда?  Всё оказалось бессмысленным, но в одном Гриневский был уверен, если бы не некие таинственные силы, ушлая Нора Гибсон из-под земли раскопала бы старика, тогда и он, Гриневский, мог понадобиться, и Коля Феськов с опытом общения с паранормальными, мог быть полезен.

Звонил Волин, сказал, что их рейсовым самолётом переправят в Москву, но когда самолёт, не сказал, буркнул «сиди и жди, старый шизоид».

Он заглянул в соседнюю комнату, увидев его, американка страшно обеспокоилась, заговорила на тарабарском языке, пуская слюни и вытаращив глаза. Гриневский с досады плюнул.

-        Сидишь, дура, в мире вон, что творится, парюсь здесь с идиотами. Кто такой рыжий, где Давид Гец? Не знаешь, тебе теперь до смерти по психушкам мыкаться, партизанка чёртова, есть будешь? Мычи, мычи, а я поем, пошли вы все с вашими тайнами! Я вам что, мальчик что ли, за семьдесят….

Гриневский поплёлся в кухню, отломил горбушку хлеба, кусок краковской колбасы, запивал сгущёнкой прямо из банки. Колбаса со сгущёнкой – сочетание критическое, но Гриневский вкуса не чувствовал, ему было противно от всего случившегося, он качал головой и думал, что скажет Волину при встрече.

По столу ползла сонная муха. Гриневский проследил за ней с отвращением, перестав жевать и поджав губы.

Сидели на скамейке внутреннего двора здания ФСБ, курили. Волин тянул сигарету жадными затяжками, Директор набирал дым в рот, выпускал и вдыхал вместе с воздухом, неглубоко, выдыхая носом. Его манеру курить обсуждала вся контора уже год, а закурил он после заявления Президента, что тот не собирается баллотироваться на новый срок.

-        Китайцы в шоке, — Директор проследил за струйкой дыма. — Информация закрытая, Поднебесная тему прикрыла сразу. В общем, послали они к энэлошникам радиосигнал на четырёх языках, мол, не вступите в контакт, атакуем всеми доступными средствами, в пять утра две китайские провинции обезлюдели.

-    Чего? – изумился Волин.

-        Нет людей, генерал.

-        Куда они делись?

Волин от волнения сунул сигарету в губы горящим концом, втихую заматерился, отбросил окурок в сторону.

-        Мусорить не надо, – строго заметил Директор, — а людей нет нигде, понял? Всё на месте – дома, улицы, утварь в домах, машины, оборудование на предприятиях, только никого, и всё.

Долго молчали, глядя по сторонам.

-    Как это возможно? — спросил Волин.

-  Значит, возможно. Стёрли махом миллионы людей, и летают себе.

- Вроде нейтронной бомбы, — задумчиво процедил Волин.

- После нейтронной бомбы горы трупов, живое гибнет, неживое остаётся, а здесь  живого нет и трупов нет, соображаешь? Последствия предугадать невозможно, ясно, эти черти не просто так прилетели. Что там твои ребята, воюют?

- Бандиты лезут, понять не могу, какой их интерес. Артыкову звонил, просил не вмешиваться, помочь, если трудности будут. Хорошего мужика потерял, мы с ним и Афган, и Чечню дважды прошли. Старика привезут, его к экстрасенсам?

- С ними ему веселей будет. В компании ненормальных.

- Паранормальных.

- Один хрен, — угрюмо кивнул Директор. — Времена странные настали, какая — то хрень на орбите летает, не знаешь, чего ждать. На колдунов надеемся, авось, развяжут узел, контакт с нежитью наладят.

- Какая там нежить? — Волин с досадой махнул рукой. — Там такие же, как мы!

- Так, — кивнул Директор, — я знаешь что недавно вспомнил? Песня была в юности нашей, «Гренада, Гренада, Гренада моя!»

- Помню, — засмеялся Волин, — орали в школе.

- Там слова есть: «Отряд не заметил потери бойца, и «Яблочко» — песню допел до конца…» Представляешь, Волин, до чего надо дойти, чтобы не заметить — боец пропал, а остальные песню про «Яблочко» поют! И на хрен им боец, песня важнее, едут и едут на конях, а бойца нет.

- Американцы из-за одного человека могут целую эскадру на край света послать! — Волин кисло улыбнулся. — По фигу, что из-за одного десятки погибнут, марку держат.

- Как в рекламе «Жажда ничто, имидж всё». Мне через три часа в Аппарате надобно быть, дождёшься своих, не суетись, Хозяин пока не вызывает.

- Мне кажется, он сам не верит в магов этих.

- Не знаю, но если твой старик что-то сделает, крути дырку для ордена.

- В мозгу бы мне дырку не провертели, — грустно отозвался Волин.

/…/

Рыжий был не рыжим, а белобрысым, звали его Марис Круминис, выходец из Латвии, 35-ти лет. В двадцать пять инженера закрытого НИИ завербовало ЦРУ, в двадцать семь он был арестован контрразведкой и отпущен за недостатком улик, в тридцать бежал «за бугор», вернулся нелегалом.

Его берегли, латыш числился за конторой изобретательным ликвидатором, ему платили исправно и крайне щедро, осечек не было. Марис был гением перевоплощений, в нём умер актёр далеко не «местного разлива» — то он взбалмошный менеджер какого-то агентства недвижимости, то импозантный бородатый импресарио зарубежной кинодивы, то пахучий алкаш из Марьиной рощи…

Провинившихся и предавших агентов конторы Круминис отправлял к Всевышнему тихо и аккуратно, не оставляя следов.

Зяма Шмон, норильский воротила, достигший статуса олигарха, ушёл на свидание с Богом, отравившись колбасой, в которой нашли бактерии ботулизма. Шеф-повара ресторана под улюлюканье толпы посадили, а только что поступивший в ресторан официантом тихий и неразговорчивый мужчина благополучно уволился через две недели после трагедии.

Оружейные волшебники ЦРУ придумали Марису стреляющие часы. По сигналу с мобильного в задней крышке открывалось крохотное отверстие, в руку обречённого иглой впрыскивался сильнейший растительный яд из группы кураре.

Агенту, внедрённому на крупную фирму и вздумавшему шантажировать контору разоблачением, Марис подарил именно такие часы. На День рождения, и этот день оказался последним в жизни провинившегося. По сигналу с сотки, часы выстрелили.

Уголовнику Свистку, астматику по жизни, Круминис подменил ингалятор, вместо снимающего бронхоспазм препарата, тот сам себе впрыснул концентрированную серную кислоту.

Стрелял Круминис редко и неохотно, но пистолетом владел отменно.

Приказ ликвидировать Гриневского и чету Гибсон он получил по Интернету. Через пять часов Марис был в аэропорту, садился на рейсовый самолёт до Ташкента,  его человек, внедрённый в отдел, который возглавлял генерал Артыков, сообщил, что Марта Шон, она же Хорёк, находится в плачевном состоянии, и будет отправлена в Москву.

За Хорьком числилось немало дел на благо ЦРУ, было принято решение о ее ликвидации. Самодеятельный уфолог Гриневский и Николай Феськов, шли, что называется, «до кучи».

По адресу, указанному «кротом», Круминис был через десять часов. Красоты Ташкента его не интересовали, специальный человек встретил в аэропорту, багажа при нём не было, всё свое — ношу с собой. Машина привезла к неприметному дому на узенькой улочке окраины Ташкента, четырёхэтажный кирпичный дом, ничего особенного.

В условленном месте ждала другая машина, человек, сидевший в ней, после пароля и отзыва, передал Марису свёрток, в нем глушитель, пистолет системы «Вальтер», запасные обоймы. Там же, в машине, ликвидатор переоделся, в хорошо подогнанной форме подполковника милиции выглядел неплохо, водила был в форме старшего лейтенанта.

Марис усмехнулся, оглядев шофера, неопределенно хмыкнул.

Гриневский доел колбасу, ложкой выскреб банку сгущёнки, бросил в неё кусочек хлеба, собрал остатки, довольно зажмурился, крякнул, надо было ждать, когда за ними приедут, чтобы отвезти в аэропорт. Он облокотился на стол, стал смотреть в окно, убить время было нечем.

- Глянь, кто там! — приказал Марис, стоявший у дверей нужной квартиры.

Водила — лейтенант тихо спустился этажом ниже, заглянул поверх перил. Оглянулся на Мариса, было видно, как побледнело его лицо.

- Менты идут, — тихо оказал он.

- Кого – то ищете? – приветливо спросил подполковник милиции, остановившись на лестничном пролёте, в упор разглядывая двоих.

Сопровождающий его сержант равнодушно отвернулся, стал прикуривать сигарету.

Марис заулыбался.

- Дом перепутали, коллега.

Щёлкнули выстрелы, словно открыли одну за другой бутылки с шампанским. Подполковник был убит выстрелом в лоб, обомлевший сержант успел дёрнуться, пуля попала вскользь, по виску, и он, оглушённый, всё же успел сунуть руку подмышку. Третий выстрел успокоил его — вместо глаза зияло чёрное отверстие.

- Открывай.

Круминис кивнул, «лейтенант» достал отмычки — дверь скрипнула.

- Затащи их в квартиру, быстро.

Сначала хлопнуло на лестнице, раза три, потом хлопнуло в соседней комнате дважды, уже громче. Гриневский мыл посуду, шумела вода, и он ничего не понял, удивлённо оглянулся — в дверях кухни стоял тот самый «рыжий», улыбался широко и приятно, в опущенной руке пистолет с длинной чёрной насадкой на стволе.

- Привет, как жизнь молодая?

Он прошёл к столу, сел, закинув ногу за ногу. Гриневский догадался, что случилось в комнате, и зачем здесь этот человек с длинным пистолетом.

Уход из жизни неизбежен — иного не дано. В своё время Гриневский напоролся на удивительную фразу, брошенную в мир великим психиатром Владимиром Бехтеревым: «Я знаю точно — смерти нет, но я сомневаюсь, есть ли жизнь».

- Ты кто? — спросил Гриневский без тени страха и смущения.

- Я? — удивился Рыжий. — Твой конец, амба, крышка, каюк, называй, как хочешь.

Некоторое время молчали, разглядывая друг друга, Гриневский дотянулся до засохшего цветка в горшке на подоконнике, поковырял пальцем землю, кусая губу. Рыжий проследил за рукой, в глазах его погас опасный огонёк.

- Страшно? — спросил Рыжий.

- Ни хрена, — ответил старый геолог, — это тебе страшно.

- Почему? — озадачился Рыжий.

- Уйдёшь по трупам, а дальше, чем жить будешь?

- Дурость, — почесал стволом нос Рыжий, — до этого жил.

- Нет у тебя ни до этого, ни после этого. Человек – существо тёплое, ему жизнь дана, а у тебя здесь, — Гриневский постучал пальцем по своей груди, — сквозняк. Пусто и страшно.

- Деньги платят, — засмеялся киллер.

Гриневский скривился:

- Ты их в могилу не возьмёшь, тебе их туда горой не насыплют. Тратить негде.

Повисло молчание. Рыжий встал, улыбнулся широко и по-доброму, кивнул:

- Ты не бери в голову, ничего личного, работа такая. Ладно, что-нибудь придумаешь, только ври складнее. Сделаешь фоторобот — найду и кончу. Соври про лысого и горбатого, понял? Будь здоров, не кашляй, а ты говорил, «сквозняк»…. Сам дурак.

И ушёл, хихикая, Гриневский без сил опустил голову на руки, заплакал.

/…/

/…/

Директор ФСБ, когда проезжали арку Спасских ворот, многозначительно посмотрел на Волина, мол, не робей, мужик, а Волин ломал голову, зачем его, простого опера-волкодава вызвали сюда. Дорогу к кабинету Президента Волин не запомнил, так велико было внутреннее напряжение. Но всё оказалось до обидного просто.

За столом сидел человек небольшого роста, с руками, перевитыми крупными венами, в манере говорить, обращаться к собеседнику, в повороте головы — чувствовалась воля. Не просто желание подчинить, подмять, подавить, а воля знающего цену словам спеца.

Воля человека, владеющего ситуацией.

- Вас пятеро, — улыбнулся Президент Федерации, – обсуждаемый вопрос за пределы кабинета выйти не должен. Государственный приоритет. Теперь о деле, на орбите Земли космический корабль пришельцев — это факт.

Президент прошёл к окну, некоторое время молча стоял. Пятеро ждали, опасаясь нарушить напряжённую тишину.

- Седьмые сутки, как он вышел на орбиту Земли, в контакт не вступает. Угроза? Не знаю. Тогда что? Американцы, как и мы, мягко говоря, в недоумении — это Запад, но Восток…

- Китайцы? — спросил седой, благообразный.

- Объект посылает сигналы на разных частотах, — оставил без внимания вопрос Президент, — их пытаются расшифровать, пока не удаётся. Создан Комитет по вопросу вторжения, иначе это не назовешь. Пять спутников исчезли с орбит, испарились,  были и нет. Восточные соседи предлагают атаковать корабль, я против, Президент США тоже. Последствия атаки предсказать невозможно, а пассивное ожидание — не выход.

Президент внимательно, поочерёдно оглядел присутствующих. Все молчали, искоса поглядывая друг на друга. Волин собрался с духом.

- Прощу прощения, — низким басом зарокотал он, — если спецы не могут понять, какую информацию несут сигналы объекта, может быть, стоит обратиться к спецам иного профиля?

- Поясните, что такое «иной профиль?

Президент вернулся на своё место во главе стола.

- Экстрасенсы, контакторы, маги, — Волин запнулся, покосился на соседа, известного физика-теоретика, тот откровенно подхихикивал. — Я не шучу, есть информация, что ЦРУ направило в СНГ своих резидентов. Конкретно, в Ташкент, разыскать и доставить в США некоего человека с гигантскими возможностями экстрасенса. Вряд ли их контора будет заниматься вопросом, не имеющим перспективы.

- Кто? — спросил Президент.

- Сведения отрывочны и противоречивы, знаю, что он есть, но не знаю, ни кто он, ни пределов его возможностей, — ответил Волин.

- Вы и вы – останьтесь.

Президент встал, кивнув Волину и Директору ФСБ, на недоуменные взгляды остальных усмехнулся. Лишние вышли, а Волин переглянулся с Директором, в глазах всесильного шефа ФСБ прыгали чёртики, он явно хотел улыбнуться, но сдерживался. Это подбодрило  Волина.

Он доложил Президенту всё, что знал от Гриневского, о том, где и как пересекался геолог со странным человеком, рассказал о супружеской паре американцев, вылетевших в Ташкент рейсовым самолётом, попросил время, чтобы окончательно установить их личности. Но умолчал об агенте Седом и о том, что старик найден, находится под контролем.

/…/

Ной вышел из номера.

Седому ничего не оставалось, как собраться по-военному и следовать за стариком, а он шёл быстро, уверенно, в одном, только ему ведомом, направлении. От предложения взять такси отмахнулся, когда Седой попробовал настоять, сенбернар на ходу повернул голову, показал клыки и негромко рыкнул, мол, отвали, приятель, не мешай хозяину.

Минут через сорок вышли к Северному вокзалу. Только что пришёл ранний поезд, на площади было полно такси — леваков, бурлил людской водоворот. Ной шёл, опустив голову, не обращая ни на кого внимания. Люди оглядывались на странного старика и его огромную собаку.

Из-под сарыкульского моста вышли к базару, Ной остановился, задумавшись. Алкаш с синяком под глазом едва не задел его, и кувыркнулся в снег у ларька, мгновенно сбитый собакой. Дик поставил лапу ему на грудь, тихо рычал.

- Не надо, малыш, — всмотрелся в сбитого с ног пьяницу Ной, — отойди, он просто бедолага.

Сенбернар фыркнул в лицо алкаша, тот ошеломлённо моргал.

Куда это он, думал Седой. Неужели я его боюсь? Ну и клюква, странно, но я не могу ему перечить. В двенадцать должны принести документы и билеты на самолёт, ночью нас встречают в Москве, а мы прёмся куда-то, старик встревожен, я не могу ни возразить, ни остановить его….

Седой потряс головой, сжал зубы – ощущение, что он «плывёт по течению» помимо своей воли, не проходило. Что-то было отключено в его сознании, нажата некая кнопка — Седой шёл следом за странным стариком и его собакой, сознание фиксировало по привычке всё и вся вокруг, но он словно не принимал ни в чём участия, а был простым свидетелем происходящего без права вмешательства.

- Оружие есть? — спросил Ной, резко остановившись.

Седой отодвинул полу куртки, показал рукоять пистолета в наплечной кобуре.

- Если его не остановить, он еще убьёт. Нет раскаяния в его сердце, там страшно и пусто. Убьёт потому, что ему нельзя не убивать, и он знает, что я иду, готовится.

- Отец, таких уродов бригадой берут, — усмехнулся Седой. -

- Нет, — Ной погладил собаку по голове, потрепал холку,  –  это мое дело.

Люди шли, огибая живописную пару, человека и собаку, оглядывались. Седой провожал прохожих, цепкими взглядами, хмурился.

На душе было нехорошо.

Глава шестая

/…/

Как объяснить эту дикую, первобытную тоску, навалившуюся на Законника после разговора с этим бомжем? Вереницы мыслей, обрывки воспоминаний разрывали его голову. Зачем жил, зачем жить дальше, что оставит он этому миру, и кто помянет его добрым словом? Урки, для которых он стал легендой после нескольких лагерных заварух? Они верят, что Законник не знает, что такое страх. Глупцы.

Знали бы, как страшно быть одному, как неуютно и холодно ложиться в постель и знать, что рядом не будет слышно дыхания, ради которого стоит умереть. Случайные женщины, они приходят из ничего и странно исчезают, глупые бабочки одного мига. Ими не дорожат, ими пользуются, одноразовые, гостиничные зубные щётки китайского ширпотреба.

И дети никогда не будут бегать по многочисленным комнатам дома.

Хозяин жизни? Может быть, но его некому проводить и некому встретить, дорог много, но в начале и конце каждой, должен быть кто-то, кому небезразлична твоя дорога.

Законник зачем-то встал в пять утра. Тщательно побрился, одел костюм, который одевал в особо торжественных случаях. Позвонил шофёру и велел приготовить машину.

- Куда, шеф? — спросил сонный голос шофера.

- Тебе ехать никуда не надо, я сам поведу, — резко оборвал его Законник. — Увяжетесь за мной — порву.

Шофёр и четверо охранников хмуро наблюдали, как он выгонял машину со двора, как выезжал на дорогу. Спорить бесполезно — раз одел серый костюм и галстук, не просил завтрака и не пил свою любимую простоквашу, значит, пропадёт минимум на сутки. Такие приступы бывали редко, но каждый раз доставляли охране и команде головную боль и хлопоты.

Последний раз, после такого приступа, охрана нашла его в загородном ресторане в четыре утра. Законник сидел в углу пустого зала за бутылкой виски и бокалом минералки, пять официантов дремали на стульях у бара, и только ошалевший музыкант сорванным голосом пел одну и ту же песню «Ты жива ещё, моя старушка…» Пел по песенному сборнику, потому что на двадцатый раз исполнения стал забывать слова.

Он вёл машину по городу бездумно, сворачивая неизвестно куда, если попадал в тупик, сдавал машину назад, и ехал дальше. Через час бесцельного блуждания попал на улицу Фоменко, притормозил у психбольницы, чтобы купить в ларьке сигареты. Здесь увидел Дильнозу.

Он с трудом догнал её у крытой стоянки автомашин. Дважды упал на скользкой дорожке и немного прихрамывал. Она оглянулась, пошла было дальше, но остановилась, как вкопанная, стояла, смотрела перед собой, затаив дыхание, боясь оглянуться.

- Диля! — негромко позвал он.

- Ты?

Сдерживая слёзы, она всматривалась в его лицо — волосы «соль с перцем», и соли больше, непривычные усы, глубокие морщины, а глаза строгие, с едва заметным прищуром.

- Здравствуй.

Он подошёл, жадно смотрел в её влажные, радостные и одновременно испуганные глаза.

- Сколько не виделись… — она промокнула глаза тыльной стороной перчатки.

Больше смотреть друг на друга было невозможно. Она была готова разрыдаться, у него заходилось сердце.

В нечаянном свидании после долгой разлуки есть магия. Кажется, что вот увижу, столько расскажу, обо всём выспрошу и…  Эмоции парализуют речевой аппарат, хочется смотреть и ничего не говорить, губы дёргаются в поисках единственного слова, а оно не находится, и только глаза неотрывно исследуют каждую чёрточку на любимом лице, не замечая, что время отметило его неизгладимой печатью.

/…/

Отдыхали на припорошенной снегом скамейке возле ворот какого-то дома. Седой курил, искоса поглядывая на старика, Ной сидел, прислонившись спиной к забору, прикрыв веки. Перед его глазами плясало пламя костра на листе железа у входа в ковчег…

Они подходили к этому месту, когда сенбернар увидел в переулке здоровенного пса и погнался за ним. Ной был занят мыслями и не позвал собаку. Прибежал Дик, когда машина с убийцей уехала, а они присели на лавочку, чтобы старик мог перевести дух.

Ной открыл глаза:

- Стыдно? Порядочные псы не бегают за бродяжками, — тихо заговорил Ной, — а если бы Тот был не в машине, если бы напал, что тогда? Погнался за приблудным псом, бестолочь, где-то умный, благородный пес, а где-то шли мазл, как говорят умные евреи.

Ной засмеялся, повернул к Седому бледное лицо.

- Тот, в машине, он смотрел прямо в глаза. Он не вернётся, а вот Гришка Распутин вернулся.

- Кто? — обомлевший Седой поперхнулся дымом, раскашлялся.

- Распутин, — продолжил Ной, подождал, когда спутник откашляется. – «Великий старец», как его называли. В Петрограде, сынок, на Фонтанке в те времена находилось «Общество любителей изящной поэзии». Я однажды забрёл, молодой был, любопытный. И Есенин там бывал, но ему не понравилось, он московскую публику любил, а изящная поэзия — это поэту чужое…. Колокольчики у него внутри звенели.

- Колокольчики?

- Как струйки воды переливаются, звенят и звенят, я с ним не встречался, но знаю. Не верь, что повесился, те, кто с собой кончают, босиком по облаку не гуляют.

- Почему по облаку, и босиком?

- Как нынче говорят, «параллельные миры»? — Ной засмеялся гортанным смехом. — Хорошо сидеть, да? Нельзя в жизни торопиться, слишком короткая, но есть миры, сынок, где нет зависти, злобы, насилия, там можно рассуждать о бесконечности и писать стихи, думать о том, что успел сделать, а что нет.  То, что окружает там души, похоже на облако, по нему надо ходить босыми ногами.

Ной замолчал,  рука медленно перебирала шерсть на загривке пса.

- Про колокольчики, отец, — тихо попросил Седой.

- В душе светлого человека отзвук какого-нибудь музыкального инструмента, в душе убийцы свистящая ледяная пустота. У Есенина звенели колокольчики, я много о нем читал, расхождения велики. Гуляка, хулиган, пьяница, а стихи щемящие, лёгкие и светлые. Так и ваш Высоцкий, француженка написала книгу — водка, наркотики, дрязги, а когда ж он писал-то, сынок? Одних песен более тысячи, иному на три жизни не хватит. Тоже босиком по облаку ходит.

- А обутые там есть, отец? — засмеялся Седой.

- Есть, — серьёзно отозвался Ной, — в чулках кровавых. И не на облаке, по месиву кровяному скользят, без удержу, вниз, и нет конца падению. Так вот, про общество поэзии изящной. Отсидел я час, скучно стало, всех они, молодые, ругают, всё им не так, один Игорь Северянин хорош, он стихи не писал, он дышал стихами. Из дома выхожу — автомобиль, в окне лицо, глазами встретились, меня, как обухом по голове – Распутин! А машина тормозит, и ко мне задом выруливает. Я молодой был, любопытный.

Седой недоверчиво смотрел на него, старик говорил о том, что происходило почти сто лет назад — это звучало нереально, фантастично, но с другой стороны, сказанное вряд ли было неправдой. Уж очень просто и легко старик перескакивал с одной темы на другую, не делая многозначительных пауз, не обрастал лишними подробностями, так не врут, да и смысл старому врать-то?

- Еврей? Это он спрашивает, среди вас хорошие люди есть, нация умная, но слабая. Была бы сильная, кроме вас на этой земле кто бы остался? Собак любишь и с птицами говоришь, а, правда, про меня болтают, что я немецкий шпион? Врут, а как убьют меня, спохватятся — конец Расее.

- Это про большевиков, отец, про конец «Расеи»? — засмеялся Седой.

- Много куришь, нервничаешь, — Ной в упор посмотрел, прищурился. — Распутин лёгкий человек был, не жадный, не завистливый. Пророк, на него нынче всех собак навешали, а он, как никто Россию любил. Союз с Францией и Англией обязал Николая в войну с Германией ввязаться, как человек порядочный, Император не мог нарушить обязательств. Распутин был против войны, и здесь не при чем, а на него теперь валят, что он 1 – ю Мировую развязал.

- Отец, что значит, «с птицами говоришь», так Распутин спросил? — улыбнулся Седой.

Ему было уютно с этим странным стариком, вот так бы сидел, слушал и удивлялся. Ощущение надёжности и неторопливой рассудительности очень располагали к себе.

- Изя! — позвал старик. — Ко мне, мальчик.

Сенбернар вскочил, стал озираться во все стороны, вилять хвостом. Седой обалдело смотрел — ему показалось, что оба, и старик и собака сошли с ума — один смотрит в небо, другой скачет по снегу, вертит лохматой башкой.

- Он рядом, я знаю.

Седой едва не проглотил сигарету вместе с изжёванным фильтром, когда большая чёрная ворона с шумом зависла над стариком, ловко опустилась на его плечо и хрипло закаркала.

- Мальчик с нами, а дать ему нечего, — Ной погладил ворону по спине двумя пальцами.

Сенбернар разразился громким лаем, скакал перед ними неуклюже и грузно, не сводя глаз с птицы.

/…/

Глава седьмая

/…/

Похожий на подкову корабль пришельцев делал вокруг Земли виток за витком. Сигналы от него звучали на всех диапазонах, два раза за земные сутки он менял цвет.

Цвета никогда не повторялись, наблюдатели с Земли поражались буйным цветовым сочетаниям, фото на всех станциях слежения удивляли чёткостью и разнообразием красок.

Инопланетный корабль жил тайной и непонятной для людей жизнью. Тонкие, как иглы, ослепительные нити лучей время от времени исходили от носовой части, верха дуги подковы. Лучи вонзались в земную атмосферу и терялись внизу. Ни разу не удалось проследить, куда они были направлены, ровно через секунду лучи гасли.

Что-то вроде газового облака изредка вырывалось сбоку, из матового цвета «щупальца». Облако зависало в километре от корабля,  твердело на глазах, формировалось, через несколько минут длинное веретенообразное тело неслось в сторону Луны, огибало её и пропадало. Весь маневр занимал не более часа — это было невероятно, о таких скоростях даже фантасты не смели мечтать.

На контакт пришельцы не шли. Когда международная орбитальная станция включила бортовые двигатели, стала медленно приближаться к кораблю, оттуда сразу последовало недвусмысленное предупреждение — газовое облако отвердело за считанные секунды, превратилось в красное, сияющее кольцо вокруг станции.

Приборы на станции, за исключением Главного компьютера сразу сошли с ума, показывали чёрт знает что, а международный экипаж из пяти человек стал жаловаться на головные боли и сердцебиение. Это продолжалось не более получаса. Двигатели на станции отключили, кольцо медленно растворилось в космосе.

Попыток не возобновляли. Командир экипажа Геннадий Косарев, полковник и дважды Герой, проснувшись после двухчасового отдыха, заявил, что ему во сне было послание. Привиделся полковнику висящий в космосе корабль пришельцев и приближающаяся к нему орбитальная станция землян. Лысый гуманоид с огромными миндалевидными глазами, с дырками вместо носа и ушей, брал трехпалыми руками станцию, отламывал от неё по куску и выбрасывал в космос.

Ровно в 11.00 американский спутник с двумя мощными лазерными пушками на борту и малой ядерной боеголовкой «приказал долго жить». Он просто растворился в космосе, стал таять, словно был сделан изо льда, в конце концов, от него осталась какая-то мелкая деталь, вскоре исчезла и она.

Утечки информации избежать не удалось. Мир залихорадило, но, паники не было. Газеты пестрели заголовками: «Конец света — вот он!» «Вторжение? Божья кара…» «В чём вина человечества?» — и прочая чепуха. Главы ядерных держав срочно собрались на одном из островов в Карибском море.

А на уединённом ранчо в штате Калифорния, ЦРУ по приказу Президента собрало более трёх десятков лучших экстрасенсов и контакторов — уфологов. Они слонялись по огромному дому и окрестным лугам, скучали и ждали своего часа.

На бывшей сталинской даче под Москвой тоже сидело более двух десятков экстрасенсов «русского разлива». Кормили их несравненно хуже, горячительного питья не давали вовсе, они ждали команды сверху, чтобы приступить к налаживанию контакта с космическими гостями.

Корабль инопланетян, как хамелеон, менял цвета и орбиты.

Пролетая над территорией России, дьявольская подкова мазнула одним из лучей по кабине истребителя перехватчика, совершающего плановый учебный полёт. Произошла катастрофа — верхушку кабины пилота срезало, как бритвой.

Последующие события привели мир в шоковое состояние.

Первыми забили тревогу англичане — все ядерные боеголовки, стоявшие на вооружении островного государства, пришли в негодность. В корпусе каждой было обнаружено аккуратное отверстие, проделанное насквозь под таким углом, что в негодность пришёл и заряд, и устройство взрывающее его, детонатор.

Через сутки выяснилось, что на Земле угроза ядерной войны отсутствует полностью. Ядерного потенциала больше не существовало, с таким же успехом можно было с помощью ракет и бомбардировщиков обрушивать на голову врага обычные валуны.

Журналист «Нью-Йорк Таймс», вякнувший о происках русских, был мгновенно уволен, причём главный редактор, выталкивая его за дверь кабинета, сопроводил толчки в спину  здоровенным пинком за мысль глупую, неактуальную и провокационную.

Беда была тотальной, требовала нормального, человеческого осмысления, греть руки на спекулятивных идеях стало неприличным.

Лабораторные исследования ничего не прояснили. Отверстия в боеголовках и ядерных устройствах были диаметром ровно тридцать миллиметров, не оплавлены, то есть, сделаны не температурным воздействием, идеально ровные. Словно, взяли и вынули, изъяли материю на всём протяжении отверстия.

Впоследствии выяснился ещё один феномен. Попытались просунуть в отверстие зонд с камерой наблюдения, но тщетно, смотреть пожалуйста — видно насквозь, палец свободно можно сунуть, даже два, и всё. «Дырки инопланетян» не пускали в себя ни один из известных на земле материалов. Кто-то догадался поцарапать край дыры алмазом — ни следа, ни царапины, а звук такой, словно режешь калёное стекло, учёные были в шоке. Явно пустота, но она оказалась прочнее и твёрже алмаза.

Заявление китайцев, что они намерены атаковать пришельцев сериями ракет, начинённых пластиковой взрывчаткой, встретили с раздражением, за которым угадывалась ярость. Представитель Франции без намёков объявил китайскому представителю, что в случае этой глупейшей акции, все страны объединятся и выступят против Китая.

Президент России поставил вопрос об объединении усилий в налаживании контакта с пришельцами с помощью людей с паранормальными способностями. Президент Штатов сказал, что есть наработки в этой области и им надо встретиться с Президентом Федерации.

Разошлись глубокой ночью, так и не решив окончательно, какую стратегию следует избрать в непростой ситуации, сидеть и ждать, или начинать действовать. Но в каком направлении — было абсолютно неясно.

Совещание проходило в чрезвычайных условиях при чрезвычайных обстоятельствах.

Главы государств жили на одном этаже и всю ночь слушали, как премьер-министр Италии с премьер-министром  Великобритании горланили песни в номере, причём, пели песню из репертуара Биттлз сразу на двух языках, выпили море пива и вина, к утру потребовали женщин, Служба Безопасности им отказала.

Остальные завидовали, но их никто не пригласил.

/…/

Глава девятая

/…/

Слова «руководить операцией, контролировать происходящее» не подходили к тому, что происходило на самом деле. Волин сидел в приёмной Директора ФСБ, и не понимал, о чём ему надо докладывать. Час назад позвонила Кукла, сообщила, что Гриневский изолирован и находится в надёжном месте под наблюдением. Взяли след экстрасенса и Седого, подъезжают к свалке, они могут быть там.

Марту Шон, то бишь, Нору Гибсон ищут, пока безуспешно, как и долбаного Аристократа. После убийства проститутки и милиционера, он где-то залёг, притаился. Город прочёсывают. Генерал Артыков и его люди знают столько же, сколько и Волин. Ничего нового, все «работают».

С бывшей дачи вождя позвонил помощник, сказал, что экстрасенсы, маги и колдуны напрягают усилия, пытаясь установить контакт с пришельцами, но глухо, ни одного намёка даже на малейший сдвиг. Кликуша из Архангельска, ясновидящая Вера, упала в обморок, получила травму головы, отправлена в 1-ю Горбольницу. Наложены швы на затылочной части, прокапано две бутылки какой-то мерзости, чувствует себя лучше.

- Чтоб вас параличом разбило! — подвёл итог своим мыслям Волин.

В приёмной к нему повернулись, смотрели удивлённо и строго.

- Это не вам, — буркнул Волин и пошёл курить.

В курительной комнате маялся генерал Лях, стоя перед зеркалом корчил рожи, приподнимал пальцем верхнюю губу, увидев Волина, с досады крякнул и смущённо заулыбался. Пожали друг другу руки.

- Чего морды корчишь?

- Зубы вставил, Павел Степанович, — Лях сокрушённо покрутил головой, — за два года вторая конструкция.

- А чем старые клыки не угодили?

- Шепелявить начал, — Лях указал на мягкий диван, они сели. — Крах на всю жизнь памятку оставил, сученок.

Вениамин Крохалей, в уголовном мире Ванька Крах, был киллером высшей квалификации. Отстреливал авторитетов по заказу, как орехи щелкал. Его искали  и ФСБ, и УГРО, и уголовники. Ванька был, как говорили опера, «мастер макияжа». То он денди, запросто посещающий навороченные рестораны, то неприметный сотрудник ГИБДД, фланирующий у переезда на загородном шоссе, то дорожный трудяга в оранжевой куртке и каске.

/…/

На Куйбышевском шоссе, за мостом, их тормознул гаишник. Нарушение было явным — они проскочили знак «Стоп!» на железнодорожном переезде. Встав у обочины, левак, молодой узбек в кожаной кепке и чепане, долго искал документы в бардачке, сокрушённо вздыхал.

Гаишник стоял у машины с кислой миной, постукивая полосатой палкой по колену. Ной открыл заднюю дверь, посмотрел на него. Тот беспокойно оглянулся на странного старика, выглядывавшего из машины, нагнулся, заглянул в салон, увидел огромную собаку, сидящую рядом со стариком, удивлённо хмыкнул. Седой сидел на переднем сиденье, крутил в руках зажигалку.

- Братан, ну, виноват, – ныл водитель, — сколько с меня? Собаку в ветлечебницу везём, приболела собачка, второй светофор и вот ветеринарная, нам туда….

Гаишник силился что-то вспомнить и не мог, морщил лоб, прикусывал губу. Седой протянул десять баксов.

- Возьми, командир, разбежимся.

Гаишник взял доллары, недоумённо повертел в руке, и уронил на дорогу…. Отдал документы водителю и пошёл прочь, он не проводил нарушителя взглядом, ему надо было что-то вспомнить. И только поздним вечером, сидя у телевизора, он вспомнил, что на виденную им троицу утром показывали ориентировку  - старик в шляпе, седой мужик и огромная собака породы сенбернар.

Седой посулил водителю сто долларов и тот старался вовсю, сбегал в кафе за булочками, кефиром и колбасой. Собаке притащил три круга ливерки, с умилением смотрел, как сенбернар в секунду расправился с колбасой. Старик отщипнул хлеб, пил кефир из пакета, к колбасе не притронулся.

Седой есть отказался. Он никак не мог понять, чем ориентируется старик, когда негромко командует шофёру – «Стой!», «Вперед!», «Здесь направо!», «Развернись!»… Компас у него в голове, думал Седой, смотрел на проносящиеся дома, улицы, людей.

В его голове стояла чёткая задача — следить за тем, чтобы с головы старика не упал ни один волос, он напрягался, если кто-то оказывался в непосредственной близости от охраняемого. Успевал контролировать пространство вокруг, следил, чтобы старик не споткнулся, не упал.

Кто он, зачем, и с какой целью оказался в этом городе — всё выпало из памяти агента. Если бы его спросили — имя, отчество, фамилию, где, в каком звании, за какой службой, он числится, Седой крепко призадумался бы, но не ответил. Его внимание целиком занимал старик, остальное было второстепенно, прилагалось к главному — охранять объект.

- Направо, — скомандовал Ной, — останови.

Они встали напротив церкви по улице «8-е марта». Аккуратная колоколенка, купол, забор, ворота — всё казалось игрушечным, приятным на вид, даже весёлым. Водитель обернулся к старику.

- Тут монастырь женский.

- В 1905 — м году я жил у такой же церквушки, — улыбался Ной, — её потом спалили.

- В каком году? — вытаращил глаза водитель. — Сколько вам лет, ака?

- Не помню, — равнодушно пожал плечами Ной, — я тогда в лавке служил, у букиниста.

Водитель жевал губами, подсчитывая, сколько пассажиру лет. Ной стал вылезать из машины, встрепенувшийся Седой через секунду был снаружи. Сенбернар не пошёл за хозяином, длинно зевнул и закрыл глаза.

Стая ворон кружилась над колокольней, отчаянно шумела.

- Нашего там нет? — поднял голову Седой.

- Изьки? Откуда ему взяться, ворона — птица ответственная, к семье привязана, а у него воронята выросли. Пристроился, подлец, к какому-нибудь хлебному месту. Позвать?

- Не надо.

- Ты, Серёжа, не волнуйся, мы упыря найдем, рядом он, совсем рядом. Потом и по твоим делам похлопочем, приказ — есть приказ, ты человек военный.

Седой отрешённо смотрел под ноги. Ной стоял неподвижно, засунув руки глубоко в карманы пальто, губы шевелились, он неотрывно смотрел на колокольню.

Господи, как давно это было?

Память странная штука, скрывает нужное, и необходимо приложить усилие, чтобы выудить из её глубин информацию, а порой сама выдаёт массу подробностей, в которых нет никакой нужды.

/…/

Глава десятая

/…/

Поговорив с Директором ФСБ по телефону, Волин минут двадцать сидел в кресле, глядя на хрустальную пепельницу в форме расправившего крылья лебедя.

Прямого выговора от Директора не получил, но тот был недоволен складывающейся ситуацией — три классных агента не могут решить проблему с доставкой старика-экстрасенса в Москву. В Ташкенте затаился серийный убийца, и опять прокол за проколом.

Засекли старика на железнодорожном переезде у авиагородка. Через полчаса он, его спутник и собака словно растворились в воздухе. Мистика. Наружка выловила машину «Норы Гибсон», с ней был неуловимый маньяк.

За домом ведётся наблюдение, но брать штурмом дом-крепость, где засели семеро вооруженных людей — глупо. Густо населённая махалля, рядом аэропорт, детский сад, школа.

Волин попросил генерала Артыкова мер не предпринимать, пусть Кукла и Поручик разберутся в сложившейся ситуации, Кукла обязательно что-нибудь придумает.

Шайка экстрасенсов и магов на бывшей даче вождя поочередно и вместе впадают в транс, медитируют и всячески пытаются вступить в контакт с кораблём пришельцев, но из этого ничего не выходит. Старейший из них, Гера Зальцман сообщил — «Они закрыты, защита мощная, не пускают…»

Помощник Волина доложил что этот Гера вроде бы что-то «нащупал» после пяти кружек крепчайшего кофе, но получил энергетический удар, чуть не парализовавший его, третий час лежит на раскладушке, охает, пьёт водку для снятия стресса и материт глупых землян, солнечную систему и прилегающие миры.

Начальнику охраны Гера заявил, что если тот от него не отстанет, то он нашлет на него нашлёт водянку, чесотку и скоротечную гонорею. Начальник отнёсся к этому  так серьёзно, что велел послать Гере от себя бутылку водки для снятия стресса.

Завтра надо докладывать наверх о результатах поиска ташкентского экстрасенса. Волин рассматривал пепельницу и думал, сколько понадобится времени, чтобы вернуть его в прежнее звание полковника. Было больше звёзд и меньше ответственности, при одной генеральской звезде ответственность удесятерялась.

Позвонила жена, заявила, что ей осточертело сидеть дома одной и она уезжает к внукам. Пусть Волин живёт в кабинете и питается из ларька, ей сугубо наплевать и не нравится числиться генеральшей, когда Волин был простым опером — волкодавом, он находил время для неё и детей. Теперь шишка, а раз так, пусть распухает самостоятельно и оставит её в покое.

Волин хотел с женой сцепиться, но она выключила сотку, тогда он сцепился с полковником Внутренней Службы Безопасности ФСБ. Тот заявил, что этот гнида маньяк не мог просто взять и чухнуть в Ташкент. Наверняка, произошла утечка информации, у серийного убийцы кто-то есть, ее сливающий, и этот «кто-то» — из сотрудников Волина. Разговор шёл на повышенных тонах, пока Волин не бросил трубку внутреннего телефона.

Экстрасенса надо было, во что бы то ни стало, переправить в Москву, Аристократа  ликвидировать. Старик-экстрасенс важнее, чёрт с ним, с процессом над маньяком!

Разболелась голова, Волин долго разыскивал аспирин, его не оказалось, но нашёлся цитрамон. Волин хватанул три таблетки, запив минералкой прямо из бутылки.

Глава пятая

/…/

Директор ФСБ, когда проезжали арку Спасских ворот, многозначительно посмотрел на Волина, мол, не робей, мужик, а Волин ломал голову, зачем его, простого опера-волкодава вызвали сюда. Дорогу к кабинету Президента Волин не запомнил, так велико было внутреннее напряжение. Но всё оказалось до обидного просто.

За столом сидел человек небольшого роста, с руками, перевитыми крупными венами, в манере говорить, обращаться к собеседнику, в повороте головы — чувствовалась воля. Не просто желание подчинить, подмять, подавить, а воля знающего цену словам спеца.

Воля человека, владеющего ситуацией.

- Вас пятеро, — улыбнулся Президент Федерации, – обсуждаемый вопрос за пределы кабинета выйти не должен. Государственный приоритет. Теперь о деле, на орбите Земли космический корабль пришельцев — это факт.

Президент прошёл к окну, некоторое время молча стоял. Пятеро ждали, опасаясь нарушить напряжённую тишину.

- Седьмые сутки, как он вышел на орбиту Земли, в контакт не вступает. Угроза? Не знаю. Тогда что? Американцы, как и мы, мягко говоря, в недоумении — это Запад, но Восток…

- Китайцы? — спросил седой, благообразный.

- Объект посылает сигналы на разных частотах, — оставил без внимания вопрос Президент, — их пытаются расшифровать, пока не удаётся. Создан Комитет по вопросу вторжения, иначе это не назовешь. Пять спутников исчезли с орбит, испарились,  были и нет. Восточные соседи предлагают атаковать корабль, я против, Президент США тоже. Последствия атаки предсказать невозможно, а пассивное ожидание — не выход.

Президент внимательно, поочерёдно оглядел присутствующих. Все молчали, искоса поглядывая друг на друга. Волин собрался с духом.

- Прощу прощения, — низким басом зарокотал он, — если спецы не могут понять, какую информацию несут сигналы объекта, может быть, стоит обратиться к спецам иного профиля?

- Поясните, что такое «иной профиль?

Президент вернулся на своё место во главе стола.

- Экстрасенсы, контакторы, маги, — Волин запнулся, покосился на соседа, известного физика-теоретика, тот откровенно подхихикивал. — Я не шучу, есть информация, что ЦРУ направило в СНГ своих резидентов. Конкретно, в Ташкент, разыскать и доставить в США некоего человека с гигантскими возможностями экстрасенса. Вряд ли их контора будет заниматься вопросом, не имеющим перспективы.

- Кто? — спросил Президент.

- Сведения отрывочны и противоречивы, знаю, что он есть, но не знаю, ни кто он, ни пределов его возможностей, — ответил Волин.

- Вы и вы – останьтесь.

Президент встал, кивнув Волину и Директору ФСБ, на недоуменные взгляды остальных усмехнулся. Лишние вышли, а Волин переглянулся с Директором, в глазах всесильного шефа ФСБ прыгали чёртики, он явно хотел улыбнуться, но сдерживался. Это подбодрило  Волина.

Он доложил Президенту всё, что знал от Гриневского, о том, где и как пересекался геолог со странным человеком, рассказал о супружеской паре американцев, вылетевших в Ташкент рейсовым самолётом, попросил время, чтобы окончательно установить их личности. Но умолчал об агенте Седом и о том, что старик найден, находится под контролем.

/…/

Ной вышел из номера.

Седому ничего не оставалось, как собраться по-военному и следовать за стариком, а он шёл быстро, уверенно, в одном, только ему ведомом, направлении. От предложения взять такси отмахнулся, когда Седой попробовал настоять, сенбернар на ходу повернул голову, показал клыки и негромко рыкнул, мол, отвали, приятель, не мешай хозяину.

Минут через сорок вышли к Северному вокзалу. Только что пришёл ранний поезд, на площади было полно такси — леваков, бурлил людской водоворот. Ной шёл, опустив голову, не обращая ни на кого внимания. Люди оглядывались на странного старика и его огромную собаку.

Из-под сарыкульского моста вышли к базару, Ной остановился, задумавшись. Алкаш с синяком под глазом едва не задел его, и кувыркнулся в снег у ларька, мгновенно сбитый собакой. Дик поставил лапу ему на грудь, тихо рычал.

- Не надо, малыш, — всмотрелся в сбитого с ног пьяницу Ной, — отойди, он просто бедолага.

Сенбернар фыркнул в лицо алкаша, тот ошеломлённо моргал.

Куда это он, думал Седой. Неужели я его боюсь? Ну и клюква, странно, но я не могу ему перечить. В двенадцать должны принести документы и билеты на самолёт, ночью нас встречают в Москве, а мы прёмся куда-то, старик встревожен, я не могу ни возразить, ни остановить его….

Седой потряс головой, сжал зубы – ощущение, что он «плывёт по течению» помимо своей воли, не проходило. Что-то было отключено в его сознании, нажата некая кнопка — Седой шёл следом за странным стариком и его собакой, сознание фиксировало по привычке всё и вся вокруг, но он словно не принимал ни в чём участия, а был простым свидетелем происходящего без права вмешательства.

- Оружие есть? — спросил Ной, резко остановившись.

Седой отодвинул полу куртки, показал рукоять пистолета в наплечной кобуре.

- Если его не остановить, он еще убьёт. Нет раскаяния в его сердце, там страшно и пусто. Убьёт потому, что ему нельзя не убивать, и он знает, что я иду, готовится.

- Отец, таких уродов бригадой берут, — усмехнулся Седой. -

- Нет, — Ной погладил собаку по голове, потрепал холку,  –  это мое дело.

Люди шли, огибая живописную пару, человека и собаку, оглядывались. Седой провожал прохожих, цепкими взглядами, хмурился.

На душе было нехорошо.

Глава шестая

/…/

Как объяснить эту дикую, первобытную тоску, навалившуюся на Законника после разговора с этим бомжем? Вереницы мыслей, обрывки воспоминаний разрывали его голову. Зачем жил, зачем жить дальше, что оставит он этому миру, и кто помянет его добрым словом? Урки, для которых он стал легендой после нескольких лагерных заварух? Они верят, что Законник не знает, что такое страх. Глупцы.

Знали бы, как страшно быть одному, как неуютно и холодно ложиться в постель и знать, что рядом не будет слышно дыхания, ради которого стоит умереть. Случайные женщины, они приходят из ничего и странно исчезают, глупые бабочки одного мига. Ими не дорожат, ими пользуются, одноразовые, гостиничные зубные щётки китайского ширпотреба.

И дети никогда не будут бегать по многочисленным комнатам дома.

Хозяин жизни? Может быть, но его некому проводить и некому встретить, дорог много, но в начале и конце каждой, должен быть кто-то, кому небезразлична твоя дорога.

Законник зачем-то встал в пять утра. Тщательно побрился, одел костюм, который одевал в особо торжественных случаях. Позвонил шофёру и велел приготовить машину.

- Куда, шеф? — спросил сонный голос шофера.

- Тебе ехать никуда не надо, я сам поведу, — резко оборвал его Законник. — Увяжетесь за мной — порву.

Шофёр и четверо охранников хмуро наблюдали, как он выгонял машину со двора, как выезжал на дорогу. Спорить бесполезно — раз одел серый костюм и галстук, не просил завтрака и не пил свою любимую простоквашу, значит, пропадёт минимум на сутки. Такие приступы бывали редко, но каждый раз доставляли охране и команде головную боль и хлопоты.

Последний раз, после такого приступа, охрана нашла его в загородном ресторане в четыре утра. Законник сидел в углу пустого зала за бутылкой виски и бокалом минералки, пять официантов дремали на стульях у бара, и только ошалевший музыкант сорванным голосом пел одну и ту же песню «Ты жива ещё, моя старушка…» Пел по песенному сборнику, потому что на двадцатый раз исполнения стал забывать слова.

Он вёл машину по городу бездумно, сворачивая неизвестно куда, если попадал в тупик, сдавал машину назад, и ехал дальше. Через час бесцельного блуждания попал на улицу Фоменко, притормозил у психбольницы, чтобы купить в ларьке сигареты. Здесь увидел Дильнозу.

Он с трудом догнал её у крытой стоянки автомашин. Дважды упал на скользкой дорожке и немного прихрамывал. Она оглянулась, пошла было дальше, но остановилась, как вкопанная, стояла, смотрела перед собой, затаив дыхание, боясь оглянуться.

- Диля! — негромко позвал он.

- Ты?

Сдерживая слёзы, она всматривалась в его лицо — волосы «соль с перцем», и соли больше, непривычные усы, глубокие морщины, а глаза строгие, с едва заметным прищуром.

- Здравствуй.

Он подошёл, жадно смотрел в её влажные, радостные и одновременно испуганные глаза.

- Сколько не виделись… — она промокнула глаза тыльной стороной перчатки.

Больше смотреть друг на друга было невозможно. Она была готова разрыдаться, у него заходилось сердце.

В нечаянном свидании после долгой разлуки есть магия. Кажется, что вот увижу, столько расскажу, обо всём выспрошу и…  Эмоции парализуют речевой аппарат, хочется смотреть и ничего не говорить, губы дёргаются в поисках единственного слова, а оно не находится, и только глаза неотрывно исследуют каждую чёрточку на любимом лице, не замечая, что время отметило его неизгладимой печатью.

/…/

Отдыхали на припорошенной снегом скамейке возле ворот какого-то дома. Седой курил, искоса поглядывая на старика, Ной сидел, прислонившись спиной к забору, прикрыв веки. Перед его глазами плясало пламя костра на листе железа у входа в ковчег…

Они подходили к этому месту, когда сенбернар увидел в переулке здоровенного пса и погнался за ним. Ной был занят мыслями и не позвал собаку. Прибежал Дик, когда машина с убийцей уехала, а они присели на лавочку, чтобы старик мог перевести дух.

Ной открыл глаза:

- Стыдно? Порядочные псы не бегают за бродяжками, — тихо заговорил Ной, — а если бы Тот был не в машине, если бы напал, что тогда? Погнался за приблудным псом, бестолочь, где-то умный, благородный пес, а где-то шли мазл, как говорят умные евреи.

Ной засмеялся, повернул к Седому бледное лицо.

- Тот, в машине, он смотрел прямо в глаза. Он не вернётся, а вот Гришка Распутин вернулся.

- Кто? — обомлевший Седой поперхнулся дымом, раскашлялся.

- Распутин, — продолжил Ной, подождал, когда спутник откашляется. – «Великий старец», как его называли. В Петрограде, сынок, на Фонтанке в те времена находилось «Общество любителей изящной поэзии». Я однажды забрёл, молодой был, любопытный. И Есенин там бывал, но ему не понравилось, он московскую публику любил, а изящная поэзия — это поэту чужое…. Колокольчики у него внутри звенели.

- Колокольчики?

- Как струйки воды переливаются, звенят и звенят, я с ним не встречался, но знаю. Не верь, что повесился, те, кто с собой кончают, босиком по облаку не гуляют.

- Почему по облаку, и босиком?

- Как нынче говорят, «параллельные миры»? — Ной засмеялся гортанным смехом. — Хорошо сидеть, да? Нельзя в жизни торопиться, слишком короткая, но есть миры, сынок, где нет зависти, злобы, насилия, там можно рассуждать о бесконечности и писать стихи, думать о том, что успел сделать, а что нет.  То, что окружает там души, похоже на облако, по нему надо ходить босыми ногами.

Ной замолчал,  рука медленно перебирала шерсть на загривке пса.

- Про колокольчики, отец, — тихо попросил Седой.

- В душе светлого человека отзвук какого-нибудь музыкального инструмента, в душе убийцы свистящая ледяная пустота. У Есенина звенели колокольчики, я много о нем читал, расхождения велики. Гуляка, хулиган, пьяница, а стихи щемящие, лёгкие и светлые. Так и ваш Высоцкий, француженка написала книгу — водка, наркотики, дрязги, а когда ж он писал-то, сынок? Одних песен более тысячи, иному на три жизни не хватит. Тоже босиком по облаку ходит.

- А обутые там есть, отец? — засмеялся Седой.

- Есть, — серьёзно отозвался Ной, — в чулках кровавых. И не на облаке, по месиву кровяному скользят, без удержу, вниз, и нет конца падению. Так вот, про общество поэзии изящной. Отсидел я час, скучно стало, всех они, молодые, ругают, всё им не так, один Игорь Северянин хорош, он стихи не писал, он дышал стихами. Из дома выхожу — автомобиль, в окне лицо, глазами встретились, меня, как обухом по голове – Распутин! А машина тормозит, и ко мне задом выруливает. Я молодой был, любопытный.

Седой недоверчиво смотрел на него, старик говорил о том, что происходило почти сто лет назад — это звучало нереально, фантастично, но с другой стороны, сказанное вряд ли было неправдой. Уж очень просто и легко старик перескакивал с одной темы на другую, не делая многозначительных пауз, не обрастал лишними подробностями, так не врут, да и смысл старому врать-то?

- Еврей? Это он спрашивает, среди вас хорошие люди есть, нация умная, но слабая. Была бы сильная, кроме вас на этой земле кто бы остался? Собак любишь и с птицами говоришь, а, правда, про меня болтают, что я немецкий шпион? Врут, а как убьют меня, спохватятся — конец Расее.

- Это про большевиков, отец, про конец «Расеи»? — засмеялся Седой.

- Много куришь, нервничаешь, — Ной в упор посмотрел, прищурился. — Распутин лёгкий человек был, не жадный, не завистливый. Пророк, на него нынче всех собак навешали, а он, как никто Россию любил. Союз с Францией и Англией обязал Николая в войну с Германией ввязаться, как человек порядочный, Император не мог нарушить обязательств. Распутин был против войны, и здесь не при чем, а на него теперь валят, что он 1 – ю Мировую развязал.

- Отец, что значит, «с птицами говоришь», так Распутин спросил? — улыбнулся Седой.

Ему было уютно с этим странным стариком, вот так бы сидел, слушал и удивлялся. Ощущение надёжности и неторопливой рассудительности очень располагали к себе.

- Изя! — позвал старик. — Ко мне, мальчик.

Сенбернар вскочил, стал озираться во все стороны, вилять хвостом. Седой обалдело смотрел — ему показалось, что оба, и старик и собака сошли с ума — один смотрит в небо, другой скачет по снегу, вертит лохматой башкой.

- Он рядом, я знаю.

Седой едва не проглотил сигарету вместе с изжёванным фильтром, когда большая чёрная ворона с шумом зависла над стариком, ловко опустилась на его плечо и хрипло закаркала.

- Мальчик с нами, а дать ему нечего, — Ной погладил ворону по спине двумя пальцами.

Сенбернар разразился громким лаем, скакал перед ними неуклюже и грузно, не сводя глаз с птицы.

/…/

Глава седьмая

/…/

Похожий на подкову корабль пришельцев делал вокруг Земли виток за витком. Сигналы от него звучали на всех диапазонах, два раза за земные сутки он менял цвет.

Цвета никогда не повторялись, наблюдатели с Земли поражались буйным цветовым сочетаниям, фото на всех станциях слежения удивляли чёткостью и разнообразием красок.

Инопланетный корабль жил тайной и непонятной для людей жизнью. Тонкие, как иглы, ослепительные нити лучей время от времени исходили от носовой части, верха дуги подковы. Лучи вонзались в земную атмосферу и терялись внизу. Ни разу не удалось проследить, куда они были направлены, ровно через секунду лучи гасли.

Что-то вроде газового облака изредка вырывалось сбоку, из матового цвета «щупальца». Облако зависало в километре от корабля,  твердело на глазах, формировалось, через несколько минут длинное веретенообразное тело неслось в сторону Луны, огибало её и пропадало. Весь маневр занимал не более часа — это было невероятно, о таких скоростях даже фантасты не смели мечтать.

На контакт пришельцы не шли. Когда международная орбитальная станция включила бортовые двигатели, стала медленно приближаться к кораблю, оттуда сразу последовало недвусмысленное предупреждение — газовое облако отвердело за считанные секунды, превратилось в красное, сияющее кольцо вокруг станции.

Приборы на станции, за исключением Главного компьютера сразу сошли с ума, показывали чёрт знает что, а международный экипаж из пяти человек стал жаловаться на головные боли и сердцебиение. Это продолжалось не более получаса. Двигатели на станции отключили, кольцо медленно растворилось в космосе.

Попыток не возобновляли. Командир экипажа Геннадий Косарев, полковник и дважды Герой, проснувшись после двухчасового отдыха, заявил, что ему во сне было послание. Привиделся полковнику висящий в космосе корабль пришельцев и приближающаяся к нему орбитальная станция землян. Лысый гуманоид с огромными миндалевидными глазами, с дырками вместо носа и ушей, брал трехпалыми руками станцию, отламывал от неё по куску и выбрасывал в космос.

Ровно в 11.00 американский спутник с двумя мощными лазерными пушками на борту и малой ядерной боеголовкой «приказал долго жить». Он просто растворился в космосе, стал таять, словно был сделан изо льда, в конце концов, от него осталась какая-то мелкая деталь, вскоре исчезла и она.

Утечки информации избежать не удалось. Мир залихорадило, но, паники не было. Газеты пестрели заголовками: «Конец света — вот он!» «Вторжение? Божья кара…» «В чём вина человечества?» — и прочая чепуха. Главы ядерных держав срочно собрались на одном из островов в Карибском море.

А на уединённом ранчо в штате Калифорния, ЦРУ по приказу Президента собрало более трёх десятков лучших экстрасенсов и контакторов — уфологов. Они слонялись по огромному дому и окрестным лугам, скучали и ждали своего часа.

На бывшей сталинской даче под Москвой тоже сидело более двух десятков экстрасенсов «русского разлива». Кормили их несравненно хуже, горячительного питья не давали вовсе, они ждали команды сверху, чтобы приступить к налаживанию контакта с космическими гостями.

Корабль инопланетян, как хамелеон, менял цвета и орбиты.

Пролетая над территорией России, дьявольская подкова мазнула одним из лучей по кабине истребителя перехватчика, совершающего плановый учебный полёт. Произошла катастрофа — верхушку кабины пилота срезало, как бритвой.

Последующие события привели мир в шоковое состояние.

Первыми забили тревогу англичане — все ядерные боеголовки, стоявшие на вооружении островного государства, пришли в негодность. В корпусе каждой было обнаружено аккуратное отверстие, проделанное насквозь под таким углом, что в негодность пришёл и заряд, и устройство взрывающее его, детонатор.

Через сутки выяснилось, что на Земле угроза ядерной войны отсутствует полностью. Ядерного потенциала больше не существовало, с таким же успехом можно было с помощью ракет и бомбардировщиков обрушивать на голову врага обычные валуны.

Журналист «Нью-Йорк Таймс», вякнувший о происках русских, был мгновенно уволен, причём главный редактор, выталкивая его за дверь кабинета, сопроводил толчки в спину  здоровенным пинком за мысль глупую, неактуальную и провокационную.

Беда была тотальной, требовала нормального, человеческого осмысления, греть руки на спекулятивных идеях стало неприличным.

Лабораторные исследования ничего не прояснили. Отверстия в боеголовках и ядерных устройствах были диаметром ровно тридцать миллиметров, не оплавлены, то есть, сделаны не температурным воздействием, идеально ровные. Словно, взяли и вынули, изъяли материю на всём протяжении отверстия.

Впоследствии выяснился ещё один феномен. Попытались просунуть в отверстие зонд с камерой наблюдения, но тщетно, смотреть пожалуйста — видно насквозь, палец свободно можно сунуть, даже два, и всё. «Дырки инопланетян» не пускали в себя ни один из известных на земле материалов. Кто-то догадался поцарапать край дыры алмазом — ни следа, ни царапины, а звук такой, словно режешь калёное стекло, учёные были в шоке. Явно пустота, но она оказалась прочнее и твёрже алмаза.

Заявление китайцев, что они намерены атаковать пришельцев сериями ракет, начинённых пластиковой взрывчаткой, встретили с раздражением, за которым угадывалась ярость. Представитель Франции без намёков объявил китайскому представителю, что в случае этой глупейшей акции, все страны объединятся и выступят против Китая.

Президент России поставил вопрос об объединении усилий в налаживании контакта с пришельцами с помощью людей с паранормальными способностями. Президент Штатов сказал, что есть наработки в этой области и им надо встретиться с Президентом Федерации.

Разошлись глубокой ночью, так и не решив окончательно, какую стратегию следует избрать в непростой ситуации, сидеть и ждать, или начинать действовать. Но в каком направлении — было абсолютно неясно.

Совещание проходило в чрезвычайных условиях при чрезвычайных обстоятельствах.

Главы государств жили на одном этаже и всю ночь слушали, как премьер-министр Италии с премьер-министром  Великобритании горланили песни в номере, причём, пели песню из репертуара Биттлз сразу на двух языках, выпили море пива и вина, к утру потребовали женщин, Служба Безопасности им отказала.

Остальные завидовали, но их никто не пригласил.

/…/

Глава девятая

/…/

Слова «руководить операцией, контролировать происходящее» не подходили к тому, что происходило на самом деле. Волин сидел в приёмной Директора ФСБ, и не понимал, о чём ему надо докладывать. Час назад позвонила Кукла, сообщила, что Гриневский изолирован и находится в надёжном месте под наблюдением. Взяли след экстрасенса и Седого, подъезжают к свалке, они могут быть там.

Марту Шон, то бишь, Нору Гибсон ищут, пока безуспешно, как и долбаного Аристократа. После убийства проститутки и милиционера, он где-то залёг, притаился. Город прочёсывают. Генерал Артыков и его люди знают столько же, сколько и Волин. Ничего нового, все «работают».

С бывшей дачи вождя позвонил помощник, сказал, что экстрасенсы, маги и колдуны напрягают усилия, пытаясь установить контакт с пришельцами, но глухо, ни одного намёка даже на малейший сдвиг. Кликуша из Архангельска, ясновидящая Вера, упала в обморок, получила травму головы, отправлена в 1-ю Горбольницу. Наложены швы на затылочной части, прокапано две бутылки какой-то мерзости, чувствует себя лучше.

- Чтоб вас параличом разбило! — подвёл итог своим мыслям Волин.

В приёмной к нему повернулись, смотрели удивлённо и строго.

- Это не вам, — буркнул Волин и пошёл курить.

В курительной комнате маялся генерал Лях, стоя перед зеркалом корчил рожи, приподнимал пальцем верхнюю губу, увидев Волина, с досады крякнул и смущённо заулыбался. Пожали друг другу руки.

- Чего морды корчишь?

- Зубы вставил, Павел Степанович, — Лях сокрушённо покрутил головой, — за два года вторая конструкция.

- А чем старые клыки не угодили?

- Шепелявить начал, — Лях указал на мягкий диван, они сели. — Крах на всю жизнь памятку оставил, сученок.

Вениамин Крохалей, в уголовном мире Ванька Крах, был киллером высшей квалификации. Отстреливал авторитетов по заказу, как орехи щелкал. Его искали  и ФСБ, и УГРО, и уголовники. Ванька был, как говорили опера, «мастер макияжа». То он денди, запросто посещающий навороченные рестораны, то неприметный сотрудник ГИБДД, фланирующий у переезда на загородном шоссе, то дорожный трудяга в оранжевой куртке и каске.

/…/

На Куйбышевском шоссе, за мостом, их тормознул гаишник. Нарушение было явным — они проскочили знак «Стоп!» на железнодорожном переезде. Встав у обочины, левак, молодой узбек в кожаной кепке и чепане, долго искал документы в бардачке, сокрушённо вздыхал.

Гаишник стоял у машины с кислой миной, постукивая полосатой палкой по колену. Ной открыл заднюю дверь, посмотрел на него. Тот беспокойно оглянулся на странного старика, выглядывавшего из машины, нагнулся, заглянул в салон, увидел огромную собаку, сидящую рядом со стариком, удивлённо хмыкнул. Седой сидел на переднем сиденье, крутил в руках зажигалку.

- Братан, ну, виноват, – ныл водитель, — сколько с меня? Собаку в ветлечебницу везём, приболела собачка, второй светофор и вот ветеринарная, нам туда….

Гаишник силился что-то вспомнить и не мог, морщил лоб, прикусывал губу. Седой протянул десять баксов.

- Возьми, командир, разбежимся.

Гаишник взял доллары, недоумённо повертел в руке, и уронил на дорогу…. Отдал документы водителю и пошёл прочь, он не проводил нарушителя взглядом, ему надо было что-то вспомнить. И только поздним вечером, сидя у телевизора, он вспомнил, что на виденную им троицу утром показывали ориентировку  - старик в шляпе, седой мужик и огромная собака породы сенбернар.

Седой посулил водителю сто долларов и тот старался вовсю, сбегал в кафе за булочками, кефиром и колбасой. Собаке притащил три круга ливерки, с умилением смотрел, как сенбернар в секунду расправился с колбасой. Старик отщипнул хлеб, пил кефир из пакета, к колбасе не притронулся.

Седой есть отказался. Он никак не мог понять, чем ориентируется старик, когда негромко командует шофёру – «Стой!», «Вперед!», «Здесь направо!», «Развернись!»… Компас у него в голове, думал Седой, смотрел на проносящиеся дома, улицы, людей.

В его голове стояла чёткая задача — следить за тем, чтобы с головы старика не упал ни один волос, он напрягался, если кто-то оказывался в непосредственной близости от охраняемого. Успевал контролировать пространство вокруг, следил, чтобы старик не споткнулся, не упал.

Кто он, зачем, и с какой целью оказался в этом городе — всё выпало из памяти агента. Если бы его спросили — имя, отчество, фамилию, где, в каком звании, за какой службой, он числится, Седой крепко призадумался бы, но не ответил. Его внимание целиком занимал старик, остальное было второстепенно, прилагалось к главному — охранять объект.

- Направо, — скомандовал Ной, — останови.

Они встали напротив церкви по улице «8-е марта». Аккуратная колоколенка, купол, забор, ворота — всё казалось игрушечным, приятным на вид, даже весёлым. Водитель обернулся к старику.

- Тут монастырь женский.

- В 1905 — м году я жил у такой же церквушки, — улыбался Ной, — её потом спалили.

- В каком году? — вытаращил глаза водитель. — Сколько вам лет, ака?

- Не помню, — равнодушно пожал плечами Ной, — я тогда в лавке служил, у букиниста.

Водитель жевал губами, подсчитывая, сколько пассажиру лет. Ной стал вылезать из машины, встрепенувшийся Седой через секунду был снаружи. Сенбернар не пошёл за хозяином, длинно зевнул и закрыл глаза.

Стая ворон кружилась над колокольней, отчаянно шумела.

- Нашего там нет? — поднял голову Седой.

- Изьки? Откуда ему взяться, ворона — птица ответственная, к семье привязана, а у него воронята выросли. Пристроился, подлец, к какому-нибудь хлебному месту. Позвать?

- Не надо.

- Ты, Серёжа, не волнуйся, мы упыря найдем, рядом он, совсем рядом. Потом и по твоим делам похлопочем, приказ — есть приказ, ты человек военный.

Седой отрешённо смотрел под ноги. Ной стоял неподвижно, засунув руки глубоко в карманы пальто, губы шевелились, он неотрывно смотрел на колокольню.

Господи, как давно это было?

Память странная штука, скрывает нужное, и необходимо приложить усилие, чтобы выудить из её глубин информацию, а порой сама выдаёт массу подробностей, в которых нет никакой нужды.

/…/

Глава десятая

/…/

Поговорив с Директором ФСБ по телефону, Волин минут двадцать сидел в кресле, глядя на хрустальную пепельницу в форме расправившего крылья лебедя.

Прямого выговора от Директора не получил, но тот был недоволен складывающейся ситуацией — три классных агента не могут решить проблему с доставкой старика-экстрасенса в Москву. В Ташкенте затаился серийный убийца, и опять прокол за проколом.

Засекли старика на железнодорожном переезде у авиагородка. Через полчаса он, его спутник и собака словно растворились в воздухе. Мистика. Наружка выловила машину «Норы Гибсон», с ней был неуловимый маньяк.

За домом ведётся наблюдение, но брать штурмом дом-крепость, где засели семеро вооруженных людей — глупо. Густо населённая махалля, рядом аэропорт, детский сад, школа.

Волин попросил генерала Артыкова мер не предпринимать, пусть Кукла и Поручик разберутся в сложившейся ситуации, Кукла обязательно что-нибудь придумает.

Шайка экстрасенсов и магов на бывшей даче вождя поочередно и вместе впадают в транс, медитируют и всячески пытаются вступить в контакт с кораблём пришельцев, но из этого ничего не выходит. Старейший из них, Гера Зальцман сообщил — «Они закрыты, защита мощная, не пускают…»

Помощник Волина доложил что этот Гера вроде бы что-то «нащупал» после пяти кружек крепчайшего кофе, но получил энергетический удар, чуть не парализовавший его, третий час лежит на раскладушке, охает, пьёт водку для снятия стресса и материт глупых землян, солнечную систему и прилегающие миры.

Начальнику охраны Гера заявил, что если тот от него не отстанет, то он нашлет на него нашлёт водянку, чесотку и скоротечную гонорею. Начальник отнёсся к этому  так серьёзно, что велел послать Гере от себя бутылку водки для снятия стресса.

Завтра надо докладывать наверх о результатах поиска ташкентского экстрасенса. Волин рассматривал пепельницу и думал, сколько понадобится времени, чтобы вернуть его в прежнее звание полковника. Было больше звёзд и меньше ответственности, при одной генеральской звезде ответственность удесятерялась.

Позвонила жена, заявила, что ей осточертело сидеть дома одной и она уезжает к внукам. Пусть Волин живёт в кабинете и питается из ларька, ей сугубо наплевать и не нравится числиться генеральшей, когда Волин был простым опером — волкодавом, он находил время для неё и детей. Теперь шишка, а раз так, пусть распухает самостоятельно и оставит её в покое.

Волин хотел с женой сцепиться, но она выключила сотку, тогда он сцепился с полковником Внутренней Службы Безопасности ФСБ. Тот заявил, что этот гнида маньяк не мог просто взять и чухнуть в Ташкент. Наверняка, произошла утечка информации, у серийного убийцы кто-то есть, ее сливающий, и этот «кто-то» — из сотрудников Волина. Разговор шёл на повышенных тонах, пока Волин не бросил трубку внутреннего телефона.

Экстрасенса надо было, во что бы то ни стало, переправить в Москву, Аристократа  ликвидировать. Старик-экстрасенс важнее, чёрт с ним, с процессом над маньяком!

Разболелась голова, Волин долго разыскивал аспирин, его не оказалось, но нашёлся цитрамон. Волин хватанул три таблетки, запив минералкой прямо из бутылки.

Глава вторая

/…/

Гриневский ростом мал, с большой плешивой головой и вислым носом над тонкими сухими губами. Его привычку крутить пальцами кустистые брови Волин ненавидел, часто выговаривал, чтобы не делал этого.

Разговор заходил в тупик.

- Как ты сказал, «пульса»?

- «Пульса денура», «удар огня», если с арамейского языка. С пятницы на субботу, в полночь, на древнем еврейском кладбище у могилы Шолом Бен Йозефа собралось 20 человек евреев, очень верующие люди.

- Когда было? — перебил полковник.

- В июле, Паша, 2005-го. Не встревай. Собрались и наслали древнее каббалистическое проклятие на голову бедолаги Ариэля Шарона.

- Этот, Шолом Бен Йозеф, у чьей могилы собрались, он кто?

- Казнили за терроризм в 36 году. Хулиганил в британской Палестине, взрывал, стрелял, резал, хотя, по слухам, был романтиком,  стихами увлекался. А Кеннеди?

- Не вали всё в кучу.

- Аарон Котлер — польский раввин с колоссальным авторитетом. Джозеф Кеннеди, глава рода, с ним разругался. То ли из-за высказываний Кеннеди, то ли что-то кому-то не дал, но Котлер собрал в кучу евреев и наложил на род бизнесменов «пульса денура», результат тебе известен. Нет такой фамилии в списке правящих Америкой людей, но была, и неплохо рулила. Исаака Рабина стрельнули за диалог с Арафатом, фанатик не промахнулся.

Волин грузно встал с дивана, прошёлся по комнате, мимоходом зацепил со стола рюмку с водкой, выпил, как воду, встал у окна, раздумывая. Гриневский с ехидной улыбкой смотрел ему в спину.

- Аналогия? — не оборачиваясь, спросил Волин.

- Проклятие налагается, и начинают действовать неизвестные нам силы и энергии. Где они, как возникают, на что влияют — тайна, её обсуждать не будем. Тот, о ком говорим, действует мгновенно, сию минуту, и ни природу его силы, ни источник энергии — мы не знаем.

- Сколько раз с ним пересекались?

- Январь 44-го,  в лагере. Начальник оперчасти, кум, здоровым был, как слон, ни разу в жизни не чихнул. Мне двенадцать лет, сын врага народа, я у него в кабинете фотки ему в семейный альбом наклеивал. Тут приводят этого, имени не помню, а фамилия Гец. Кум на него орет — как горох об стенку, молчит, глазами лупает, потом опер хотел его ударить, и всё.

- Что «всё»? — резко развернулся на каблуках полковник.

- Жилы  опера лопнули, вот что! — заорал Гриневский. — Так не бывает, а было! Кровь кабинет забрызгала. Геца скрутили, а хрен чего докажешь, лопнули жилы, и крышка. Когда этот Гец, Паша, смотрел на особиста, я в штаны напускал, такая жуть от него исходила, описать невозможно.

Гриневский подержался за сердце, опрокинул в рот рюмку водки, взял со стола валидол, стал сосать таблетку, чмокая и пуская на губу пузырьки слюны.

- Второй раз в Сибири было, когда бандит в бараке на него с ножом кинулся. Гец посмотрел, и бандит на пол плюхнулся, ручку финки взял в обе руки и медленно, Паша, вникни, медленно себе в горло зафигачил. Барак в шоке, а Гец,  сидит на койке, смотрит.

/…/

Через минуту сидели на диване, беседовали.

- …а как и не было, понял? Волк дохлый у его ног, а волчица ушла, — продолжал Гриневский. — Нас трое было, все геологи со стажем, ребята ушлые, один даже лауреат за месторождение слюды. Алтай, захолустье, до жилья шестьдесят километров, а он — вот он!

- Это какой год?

- 58-ой, август месяц, предгорья Алтая,

- А волки, они что, прямо на него? Сразу?

Гриневский задохнулся от ярости:

- Гад, дразнишь, да? Повторяю для идиотов! Мы по склону карабкаемся, тропа метрах в пяти, Гец справа на тропе, волки – слева. Вожак — волчара кинулся, и у ног дохлый упал, волчица рыпнулась и назад. Убежала.

- От чего волк сдох, да ещё в прыжке? Ты говорил, шкуру снимали?

- Романов снимал, вон его визитка у меня на книжной полке. Он нынче завкафедрой. Говорил,  волк от разрыва сердца сдох, у него даже лёгкие в крови плавали.

- Понимает твой Романов?

- Погоди, давай выпьем.

Выпили, некоторое время молчали, посматривая друг на друга. Гриневский с раздражением, Волин хитро, с улыбкой.

- И что?

- Пашка, не зли меня. Как он там оказался, Гец этот, на Алтае, и куда потом делся? Романов говорил, дьявол это был.

- Такой фамилии не знаю, — засмеялся Волин, — а четвёртый случай?

- Я ж рассказывал!

- Ещё раз, вспоминай, вспоминай.

- В Москве было, в 93 году, на Ярославском вокзале. Я в кассу стоял, народу тьма, из Москвы тогда многие смывались. Смутное время, ельцинские лизоблюды коммунистов гоняли, рыночный беспредел, бомжи, проститутки, наркоманы, воры всех мастей,  бей, круши, дави! Там митинг, тут митинг, артисты учат народ, как Россию обустроить, певицы с голыми жопами про свободу поют… Короче, стою в кассу. Баба впереди, как завизжит: «Украли! Украли!» Слёзы, крики, вдруг, расступаются люди, идёт мужик, прилично одетый, в протянутой руке кошелёк держит. Кошелек бабский, бисером расшит, пухлый. Мужик подошёл, кошелёк открыл и начинает он, Паша, деньги эти жрать. Давится, хрипит, дышит тяжко, а жрёт. Я думаю, почему он не на бабу смотрит, вбок косится,  посмотрел – точно! Стоит Гец в шляпе чёрной, ранец или сумка у него за плечами. Тут в толпе кто-то орёт: «Эй, козёл, подавишься!» И всё, Паша. Мужик грохнулся, изо рта пена с обрывками денег, «Скорая», менты, хлопоты, а Геца — как и не было.

Волин задумчиво почесал мизинцем нос.

- Когда это было?

- У брата День Рождения 11-го марта. Я выехал… Да, 9-го марта 1993-го года. А последний раз я его в прошлом году видел, в Ташкенте. К другу туда летал, на юбилей.

- Опять с приключениями?

- Просто за дынями на базар поехали, сын друга побежал дыни выбирать, я в машине остался. Смотрю — Гец бредёт, шляпа, сумка, борода, и не постарел, вот странность, каким в те годы запомнился — так и сейчас выглядит.

Гриневский наклонился, жарко зашептал:

- Найди его, Паша, ты моложе меня, найди. Дьявол он, не стареет, а ему сто пятьдесят лет, но нас переживёт. Что он может — у-у-у, и во сне не приснится! Не зря по этой земле бродит.

- Может, совпадение?

- Брось! — сморщился и отвернулся от собеседника Гриневский. — Какие совпадения? Сегодня погоны отмечаешь, генерал ФСБ?

- Пригласить приехал, а ты мне на уши лапшу навешал. Шучу! Не корчь морды, не мальчик. Ты с тридцать третьего,  я с сорок третьего, всего десять лет разницы. Не много.

- Ты, Паша, найди, этого Геца, он для ФСБ клад, любого террориста вычислит и уничтожит. Время больно хреновое.

/…/

Глава третья

/…/

Человек, вызванный Волиным, был легендой ФСБ. О нём знали, кто-то что-то кому-то рассказывал, а в кулуарах вспоминали его операции с восторгом и шёпотом. Слух был, но его никто и никогда не видел.

Кто он, знали двое — Волин, курирующий его изначально, и Директор. Глава ФСБ всего один раз встречался с Седым, ставил ему задачу и контролировал ход операции. И запомнил. Говоря с Волиным о Седом, Директор крутил головой и не по-русски цокал языком: «Чёрт, нам бы всех эдаких…»

У Седого была привилегия, и надо сказать, серьёзная, он соглашался не на все задания. От иных отказывался сразу и резко. Например, ликвидировать женщин, даже если они числились в самых страшных террористках. Седого было бесполезно покупать деньгами, наградами, почестями.

А Седым он стал в одночасье. Окружённый чеченскими боевиками, выдернул чеку и просто ждал, когда его начнут брать — это длилось три минуты, его отбили свои, но с земли он поднялся седым.

Встретились у пивного ларька, агент подошёл и встал у столика с кружкой. Волин восхитился его мастерству — неухоженный, неряшливо одетый алкаш стоял напротив, пил пиво, мутными глазами рыская по сторонам. Неприметный человек, невзрачный, с плохо выбритым испитым лицом.

Кто может предположить, что за безликой внешностью скрывается человек, владеющий иностранными языками, мастерски изучивший тонкости рукопашного боя, стреляющий из всех видов оружия, обученный водить любой вид транспорта, включая вертолёт.

Но главным его оружием была звериная интуиция, он чувствовал врага спинным мозгом, редко ошибаясь в выводах, а домысливать за противника дальнейшее действие Седой умел.

- Документы, деньги, инструкции там же, — не здороваясь сказал Волин, — как дела?

- Спасибо, вашими молитвами, — Седой грязным мизинцем смахнул с края кружки пену. — Давно не виделись, генерал.

- Уже знаешь?

- Слухами земля-то, слухами. Будем стрелять?

- Не знаю, всё мутно, и осторожнее, тот, с кем необходим контакт, опасный человек.

- Были безопасные контакты? – невинно усмехнулся Седой, и ушёл.

Только что был человек — и пропал. Каким-то образом «ввинтился в толпу», растворился в ней. Волин усмехнулся — класс, ничего не скажешь, и вдруг понял, что его «пасут». Облизав губы, поставил кружку на стол, осторожно огляделся.

/…/

Ной угнездился на ложе из подшивок старых газет, слоями сложенных картонных коробок и мешков. В бойлерной сухо, тёпло и чисто, правда, не было лампочки, но это поправимо. Хватало плошки с маслом и фитилька.

Дик лежал рядом, дверь плотно заперта, но собака не сводила с неё взгляда, охраняя покой хозяина.

Бомж, обитавший здесь ранее, лёг в больницу с переломом ноги, когда его забирала Скорая, он успел кинуть Ною ключ от этого чудесного помещения. Просто счастливая случайность, что Ной пришел именно в тот момент, когда знакомца забирали врачи. Где он жил, Ной знал, раза два навещал бедолагу, приносил еду и водку. «Поживи, я скоро!» — крикнул ему бомж с носилок.

Ной знал, его будут искать. Эти деньги, зачем они ему, он их не присваивал, хотел отдать тем, кто потерял! Просто не успел объяснить, а его не спрашивали, а пытались убить.

Зло, исходившее от людей, приходивших за деньгами, было чудовищным, они все были убийцами. Ной не догадывался об этом, он знал, с мозгов считывал информацию в виде образов — словно клубки мерзопакостных червей шевелились там — чернота, холод, свистящее ощущение пустоты…

Завтра, думал он, надо найти детский дом, отнести проклятые деньги.

Сумма огромная, пусть примут при свидетелях, а ему надо исчезнуть. Только жалко обжитый, ставшим настоящим домом ковчег, сколько лет прошло в нём, спокойных и безмятежных.

Огонь фитилька тускло освещал собачье ухо, глаз и половину морды. Ной смотрел и улыбался. Верный пёс, настоящий друг, два дня, как он недоедал, такой громадине надо много еды, но что делать. Утром надо что-то придумать. Он протянул руку, перебирал шерсть за ухом собаки чуткими пальцами.

Ной не смог бы объяснить, как защищается от этого жестокого, преступного мира. Просто в нужный момент его мозг в считанные доли секунды определял степень опасности и мгновенно реагировал всплеском чудовищной энергии. Ной не успевал осмыслить ситуацию, всё происходило помимо его воли. Словно кто-то свыше нажимал таинственную кнопку внутри его головы.

/…/

Гость засмеялся, точнее заржал, так заразительно, по-доброму и звонко, что у Гриневского мгновенно прошло и отчуждение, и подозрения. Так мог смеяться кто угодно, но не преступник, по-детски, с бульканьем и хрипотцой, взрываясь на визгливые, звонкие нотки.

- Подобное в литературе описано, — отсмеявшись, пояснил рыжий. — В «Мастере и Маргарите». Помните, Бездомный и Берлиоз у дьявола документы требовали? Я не покажу, незачем, и имени не спрашивайте. Ну, макароны будут?

Фыркнув, домработница с продуктами убралась на кухню, загремела посудой, громко и демонстративно. Гриневский подошёл к столу, взял бутылку, вопросительно посмотрел на гостя, рыжий сморщился, отрицательно помахал в воздухе указательным пальцем. Гриневский отпил изрядный глоток, вернулся на своё место.

- О вашем увлечении уфологией, о переписке с контакторами, даже о статьях, опубликованных повсеместно, знают все. Удивлять осведомленностью не буду, я представляю инициативную группу, которая, скажем так, увлекается контактами с внеземным разумом. Вы нам нужны, Александр Иосифович.

- Как кто? Мне много лет, не забывайте.

- Вы бодры, полны жизни, тренированы и оперативны. Нужны, как специалист, и потом, вы богаты, а нам предстоят расходы.

- Ни хрена себе? — изумился Гриневский.

- Космические агентства мира в шоке. Информация держится по договоренности между странами в секрете, но китайцы грозятся предать огласке факт — на околоземной орбите находится в настоящее время космический корабль пришельцев.

Из лежавшей на столе папки рыжий вытащил фотографию, протянул через стол Гриневскому, тот встал, подошёл, смотрел жадно, забыв об очках.

На чёрном фоне висело нечто похожее на подкову с точками иллюминаторов по периметру, края «подковы» соединяли нити светлой паутины, в её центре шар, чётко очерченный, с иглами по всей окружности.

- НЛО?

- НЛО — неизвестный летающий объект, а этот на орбите, от него исходят сигналы, он светится и меняет траекторию, причем, осмысленно. Один из наших контакторов принял сигнал от пришельца. В образах будет непонятно, короче, смысл в том, что они ищут на Земле человека, причем кого-то конкретного, человек живет в Ташкенте, это, как вы догадались, в Средней Азии. Девочка из Сиднея по Интернету сообщила, фактически, то же, что и предыдущие двое. Им нужен один. Пересечь Вселенную ради одного человека на этой засранной и несчастной Земле! Уму непостижимо, и мы хотим знать, кто он. Найти прежде, чем они его обнаружат и заберут.

- Бред, — буркнул Гриневский, вглядываясь в фотографию.

- Вот так, — пропустил последнее слово Гриневского гость. — Два лучших, на наш взгляд, специалиста полетят в Среднюю Азию, и попытаются выяснить, кого они ищут. Психованные американцы, думая, что это оружие русских, шарахнули по НЛО ракетой, её вернули, и база в двухстах километрах от мыса Канаверал взлетела на воздух. Это сверхцивилизация, Гриневский.

- Что за хмырь, к которому летят так издалека?

Гриневский допил виски, вернулся к стулу с фотографией в руке. Рыжий гладил пальцем настольные часы, с интересом разглядывал.

- Контакторы в один голос твердят про образ старика в шляпе, с бородой, слышат слово «герц», или ещё как. Херц — сердце по-немецки.

- Гец! — выдохнул, бледнея Гриневский.

- Какого чёрта? — нахмурился гость, вглядываясь в его лицо. — Что за «Гец»?

- Я его знаю.

Глава четвертая

/…/

У Ноя болела голова. Не как обычно, с прострелами в виски, а затылок.

Болел мучительно, нудно, неясные видения досаждали всю ночь. То чёрное, в мириадах звёзд небо опускалось на него, и Ной чувствовал его тяжесть, задыхался. То серый котёнок кидался в глаза, он отбивался от него, нелепо взмахивая руками. Из клубящегося мрака вытаивало нечто странное, нездешнее — большая голова, огромные, миндалевидные глаза без зрачков,  отверстия ушей без раковин и беззубый щелевидный рот. Вместо носа овальная дыра,

Нечто шевелило ртом, Ной ясно слышал короткое слово: «Где?»

«Кто? — спрашивал во сне Ной, — я?»

И понимал, что его не слышат.

Среди ночи завыл сенбернар, ни с того, ни с сего. Сидел посреди бойлерной и выл, задрав вверх косматую голову. Разбуженный, неприятно удивлённый снами Ной, прикрикнул на пса, тот виновато прилёг рядом, лизнул руку.

Ной опять задремал. Оставалось сожалеть о том времени, когда он спал всего час в сутки и никаких снов не видел.

/…/

Универсальная отмычка — диковинка, такая и спецам из МЧС не снилась, легко справилась с замком. Охрана отошла, Законник вошёл в бойлерную, щурясь в полумрак, пошарил по стене. Лампочка не зажглась, Законник подошел ближе.

Они молчали долго, разглядывая друг друга при свете фитилька — человек с гладко выбритым, чеканным лицом, в кашемировом полупальто и ондатровой шапке, и убого одетый старик в сдвинутой на затылок старой шляпе, полулежащий на ложе из картонок и пачек старых газет.

Собака сидела, не сводя с вошедшего недоброго взгляда, с морды свисали длинные нити слюны.

- Слюнявчик ей подвязать надо, — вошедший огляделся, — я этот ящик возьму, сяду. В ногах правды нет, её нигде нет. Ну, здравствуй, старик.

Ной молча смотрел на гостя.

- Правильно молчишь, по понятиям. По закону, раз я пришёл, я и говорить первым должен. Говорю. Искали тебя, старик, долго искали. Есть у тебя то, что тебе не принадлежит. Видишь, я вежливо, на «будьте любезны».

- Вон они, — показал пальцем на валявшийся в стороне рюкзак Ной.

- Это хорошо.

Законник почему-то волновался, и никак не мог понять природу своего волнения. Старик был не опасен. Собака? А собака без причины не кинется.

Законник вспомнил отца, так и не дождавшегося его прихода из мест заключения. Он не писал ему писем, только приветы передавал с оказией, да регулярно посылал посылки. Отец мучительно любил сына, хотя и скупился на ласки.

Этот странный бомж был чем-то неуловимо похож на его отца. Строгое лицо, спокойное, а лучики зарождающейся улыбки морщинят уголки глаз. Седая борода, тонкий прямой нос, тёмные глаза — лицо с иконы. Такими представляют себе Святых православные иконописцы.

Законник был правоверным мусульманином, а Святая книга Коран строго-настрого наказывает чтить и уважать тех, кто старше, помогать и проявлять внимание

В лагерях Законник много общался с равными себе по возрасту людьми, привык обращаться на «ты», вот и сейчас несколько раз «тыкнул» этому старику. Теперь жалел и думал, как исправить положение. Грех тыкать человеку, старше тебя по меньшей мере лет на…

- Сколько вам лет, ака? — спросил Законник.

- Думаю, больше ста, — негромко сказал Ной, — Дик, закрой дверь.

Изумлённый Законник смотрел, как пёс медленно подошёл к двери, носом прикрыл её и вернулся на прежнее место.

- Умный пёс. Я возьму деньги?

- Зачем они тебе, сынок?

Законник озадаченно сдвинул брови. Вопрос был простым, и в тоже время, мудреным.

Зачем могут быть нужны деньги? Об этом спрашивать глупо, деньги нужным всем и всегда.

- Я понимаю, — хихикнул странный старик, — «деньги нужны всем и всегда» — это нормально. Но зачем тебе, дружок, чужие деньги?

Законник похолодел. Именно так сформулировал он ответ в мозгу – «деньги нужны всем и всегда»?

«Он что, читает мысли?»

И потрясенный Законник выпрямился на ящике, потому что следующий вопрос был страшен тем, что он отвечал на его вопрос, заданный мысленно.

- Зачем мне твои мысли читать, ты на ладони, ясный, как кусок стекла. Грех за тобой давний, ты его замолишь, только перестань пугать людей, не приноси им горя. Твой промысел – недобрый, Бог его не поощряет. Это большой грех.

- Мы не встречались, ака?

Законнику надо было что-то говорить, забить словами горячий поток мыслей, хлынувших в голову. Он впервые за много лет растерялся. Первобытный ужас охватывал его всё больше и больше.

- Не надо меня бояться, себя бойся. Рано или поздно, переступишь грань и станешь вурдалаком, а  людскую кровь отмывать трудно.

Долго молчали. Собака фыркала и шумно вздыхала.

- Забери деньги. Иди, я устал, и надо собаку покормить.

- Отец! — Законник потёр кулаком висок. — Хозяин этих денег посылал к вам двоих людей,  их трупы нашли на городской свалке, кто их?

- Один лопнул от ненависти, другой убил себя от глупости. Убийцы они, не знаешь?

Вот, на тебе тоже кровь, но грех молодости поправим, в твоих случаях не ты спровоцировал страшное. Не переступи чёрту, она тонкая.

- Сколько вам лет? — неожиданно всплыла в мозгу Законника названная стариком цифра. — Больше ста? Не может быть.

- Забирай деньги и уходи.

- Зачем они мне? – неожиданно для себя, выговорил Законник.

Он чувствовал себя мальчишкой, стоящим у края гигантской пропасти. Один, а перед ним дымящийся чёрный провал, и заглядывать в него страшно, и отойти страшно — любопытство и гибельный восторг разрывали сердце.

- Власть у тебя есть, пусть небольшая, но власть, — ответил странный старик. — Власть утешает, но и обязывает, не нахватай её больше, чем сможешь унести.

- К чему вы, ака? — всматриваясь в глубокие, бездонные глаза собеседника, спросил Законник. — Мне не нужна власть.

Старик с трудом сел, растирал руки, ёжился, как видно, его знобило.

- Не лги, сынок, гордыня в тебе, великая гордыня. В политику путь заказан, прошлое не пустит, а твой круг? Ты давно просчитал, как избавиться от конкурентов.

Ной закрыл глаза, медленно и страшно стал покачиваться из стороны в сторону. Голос его рокотал на низких нотах.

/…/

Тревожная струнка снова дала о себе знать. Под одеялом было тепло и спокойно, но Седой мгновенно сбросил его, лежал на простыне в плавках, настороженно вслушиваясь в свои ощущения.

Вчера он навещал старика в больнице.

- Привет! — улыбнулся Седой с порога.

Старик лежал без подушки, борода задрана вверх, орлиный нос, разметавшиеся по простыне седые волосы. Он часто сглатывал слюну и острый кадык прыгал, дёргался.

Длинное, худое тело, укрытое до подбородка застиранным больничным  одеялом, поверх него руки с потемневшими от времени, худыми пальцами. Он повернул голову, смотрел внимательно и строго.

- Помнишь, отец, что было позавчера? — спросил, усаживаясь на скрипучий стул, Седой. — Чуть дуба не дал, у тебя пять жизней. Операция прошла без глупостей, справки я навёл.

- Где собака? — перебил его старик, жевал губами.

- Внизу котельная, рядом навалом ящики, велел ей ждать. Еду приношу, с главврачом договорился, что ещё?

Старик долго смотрел ему в глаза и, вдруг, улыбнулся детской, беспомощной улыбкой.

- Я тебе нужен, сынок?

Седой растерялся. Это был не просто вопрос. Вместе со словами в его мозг «нырнули», быстро и тщательно обшарили. Ощущение «обыска» было таким реальным, что Седой потряс головой, откашлялся, некоторое время молчал.

- Очень нужен, если я к тебе из Москвы прилетел, большие люди прислали за тобой.

Кисть руки на одеяле шевельнулась. Старик смотрел в потолок. Седой, чтобы заполнить паузу, стал вытаскивать и складывать на тумбочку принесённые гостинцы — пакет молока, две лепёшки, смесь кураги, изюма и орехов в кулёчке. Небольшая палка копченой колбасы, банка шпрот, кусок брынзы.

- Тут немного, не заваляется, можешь кого-нибудь угостить. Кстати, деньги, они у моего друга дома в сейфе, не пропадут, — Седой подумал и добавил жёстко. — Теперь я отвечаю за тебя, отец. Никого и ничего не бойся, охрану выставить не могу, но сюда без моего ведома никого не пустят. Будут гости, мне сообщат. Договорились?

/…/

Ной с момента операции опять спал лишь час в сутки.

В эту ночь не вышло и этого злосчастного часа. После ухода Седого Ной упросил нянечку сбегать посмотреть собаку, нянька неохотно согласилась. За услугу Ной отдал ей палку копчёной колбасы, взяв обещание, что она отломит кусочек Дику.

Женщина вернулась нескоро, с восторгом и долго рассказывала Ною, какая умная у него собака, как она сразу стала вилять хвостом, поскуливать и ластиться. Когда она дала псу колбасу, он есть не стал, а подошёл, да-да, подошёл и сунул ее обратно, вот сюда, в карман! Нянечка показывала карман на своём застиранном синем халате и восторженно смеялась.  «Это он вам гостинец передавал!» — тарахтела она.

Ной прослезился.

Дик был в порядке, рассказывала нянечка, кто-то из сердобольного персонала бросил ему негодный матрасик из детского отделения. Раза два повара с кухни приносили недоеденную больными кашу, сенбернар её обнюхивал и ел осторожно, с края. Громадное тело собаки надо было питать, Дик похудел, в глазах появился тревожный красный огонёк.

Ночь Ной просидел на кровати. Наркоз перенёс плохо, тошнило, он смог приступить к самозаживлению только через сутки после операции.

Положив ладони рук на разрез, Ной «слой за слоем» добирался до болячки. Мысленно теребил и расправлял ткани, «выглаживал» разрезанные сосуды, «удаляя» спёкшиеся комочки крови… Практически он был здоров, но сказывались последствия наркоза — шумело в затылке, подкатывала тошнота и сушило рот.

Ной сидел, широко открытыми глазами вглядываясь в тёмное окно. Четыре утра, определил он время по внутреннему таймеру.

«Тот» не спит, он далеко, но скоро будет рядом. Знает, что надо бежать, во что бы то ни стало, скрыться от людского водоворота и любопытства, от тех, кто уже держит в руках фотографии, сделанные по описанию. Куда? Он не знает, наугад выберет направление бегства, и Ной знал, что они найдут друг друга.

И он подумал о Седом. Об этом военном с суровым лицом аскете, у которого было такое трудное «внутри». Руки этого человека были в крови, но внутри было светло и уютно — это изумило Ноя. У убийц внутри свистящая пустота, мрак и ледяной холод, а этот человек был тёплым, он ликвидировал убийц, умудряясь остаться чистым и светлым.

Ной его позвал.

Пулей выскочив из такси, Седой рванул к проходной. Рано — все двери заперты, в стекляшке темно, через стёкла видно, что охранник стоит метрах в пятидесяти от проходной, курит и смотрит на машину Скорой у приёмного отделения.

Двое вытаскивали из машины носилки с лежавшим на них человеком, он махал рукой и порывался соскочить, его останавливали.

Седой ещё раз повернул ручку двери — заперто, спустился вниз, подошёл к решётке, огораживающей территорию больницы. На окрик подошёл охранник, выслушал, дымя сигаретой как локомотив, отрицательно помотал головой, равнодушно отвернулся, пошёл в проходную, уселся на стул, и вставил в уши пуговки с проводками — слушал плеер.

Седой некоторое время со злостью рассматривал его, потом достал из бумажника двадцатидолларовую купюру, плюнув на неё, приклеил к стеклу, постучал. Охранник скосил глаза, заинтересовался бумажкой. Звякнул ключ в замке, купюра со стекла исчезла, охранник молча посторонился.

Старик стоял в дверях палаты, щурился в темноту коридора, по его впалым щекам текли слёзы.

- Что, отец, что стряслось?

Седой успел схватить старика за рукав халата, Ной опустился на пол, откинулся к стене, тихо качал косматой головой. Он был похож на лешего, каким описывают его русские сказки — ореол спутанных, седых волос, борода, сливающаяся с густыми усами, жилистая тонкая шея.

Присевший на корточки Седой не видел страха в глазах старика, там были печаль и пронзительная тоска. Косматые седые брови сошлись к переносице, ни дать — ни взять, один из пророков византийского письма.

- Плохо?

- Плохо, сынок, — отозвался наконец старик. — Увези меня.

Через двадцать минут они уезжали на такси от больничных ворот.

Дик еле влез в машину, не отрываясь смотрел в лицо придремавшего хозяина, хвост его работал, как вентилятор. Он клал голову на колени Ною, тогда руки старика оживали, ласково перебирали шерсть за ушами преданного пса.

Город спал, убаюканный невиданными холодами и снегопадами. Редкие машины скользили медленно, их швыряло на крепком льду, повизгивали тормоза. Утренний Ташкент окутывала белёсая, полупрозрачная дымка, что предвещало днём немалый мороз.

Дома, газоны, кусты и деревья — всё было укутано хрустким, блестящим снегом.

Баграмов В.И. Ной. Серия «Научная фантастика». – Ташкент: SMI-ASIA, 2011. — 308 стр.

Аннотация:

Ной – столетний старик, наделенный феноменальными способностями после удара молнии в детстве. Двадцатый век оставил в его памяти «дыру» в семьдесят лет. Ной живет жизнью бомжа в Ташкенте. Контакта с ним ищут неземные силы. В борьбу за влияние на Ноя вступают мировые спецслужбы.

Баграмов Владимир – 1948 г.р., писатель-фантаст, драматург, поэт, исполнитель авторских песен, автор серии романов в стиле эко-фэнтези, лауреат международного литературного конкурса «Верность родному слову» (2010).

Есть возможность опубликовать отрывки из романа. Впрочем и так ясно, что книги таки мастеров разлетаются вмиг и становятся раритетом.

Владимир  Баграмов

Н     О     Й

Ташкент – 2010

Глава первая

Его звали Ной.

На краю городской свалки он соорудил жилище, странным образом напоминающее ковчег. Распиленный пополам ржавый катер, пристроенный к нему с кормы мусорный бак, куски арматуры, фанера, листы гипсокартона — надежная конструкция, защищающая от солнца, непогоды и холода.

На круге толстого железа днем и ночью горел костер, благо, топлива вокруг хватало с избытком. Этот круг железа, покрывающий большую часть кормы ковчега, служил и печкой, и крышей. Чтобы попасть внутрь, надо было отодвинуть двойной лист толстой фанеры, поднять кусок прибитого сверху войлока, и на четвереньках ползти метра два в носовую часть. Пол, потолок, стены защищали старые матрацы, клочки обернутой в целлофан стекловаты.

Сколько ему лет, он не знал, но праздник по случаю коронации Николая Второго помнил отлично.

/…/

Небо было ясным и безоблачным, светило солнце, легкий ветерок холодил, приятными порывами стелился понизу.

До будки он не добежал, молния ударила внезапно. Тонкий, ослепительный жгут выметнулся ниоткуда, упал вертикально, прямой, как стрела архангела, тело мальчика изогнулось, странным образом засветилось, от рук и головы полетели оранжевые искры.

Все произошло без единого звука.

Малыш лежал на земле. Из будки высунулся волкодав, шерсть его дыбилась, пасть с громадными клыками была оскалена. Митько глухо зарычал, роняя с языка капли слюны и клочки розоватой пены.

Завизжала и забилась на земле тучная Рахиль. Кинувшиеся люди окружили кольцом лежавшего мальчика, смотрели.

На маленьком Давиде ничего, кроме рубашонки до колен, не было, она задралась до горла, подол закрыл половину лица и ухо. Правый глаз далеко вылез из глазницы, казался неестественно большим, медленно ворочался, зрачок мерцал жутко и неторопливо.

- Нэ вмер? — выдохнул Монька-сплюй, местный авторитет, гигант двухметрового роста, с могучими мышцами и крохотной головой микроцефала. — Трохи  жив?

Он тяжело плюхнулся на колени, навис над лежавшим, убрал с лица рубашку, стал дуть страдающему пацану в ноздри, оглядываясь на сельчан.

- Монька, змей, пропихни его гляделки обратно! — посоветовал кто-то из толпы. — Пихни пальцем, а шо? Гляделка вылезла, синюха по телу, но Геци, они живучи, Рахиль годов сорок сдыхает.

Все обошлось. Случай вспоминали неохотно, по необходимости объяснить, почему Давид Гец спит не более часа в сутки, молчалив и странно улыбается.

Была ещё особенность, которую евреи села не обсуждали, а принимали, как данность. Есть и есть, так надо, Бог дал, ему и угодно, а спорить с Ним у евреев не принято, поэтому древний народ выжил через тысячелетия вопреки всему.

/…/

В семнадцать лет Давид из села исчез. Старая Рахиль за неделю до этого умерла. Перед кончиной ткнула в сторону внука кривым пальцем, прохрипела:

- Мой-то, мой, человеков спасать будет. Спаситель! Только и нахлебается…

Забулькало в горле, зашкворчало, не приходя в себя, отошла.

Нашли в её подушке тридцать царских золотых, пять отдали Давиду, остальные разделила объявившаяся родня. Даже Махе Шлейцману обломилось, заявил, что приходится Рахили двоюродным племянником по материнской линии. А уж какие кривые эта линия выписывает, Маха два часа плёл, надоел всем, а заврался до тошноты. Дали и ему два золотых кружочка.

Давид исчез.

Только когда это было? Так давно, что и вспоминать боязно.

Весна.

На свалке время остановилось, но что меняется? Как и тысячелетия назад, всё цветет, обновляется, рождается. Та же земля, и язык горлинок за прошедшее не изменился, облака безадресные по небу фланируют.

Кто-то сказал, «возраст — недостаток, который  с годами проходит», а у окружающего мира возраста нет. Он просто мир, слово старение к нему не применимо.

Есть что-то, чему миллионы лет, есть нечто, что на мир пять секунд смотрит, но эти секунды столетиям равны. Как жизнь бабочки — однодневки, день — и нет её, а жизнь прожита красочно и полноценно. Чем эта жизнь хуже жизни столетнего дуба?

Время относительно. Говорят, что смерти нет, а кто задавался вопросом — есть ли жизнь? Может быть, жизнь земная и загробная — это кусок красочной киноленты, пущенной по кругу? И не умирает земное существо, по крайней мере, сознание его, доходит до известного предела, и опять по кругу. Некому подтвердить, оттуда никто не приходил.

Ной о смерти не думал, и ее не боялся. Жилистое тело гордо носило седую голову, он не помнил, чтобы когда-нибудь болел. Травмы, раны, переломы были, особенно в сороковые, военные, но болеть — нет. Все тридцать два зуба Ноя прочно сидели в своих гнёздах. Пасту и зубную щётку считал причудами цивилизации, не запрограммировано это природой, и баста! И не надо ничего доказывать, у животных кариеса нет.

Ной «чистил» зубы твёрдыми фруктами, любил сырой мясной фарш, мёд. Была еда — ел много и жадно. Еды не было — равнодушно мирился с этим. Начинало ныть сердце — он набирал в лёгкие воздух, подолгу задерживал дыхание, сердце отпускало. Он не знал, что это из комплекса тренировок японских самураев. К желудку относился брезгливо, этот орган лечит только качественная еда.

На городской свалке тихо.

Огромный промежуток жизни у Ноя выпал из памяти. Смутные обрывки прошлого приносили сны, он их не запоминал. Провал в памяти, как говорил, «дыра», приходился на период с 1918 по  1991 год. Получалось нечто странное, Ной забыл всё, что было связано с Советской властью.

Он грелся у костра, бездумно щурился на багровый закат, курил.

Сенбернар Дик лежал у ног, положив на лапы громадную голову, вздыхал, косил на хозяина красные, в прожилках, глаза.

Дик приблудился к Ною лет шесть назад, будучи взрослым, двухлетним псом. Сбежал со двора, где было много детей, досаждавших глупыми играми и липкими ласками, под ногами копошились бесчисленные куры, на которых нельзя было охотиться, за это больно и долго били. Фактически, хозяина у пса не было, а во двор постоянно входили и выходили люди, от которых пахло спиртным.

Псу было тошно и скучно, улучив момент, он оборвал толстую верёвку и сбежал. Неделю скитался по окраине города, пугая окрестных собак размерами мощного тела, на восьмой день набрёл на Ноя. Пёс увидел на задворках свалки худого, сутулого человека в чёрной, широкополой шляпе с дырками на полях.

Тот сидел у костра, неподвижно смотрел в огонь, в руке держал полукруг копчёной колбасы. Оглянувшись на, невесть откуда, появившуюся собаку, человек, некоторое время, разглядывал её, потом показал пальцем на место возле себя, отломил половину колбасы и бросил на землю.

Тогда, первый и последний раз, Дик выслушал от нового хозяина монолог.

Все последующие шесть лет Ной в общении с собакой ограничивался двумя-тремя словами. Дику этого хватало, зачастую, они понимали друг друга без слов, с полужеста.

/…/

Жили тихо, понимая друг друга, и доверяя. О добродушии сенбернаров ходят легенды, Дик их опровергал. Всё добродушие пса было спроецировано исключительно на Ноя, остальные — враги, и они были везде. Обитатели свалки, например, вечно пьяные, безнадёжно голодные. Они могли ткнуть в глаза мотком жесткой проволоки, ударить ножом или беспричинно запустить камнем.

Злоба бомжей была первобытной, мутной и жестокой, от них пахло кислым ужасом и безысходностью. Дик чувствовал даже мириады вшей, населяющих их одежду и тело.

Странно, но у Ноя вшей не было. Ставшая почти пергаментной от времени, кожа старого еврея излучала энергию, от которой паразиты бежали, как от чумы. Дик это чувствовал, и, страдая от собачьих блох, старался, при случае, моститься ближе к хозяину. Помогало.

Враги везде. Вороны, а особенно афганские дрозды — майны, норовили утащить из-под носа еду. Шелудивые, злющие от голода собаки свалки крали всё подряд, даже то, что съесть было невозможно. Например, кусок мыла или моток скотча, которым заклеивались щели в ковчеге.

С собаками сенбернар разбирался просто. Кости тех, кто пытался повторить попытки вторжения, наглядно напоминали чужакам, что смерть существует в реальности. Она рядом, медленно обходит свои владения в образе восьмидесятикилограммового, злого и не знающего пощады пса.

Однажды Ной набрёл на труп знакомого бомжа. Тот лежал за кустами сирени, метрах в ста от ковчега, горло бедолаги было вырвано вместе с кадыком, кровь давно стекла,  и рана зияла страшно и пусто.

Сопровождавший Ноя пёс к трупу не пошёл, сидел недалеко, на пригорке, отвернув в сторону лобастую голову.

Ной хотел позвать его, но, приглядевшись к трупу, промолчал. В руке бомжа был большой столовый нож, а рядом валялся проволочный аркан — удавка. На кого шла охота, на человека или собаку, осталось тайной.

Вечером, перед тем, как лечь спать, человек и собака пели.

Песня была одна, другие не поощрялись. Сенбернар подпевал только этой, старинной и медленной еврейской песне, которую обычно поют в минуты скорби и печали. Ной, глядя в огонь, тихо и бережно выпевал древние еврейские слова, они клокотали   в его иссушенном временем горле мягко и печально.

Дик низко подвывал, когда человек умолкал, пёс подползал к нему и тыкал носом в ноги – «продолжай». Ной затягивал снова, пёс отползал на место.

/…/

Ной не знал, сколько ему лет. Можно было сосчитать, но зачем? Самыми яркими и красочными были воспоминания детства, Ною их хватало, остальное было неважно.

Он жил в настоящем, дни сменяли дни, ночь летела мимо, а вечера они коротали с собакой, это было время размышлений и игр. Громадина сенбернар, заматерев и войдя в возраст, остался игривым, бесшабашным щенком, не лишённым чувства юмора.

Ной брал в руку замызганный теннисный мячик, делал вид, что бросает его. Пёс принимал игру, притворялся, что следит за полётом мяча, даже медленно вёл головой: справа — налево, потом срывался к «месту падения» и тщательно обшаривал всё вокруг.

Улучив момент, исчезал из поля зрения Ноя, делал большой круг, подкрадывался к хозяину со спины,  и с торжествующим рыком обнаруживал мяч всегда в одном и том же кармане старого пальто.

Морда Дика не влезала в карман, и Ной доставал мяч, кидал его псу. Тот относил мяч метра на два, аккуратно клал между собой и хозяином, ложился на землю и… они начинали самое главное в их игре — разговаривать.

Ной ограничивался короткими восклицаниями: «Да ты что? Не может быть! Надо же!» Пёс низко ворчал без перерыва, с разными интонациями. Жаловался на собачьи неприятности, накопившиеся за день, может быть, вспоминал неудачное детство с глупыми курами и пьяными людьми. Или рассуждал о смысле жизни, Ной допускал и это, голова большая — мозга много, почему бы не порассуждать.

Пёс ворчал, шерсть его то страшно дыбилась, и огромные клыки являлись свету во всей красе, то по-щенячьи скулил и болтал головой, приподнимая зад, припадал грудью к земле, казалось, кинется на человека с глухим рёвом. Ной был совершенно счастлив. Всплескивая руками, поощрял собаку, гортанно щёлкал языком, округляя глаза.

- На меня, да? Подлец, подлец, а я-то приберёг ему целую мозговую косточку. Шиш тебе, висельник, и не проси!

Слово «косточка» было магическим. Дик мгновенно переставал ворчать, долго смотрел в глаза хозяину, потом припадал к земле и медленно полз. Останавливался, уткнувшись в валенок Ноя, поднимал голову, и едва слышно скулил. Кость извлекалась из другого бездонного кармана. Пес принимал её губами бережно, осторожно, как хрустальную, относил в сторону, прежде чем съесть, долго охранял.

Ной ничего не брал со свалки, кроме материалов для дома и топлива. За много лет жития в ковчеге, он не взял здесь ни одного съедобного куска, не надел ни одну тряпку.

/…/

Собаки долго не было, Ной нахмурился, посмотрел в сторону бетонного забора, но периметр не просматривался из-за заметённой снегом техники, ржавой, скрипящей, брошенной здесь в незапамятные времена. Разбитый трактор, несколько раскуроченных и потерявших форму машин, развалившаяся бетономешалка.

Ной достал из сумки свёрток с пирожками ухо-горло-нос, изрядный кус брынзы. Пора было ужинать, но собаки всё не было, и Ной закурил, тревожно поглядывая в сторону, куда исчез Дик.

Друг без друга они не ели. Это было свято. Куски, которыми угощали изредка сенбернара, неизменно приносились к ковчегу. Пёс складывал их в одно место, на угол железа для костра. Иногда Ной позволял ему что-то съесть, но только после тщательного осмотра. Чаще, это копилось, потом отдавалось другим собакам, на свалке их немалая свора.

Прокормить огромного пса было непросто, Ной приспособился варить Дику кашу. Раз в три дня на огонь ставилось большое ведро, засыпалась смесь из нескольких круп, добавлялся фарш, морковь и зелень, Трети ведра псу хватало на сутки, остальное перепадало со стола Ноя.

Заскрипел снег, Дик появился, как всегда, неожиданно. В зубах нёс красивый, туго набитый портфель, положив его на землю, лёг рядом, высунул язык, дышал шумно, похрипывая.

- И что это? Украл? Подлец, подлец.

Ной наклонился, разглядывая портфель.

- Где взял, лихоманка большемордая?

Дик заворчал, словно дергали басовую струну. Ной внимательно посмотрел на пса, погрозил пальцем:

- Будет тебе выволочка, красть — красиво?

Ной поднял портфель, он был из дорогой кожи, с серебряными замками, туго набитый, присел на ящик, положил на колени,  закурил, разглядывая не сводящего с него глаз пса.

Со стороны оврага раздался выстрел. Пёс вскочил, шерсть на загривке вздыбилась, он тихо и страшно рычал, не сводя глаз с бетонного забора. Ной ногтем сбил с прикуренной сигареты огонек, сунул окурок в жестяную коробку, покачал головой:

- Ты, лохматый, похоже, бед натворил?

Дик внимательно следил,  как хозяин, взяв  портфель под мышку, прошёл метров тридцать к разбитой бетономешалке, стараясь меньше тревожить слой снега, поднял кусок ржавого железа, сунул под него находку. Кряхтя, разогнулся, вернулся к ковчегу, пролез внутрь. Вылез с большим новым веником, недавно подаренным уличным торговцем, вернулся к бетономешалке и стал пятиться, заметая свои следы.

Закончив работу, поправил прогоревший костёр, сбив угли к центру, полез в ковчег.

В это время они ложились спать, но пёс за хозяином в ковчег не пошел, лег головой в сторону оврага, вытянув передние лапы, неподвижно смотрел.

Теплело….  Звёздное небо подернулось легкой дымкой, как бывает после мороза. Медленный снег падал большими пушистыми хлопьями.

По тропе вдоль бетонного забора быстро шли трое. Первый — лет пятидесяти, в дублёнке нараспашку, в красном свитере, коротконогий, низенький толстяк, в левой пухлой руке держал пистолет, лицо его покрывали крупные капли пота. Он почти бежал.

За ним хмурый, плечистый мужик в длинном кожаном пальто. Короткие усики, седые косматые брови и вислый крючком нос. Последним невзрачный тип, в меховой куртке «Аляска», цепкими маленькими глазками успевая оглядывать всё вокруг, не пропуская ни одну мелочь.

Первый был Эльдар Маматов, главный бухгалтер фирмы, занимающейся разным посредничеством и поставками стройматериалов.

Второй — уголовный авторитет по кличке Глинка, когда-то неплохой музыкант, севший надолго за наркоту и «крышу» для проституток. Настоящую фамилию он постарался забыть, поскольку был в розыске после дерзкого побега. Паспортов на разные фамилии в кармане его кожанки было штук пять.

Третий — телохранитель Глинки, кличка — Щука, родом из Хорезма, отменный стрелок, выполняющий заказы хозяина по разборкам, втихаря подрабатывающий заказными убийствами.

- Сучьи потроха, — причитал на ходу Маматов, — да не было там никого! Если кто и ушёл, то в эту сторону, а там голое место, выход с оврага и шоссе. Сюда только, на свалку.

- Гнида, — тяжким басом отозвался Глинка, — «не было…» По полной программе спрос устрою, сука, харкать кровянкой будешь, понял? Семьсот штук зелени — это как? Я с тебя кожу в рулон сверну, ты мне их в полгода отработаешь, хоть фирму свою сжигай.

Толстяк натужно хрипел, семенил ногами, на ходу вытирал ладонью пот со лба и щёк, часто сплёвывал. Щука почти крался сзади, хищно присматриваясь ко всему вокруг. Свежих следов на тропе не было, Щука, будучи профи, не упускал из внимания ни одной детали.

Они рыскали по окрестностям больше часа. Пропавшая сумма денег была гигантской. Ещё утром баксы спокойно и надёжно лежали в сейфе на фирме Маматова, потом вышла заваруха.

Портфель с деньгами Щука должен был отвезти Глинке на дачу. Но на фирму, снегом на голову, свалились омоновцы и следователь с ордером на обыск. Маматов еле уполз из офиса с портфелем, полдня отсиживался у любовницы, не отвечая на звонки. Позвонив, наконец, авторитету, назначил встречу, сел к Глинке в машину, а портфель закинул в багажник  Мерседеса.

По дороге остановились купить свежего пива. Глинка пошёл в бар выбирать пиво, там сцепился с каким-то деловым, не знавшим его в лицо, сдуру пырнул ножом. Мужик прямо в тамбуре кафе «дал дуба», Глинка и Щука выволокли его под видом пьяного на улицу, усадили на заднее сиденье Мерседеса, походя набив морду до визга и обморока перепуганному фирмачу.

На дачу не поехали, до ночи пережидали у одного бывшего уголовника на окраине города. Щука заклеил скотчем кровоточившую рану в животе убитого, отмыл сиденье машины, прикрыл труп одеялом. Дождавшись темноты, поехали к свалке, к знакомому оврагу, закапывать покойника.

Место было «обжитым» — это Маматов сообразил, глядя, как уверенно ориентируются здесь оба бандита. Фирмач и Щука закапывали бедолагу, Глинка курил неподалеку, в их сторону не смотрел. Сделав дело, вернулись к машине, сели перекурить.

Маматов подошёл к открытому багажнику Мерседеса, некоторое время тупо смотрел внутрь, потом выдохнул: «А где бабки?»

Щука осмотрел всё вокруг, ничего, кроме собачьих следов не обнаружил. Следы были большие, значит, пёс тоже был немаленьким, но версия, что собака украла портфель, не прижилась. О таком не слышали, зачем собаке набитый долларами портфель? Съестного припаса в нём отродясь не носили. Полтора часа они рыскали вокруг, пытаясь найти хоть какую-то зацепку в возникшей загадке.

Ной докурил, и увидел, как трое неизвестных вышли на тропку из-за большой, заметённой снегом груды металлолома, остановились, глядя на него и собаку.

- Бог в помощь, — кивнул Ной, приподнимая ветхую шляпу

Глинка ухмыльнулся. Худой, в шляпе, ободранном пальто бомж, и огромная, с рыжими подпалинами собака — странная и живописная пара.

- Культурный.

Авторитет длинно сплюнул в снег, вытер губы тыльной стороной ладони, опять полез за сигаретами.

- Щука, потрогай болезного, только аккуратно, ему, поди, лет восемьдесят. Собака, по виду, его, и следы её.

- Сучьи потроха, — толстяк не договорил, во все глаза пялился на грозного пса, — такому чудищу не то, что портфель, мешок с картошкой в зубах унести — пара пустяков. Килограммов семьдесят будет, загривок руками не обхватишь.

Щука вынырнул вперёд, встал напротив бомжа, быстро ощупывая маленькими глазками несуразную фигуру. На собаку не обращал внимания, что толку тратить время, ствол в кармане, патронов хватит.

- Что потеряли? — негромко спросил Ной.

Он не сводил глаз с невысокого, невзрачной наружности и юркого мужика. Матёрый уголовник — ясно с одного взгляда. Ной за долгую жизнь встречал немало душегубов, но от этого исходила, кроме опасности, мутная, неприятная волна скрытой ярости. Такому нравится убивать, и убивает он не в силу необходимости, а ради удовольствия. Хотя какая необходимость может быть в убийстве? Грех незамолимый.

Улыбаясь тонкими бесцветными губами, Щука подошёл на шаг ближе. С той стороны, где тропа примыкала к ковчегу, на снегу ясно был виден отпечаток чего-то овального, небольшого, рядом ещё отпечаток — длинный, широкий.

Щука ткнул пальцем.

- Собака лежала, — выдохнул он, — а там портфель с бабками. Принесла и положила, вон и следы этого урода.

- Вот, блин! — кивнул нервно главбух, оглянулся на Глинку.

Авторитет задумчиво смолил сигарету, не сводил глаз с бомжа. Что-то ему не нравилось в этой нелепой ситуации. Объяснить он вряд ли смог бы, но интуиция, выработанная за долгие годы отсидки в лагерях, уголовный опыт и привычка ежесекундно оценивать шансы избежать опасности, подсказывали, что этот бомж далеко не прост.

Особенно Глинке не понравились глаза старика — на выкате, с длинными ресницами, внимательные и строгие. Что-то в них было неуловимо опасное. Наверное, то же почувствовал и Щука, потому что рука его медленно поползла к правой подмышке, киллер был левша.

Фигура странного бомжа стала таять на глазах. От снега было светло, да и луна помогала ясно увидеть происходящее. Словно воду плеснули на акварельную картинку, и она поплыла в стороны разноцветными жгутами — подтеками, таяла на глазах.

Через пару секунд там, где стоял бомж, никого не было.

- Чего это? — потрясённо выдохнул главбух строительной фирмы, сел в снег, мотая головой, пытаясь осмыслить увиденное.

Глинка медленно жевал окурок прямо с огоньком, не чувствуя боли в обожжённых губах. Щука удивиться не успел, его рефлексы работали безотказно. Пистолет вылетел из кобуры, загремели выстрелы. Щука стрелял веером, целясь в то место, где стоял старик, и чуть в стороны.

В следующее мгновение пёс атаковал бандита. Пистолет отлетел в сторону, исчез в снегу, кость руки хрустнула, как спичка. Щука, кеглей отброшенный в сторону, застонал от боли, извернулся на снегу, пытаясь вскочить, ударился головой о землю, в здоровой руке уголовника блеснуло лезвие ножа.

Маматов визжал тонко, надрывно, рука с пистолетом прыгала, он пытался нащупать дулом пистолета собаку, но та, несмотря на размеры, оказалась проворной. В три скачка Дик оказался за спиной бухгалтера, челюсти его на секунду прикоснулись к шее человека со стороны затылка. Толстяк ткнулся лицом в снег, замер.

/…/

Что свело в одной машине русского Глинку, узбека Щуку и татарина Маматова, хрипящего без сознания рядом? Жизнь, точнее, деньги. А деньги – что, не жизнь? Начиная с конца восьмидесятых, деньгами измерялось всё. Даже здоровье. Плати много, и врачи из кожи вылезут, чтобы оправдать проплаченное. Конечно, при раке, например, что они могут сделать, но при больших деньгах долгая жизнь почти гарантируется.

Семьсот тысяч зелёными — это много, за один процент можно убить человека. На эти деньги Глинка рассчитывал приобрести дом в Греции. Добротный и ухоженный особняк под Афинами. Вдова лагерного кореша соглашалась продать ему особняк с большой скидкой, памятуя, сколько в своё время Глинка сделал для её покойного мужа.

Вот тоже жизнь! Кореш, ни Бога, ни чёрта не боявшийся вор, погиб, вывинчивая пробки в «обнесённой» квартире богатенького чиновника министерства. Кореш работал один, помочь было некому. Куда уж он залез ловкими пальцами, как это произошло — осталось тайной, а ментам галочка в графе раскрытых преступлений.

Глинка ещё раз «прокрутил» картинку исчезновения на свалке странного старика, вздохнул и сделал неожиданный для себя вывод — Бог есть.

ОН везде, и это было страшно.

- А «любовь придумали русские, чтобы не платить»! — неожиданно сказал Глинка, вспомнив цитату из любимого классика.

И выругался, изумив шестерку-телохранителя. Ругался авторитет исключительно редко, но происшедшее сильно располагало к крепким оборотам. Щука вёл машину одной рукой, пристроив сломанную левую на коленях, кривил лицо, когда машину встряхивало на дороге.

- Никуда не денется, — добавил Глинка, — дернется со свалки — ребята найдут.

Ной сидел на ящике. Сна не было.

Всю жизнь он спал не более часа в сутки. И только в последние шесть лет, с появлением собаки, стал спать раза в три больше. Минут за двадцать до появления бандитов, Ной уже дремал, но чуткая собака пролезла к нему в ковчег и заставила выйти наружу.

Да, мужики оказались серьёзными. У него и в мыслях не было оставить себе этот, наверняка, набитый чем-то ценным предмет. Хотел рассказать о принесенном собакой портфеле, но волны удушливой опасности, ненависти и ярости, исходившие от этой троицы, заставили его онеметь.

Страха он не испытывал. От страха его избавил в сороковые годы великий Маг и Кудесник Вольф Мессинг — легенда взбалмошного двадцатого века. Говорят, Отец всех народов поставил Мессингу задачу войти и выйти из Кремля незамеченным, что и было проделано экстрасенсом, к ужасу охраны и видавших виды чекистов.

Мага из столицы удалили, дав возможность зарабатывать сеансами гипноза и магии в глухих провинциальных городках. Сталин его не тронул.

Мессинг, будучи в Москве, страшно устал, и на трое суток «выпал из поля зрения наружки», решив отоспаться у давнишней приятельницы. Волею случая там же оказался и залечивающий огнестрельную рану в животе Давид Гец. Ранил его пьяный энкаведешник, устроивший для своей любовницы показательную стрельбу по кустам. В Сокольниках, в зарослях сирени и получил пулю в живот прикорнувший на траве Давид.

Мессинг обладал страшной внутренней энергией, которую никогда не использовал во вред окружающим.

- Сколько мне лет? — спросил Давид у Мастера, глядя в его тёмные, бездонные глаза.

Мессинг нахмурился, провел пальцем по губам, неторопливо ответил:

- Коронация была в 1894-м… Молния. Часто болит голова. Мало спите, час — не больше. У вас будет собака, и вы научитесь спать. Смерти я вашей не вижу, уж извините. Очень странно — у вас в крови есть что-то чужое, неземное. Это появилось при рождении. Мать умерла при родах, а отца вы не знаете. Дыры в сознании, не понимаю! Вы закрыты, кое-что мне ясно, но, в основном, абсолютно закрыты, зачем?

Давид почёсывал заживающий шрам на животе, улыбался. Мастер погрозил ему пальцем:

- Не хотите открыться,  поставили стену — это удобно. Ваша жизнь странным образом связана с периодом царствования Николая — второго, закрыта для всех, начиная с семнадцатого года. Почему?

Мессинг подался в сторону Давида, смотрел жаркими, глубокими глазами, пальцы рук мелко вздрагивали.

- Давид, очень ненавидите?

- Очень, — с улыбкой кивнул Давид.

- Почему? Коммунисты вам не вредили.

- Они лишили страну будущего.

Вольф Мессинг помолчал, мелкими глотками отпивал их стакана чай, посматривая на Давида удивлённо и печально.

- Может, вы уже старик? Я неважно считаю! — Мессинг засмеялся, откидывая назад красивую голову в шапке кудрявых, волнистых волос. — Хотите, научу фокусу, у вас получится.

И Маг научил. Это оказалось несложно. Надо было просто «подменить» мозг другого человека своим, заставить его думать, как ты. Убедить, что ты не видишь именно себя в пространстве.

Через пару часов тренировок, вошедшая в комнату хозяйка не увидела Давида, к ликованию и неуёмной радости Мастера. Она изумлённо оглядывалась, зная, что проскользнуть незамеченным её постоялец не мог.

На следующий вечер Ной уехал из Москвы в Ярославль. С Мессингом больше не пересекались. Изредка Давиду попадались в печати статьи о загадочном, великом и глубоко несчастном Волшебнике, жизнь которого мелькнула подобно метеору в глухой, беспросветной тьме огромной страны.

/…/

Глинка предупредил, что там, куда они едут, обитает огромный сенбернар.

Это было серьёзно, собак Сека боялся до трясучки, до обморока. Вроде, причин не было, а вот боялся и всё. Спокойно ходил на нож, пистолет, ментовские дубинки, но вид  небольшой шавки расстраивал и тревожил матёрого бандита.

Для этого и послал с ним ушлый Глинка непутевого соню Чирка. У того в доме этих собак — аж пять, зоопарк, а не двор. Две овчарки, дворняга и пара глупых болонок. Ну, это для форса, обе болонки щеголяли с золотыми цепочками на шее, а овчарки и дворняга охраняли не бедный двор каратиста.

- Куда роем? – снова спросил Чирок, пытаясь двумя пальцами выдавить прыщ на подбородке.

- На свалку, там, у одного лоха, собака, она у Глинки из багажника бабки попёрла, портфель с зелеными.

- И сколько зелени?

- Семьсот, — после паузы отозвался Сека.

- За такой туфтой на свалку тащиться? Он чё, охренел? Я ему из своего кармана семь сотен выложу, блин, поспал бы лучше…

- Семьсот косых, — буркнул Сека.

И отметил, как засопел, долго и нехорошо молчал напарник.

/…/

Встали. Осмотрели хаос свалки, никаких признаков жизни.

- Какой он из себя? — негромко спросил Чирок.

- Бомжина, на свалке живёт, в шляпе, с бородой, и собака, Глинка говорит, здоровая.

Сека на всякий случай пощупал за поясом пистолет с оплавленной на рукояти пластмассовой пластиной, и остолбенел.

Из-за сооружения, которое, вероятно, служило убежищем, вышел бомж. Сека его мгновенно вспомнил, сразу облившись потом, почувствовал, как внизу живота зарождается противная тошнота. Его замутило, с трудом сглотнул набежавшую слюну, покосился на Чирка. Напарник смотрел на обитателя свалки с весёлым любопытством, шмыгал носом.

Следом за бомжем пришла собака, рыжий, с серыми и черными подпалинами, сенбернар. Собака казалась ужасающе огромной, села у ног хозяина, склонив набок лобастую голову, смотрела.

- Этот? — шмыгая носом, спросил Чирок.

Сека кивнул, рука его нащупывала пистолет, мяла под курткой свитер. Про себя клял сволочь Глинку, проворонил бабки, а теперь им отдуваться, по голове за такие деньжищи не погладят. Спрос с «быка» большой, но за такие суммы можно походя пулю схлопотать, под предлогом «сгоряча».

- Дед! — позвал весело Чирок. — Придержи кобеля, а то между глаз.

- Сидеть! — негромко скомандовал Ной.

Собака села.

- Вот дурость! – хмуро забормотал Сека.  - Дед, давай по-хорошему разойдёмся, отдай портфель с бабками и вали на все четыре стороны. Твоя кобелина портфельчик намылила, всё сходится, и следы и рожа твоя.

- Не отдашь, мы тебя, вонючий, убьем в лобешник. — Чирок ткнул себя в лоб пальцем. — А собаку на куски. Жратва у корейцев есть, только не куски, а кукси, читай наоборот.

Речь бандита Ной выслушал спокойно. Но слово «кукси» вызвало у него такой всплеск ярости, что сердце Ноя прыгнуло, на секунду остановилось, и забилось ровно и мощно, как билось в минуты опасности.

- Кукси? — негромко переспросил он.

- Ты чё, сука? — разозлился Чирок, оглянулся на замершего в столбняке Секу. — Ясно, у доходяги бабки, давай вытряхнем и валим, Глинка с нас три шкуры спустит, если что.

- Валим, — эхом отозвался совсем растерявшийся Сека.

Ему хотелось спрятаться. Не пугала собака, глаза старика – это было по настоящему страшно. Бездонные, влажные и блестящие — они манили и пугали, ноги от этого взгляда становились ватными. Чирок покачивал пистолетом, потёртым, видавшим виды «ТТ», от злости раскраснелся, сдёрнутый шарф держал в руке, наотлёт, теперь размахивал им, как флагом.

- Бабки, падла, зацыкал, а? Ты у меня пулю схапаешь, рвань подзаборная.

Замолчал Чирок, и так долго молчал, что Сека повернул голову, стал смотреть на напарника.

Пистолет валялся у ног, Чирок обеими ладонями сжимал горло, покачивался. Из ноздрей густо, чёрным потоком текла кровь. Глаза бандита вылезли из орбит, ворочались жутко и медленно, словно хотели разом охватить взглядом этот холодный мир.

Он хрипел и качался, неотвратимо белея лицом, вены на его шее и лице страшно набухали, превращаясь в синюшные, толстые канаты. Изгиб вены на виске лопнул, брызнула струя крови, окропила снег красным. Ещё мгновение – сразу несколько набухших вен на шее и лице лопнули, а Чирок медленно как в рапиде, упал в снег лицом, затих.

Тогда Сека стал смотреть на старика, но перед глазами выросла собачья морда, она росла, ширилась и заслоняла собой мир. Сека неторопливо снял пистолет с предохранителя, приветливо улыбнулся собаке, закрыв глаза, поднёс пистолет к груди.

Выстрел на холоде вышел негромким, словно лопнул надутый полиэтиленовый пакет. Рука не дрогнула — пуля вошла точно в сердце.

Дик обнюхал трупы, фыркнул и равнодушно отошёл в сторону. Так было надо — хозяину видней, а то, что исходит от хозяина – закон. Пес был умён и по-житейски мудр.

Деньги сложены в латаный рюкзак, он закинут за плечи, холщовая неизменная сумка в руке — Ной менял место жительства. Костёр в это утро на крыше ковчега не разжигали.

Чужая кошка уже сидела на крыше ковчега, и Дик не обращал не неё внимания. Взяли полбуханки хлеба, банку консервов, вилку, ложку, нож.

Единственное, о чем жалел Ной, покидая ковчег, это о книгах, бомжи их сожгут.

А было так… Осень начала 80-х. По Скверу хмуро бродит ноябрь, сгребает остатки листьев в дворницкий подол и ворчит порывами ветра, капает дождь. Бегу, злой как собака – поругался в театре с одним из «корифеев», учил, как надо играть. Хорошенькое начало – первая репетиция и первая основательная ругачка! Настроение – противное, куртку забыл в театре, и капли дождя ловко залетают за шиворот вельветовой рубашки. Перебегаю улицу, вслед гудят машины, летит ненормативная лексика. Плевать! Дождь припустил сильнее, вбегаю в особняк с колоннами, двери приоткрыты, табличка «Союз писателей…»

В вестибюле у окна стоят двое – почти одинакового роста. Тот, кто слева, – средних лет, немыслимой голубизны глаза, лохматые, неопределенного цвета волосы, трехдневная щетина,- с улыбкой щурится на меня, неизвестно чему кивает. Справа – хмурый, кривит рот – я ему, явно, не понравился, шевелит кустистыми бровями. Оба дымят, как паровозы.

- Откуда принесло? – хриплым голосом спрашивает небритый мужик.
- Туалета здесь нет! – злорадно усмехается его хмурый собеседник.
- Перебьюсь, – отвечаю, – дождь вот….

- Файнберг, Саня! – тот, что слева, жмет мою руку. – Как тебя?
Представляюсь, и хмурый мужик руку пожал, глухо буркнув:
- Тезка, значит.
Файнберг кивает, а второй недовольно шевелит бровями и дергает подбородком.
Замечаю – на подоконнике, на газете аккуратно сложены горкой бутерброды с килькой. Господи, юность моя московская издалека аукнула, привет прислала в далекую Среднюю Азию!

Поймав мой взгляд, Файнберг протянул бутерброд, мои скулы свел голодный спазм. Ничего вкуснее не ел со времен студенчества, хлеб с маслом, килька и тонкие кольца репчатого лука – отрада души, пиршество сердца, ностальгия! На улице дождь, а мне тепло, вкусно, и два мужика с бутербродами в вестибюле Храма литераторов, кто они? Пауза затягивается.

Файнберг вдруг стал читать стихи. С первых звуков его хриплого голоса они взяли меня за горло. Никогда не слышал, чтобы вот так, не налегая на слово, в отличие от нынешних поэтов, «педалирующих» каждый звук. Его слово лилось и искрилось, на лету становилось объемным – дар, ниспосланный свыше. Не помню, что он тогда читал, и немудрено – прошло 30 лет, но жив во мне тот трепет сопричастности к необъятному и щемящему, тонкому и прекрасному миру поэзии. Через бездну времени вновь ныряю в прищуренные его глаза, вижу ироническую усмешку, мол, вот он я, ребята, доступный мирскому, но далеко не простой мужик, знающий то, что вам не дано.

И сейчас, уже в 2010-м, я понимаю, как он был прав, Александр свет Аркадьевич, знавший тайну русского слова. Пять или больше стихотворений услышал я от него в тот дождливый день в вестибюле Союза писателей. На предложение прочитать свои стихи я отказался наотрез. Потом я жалел, что не взял номер его домашнего телефона. Файнберг мне был необходим как воздух: стихов у меня накопилось изрядно, написано несколько пьес, много песен, прозы. Новый человек в городе, да еще в силу угрюмости характера и чертовых комплексов, я не знал к кому кинуться, чтобы оценили, с кем посоветоваться, – не зря ли вся эта моя «писательская суета» и нравственные муки?

Года через четыре, на Чимганском фестивале авторской песни, когда мы лежали на траве голова к голове, выскребали ложками из банки теплую тушенку и накладывали ее на хлеб, я сознался Сане, как мучился, что не спросил его телефон.
«Ну и балбес!» – буркнул он, чем привел меня в неописуемый восторг, – истинно большой поэт не откажет в общении. Не отмахнется, как от мухи, а с этим я сталкивался не раз. Как же были точны, детальны и невыразимо душевны его замечания! Он чувствовал строку, слово, ударность и метафору, его неторопливый и кропотливый «разбор полета», по сути, определял жизнеспособность стихотворения, и это не подлежало ни сомнению, ни обсуждению.

Спорить было бесполезно и глупо, это как приговор последней инстанции, – точный, абсолютно аргументированный, высказанный с позиций его непререкаемого авторитета, выстраданного, заслуженного и неоспоримого. Никогда не унижал молодого и начинающего, промолчать мог, но это выходило естественно и удивительно тактично, как будто и не читались непонравившиеся ему стихи. Разговор уходил в иное русло и все! Но если кто-то начинал оспаривать право на мнение о собственном «ляпе» или, не дай Бог, оправдывать его, вот тут начинался другой Файнберг – жесткий, непримиримый, категоричный, а порой и жестокий.

Как красиво и зло он за три минуты «растерзал» одно из моих стихотворений, когда я попробовал вякнуть, что «так вижу»! До сих пор радуюсь, что рядом было всего два-три свидетеля, а не больше, причем, из людей далеких от литературы, – повезло. И как я радовался короткой фразе, что «это настоящее», после того, как прочитал ему пару своих четверостиший! Файнберг умел слушать.

Пою под гитару и скашиваю взгляд – как ведет себя мэтр? Саня, Александр Аркадьевич, жует нижнюю губу, сидит на рюкзаке, свесив с колен руки с набухшими венами на кистях, и я понимаю, что ему не все равно, о чем пою – он слушает! И медленно кивает, а я… Я лопаюсь от гордости, что имею честь быть услышанным настоящим проводником и праведником русского слова.

Нет мне дела до окололитературных «дам и ушлых борзописцев», что теперь лезут чуть ли не в друзья к поэту, нашептывающих, что там-то с ним «созванивались», там «были в одной компании», а там он «поддержал и рекомендовал в Союз писателей и хвалил стихи»…. Много желающих примазаться к живой и посмертной славе поэта и словотворца.

С полной ответственностью заявляю: главным другом в жизни поэта Александра Файнберга была его жена, Инна Глебовна, ангел-хранитель, верный и неподкупный страж его творчества и тайных дум. Горьким летом 2009-го, когда он уже неважно себя чувствовал, я не раз в маленькой кухне их квартиры наблюдал, каким взглядом провожал Саня свою жену, хлопотавшую по хозяйству. Она держала его в центре внимания всегда, он был светилом, вокруг которого вращались ее мысли, надежды, вся жизнь. Стоило ему хриплым голосом произнести пару поэтических строк, как она возникала ниоткуда, присаживалась тихо и слушала.

В ней, маленькой, хрупкой, глазастой – разгадка его прекрасных стихов о любви и нежности, о прощании и встречах, именно ей посвящены лучшие лирические строки Александра Файнберга, писавшиеся на протяжении нескольких десятков лет. Щемящие, пронзительные стихи, а из глубины строк проступает та нежность и великая простота слова, что мгновенно отличает настоящего поэта. Не буду цитировать их, Инна Глебовна собирает наследие мастера, и скоро оно увидит свет на радость любителям его творчества. И на счастье нам, уже седым, но помнящим постоянно, что все мы из поросли, взошедшей на могучих корнях поэта.

… Август 2009 года, кухня уютной, чуть тесноватой квартирки на восьмом этаже… Саня в майке навис над печатной машинкой, что-то достукивает одним пальцем, к углу рта прилипла крепчайшая сигарета, от нее у меня слезятся глаза, и чешется нос. Терплю, ведь Файнберг-стихи-сигареты – неразделимы. Не знаю, сколько он выкуривал за сутки, наверное, уйму. Не раз видел на концертах и литературных встречах, как он бедствует без своих «термоядерных сигарет» и с нетерпением ждет антрактов.

Поднимает глаза, какая-то детская улыбка и словно бы растерянность:
- Прочти, тут немного….
Беру три листка, Господи, рассказ, так я и думал, не мог он обойти этот жанр, никак не мог, вот она, логика бессонницы, пришедшая из памяти детства и жизненного опыта! Лаконичные фразы, легкое перо и словно бы некая ностальгия, светлая и щемящая печаль о недосказанном, недопетом, недовыстраданном….

Читаю не просто воспоминания, а предельно талантливый экскурс в мир поэта, очень искреннего человека и талантливого литератора. Мало кому дается свыше дар одним «мазком» описать жизненную ситуацию, природу и людские страсти.
- Здорово, Саня, – кладу листы на стол, – только все это собрать надо! Много?
- Хватает!

Уходит куда-то в полумрак комнат, возвращается с черного цвета томиком, открывает страницу, сопит, начинает что-то царапать своим характерным почерком. Написав, протягивает мне – книгу стихов «Лист» с его дарственной надписью! Что я должен сказать?! Перегибаюсь через стол, по ходу опрокидываю пиалу с чаем, целую в лоб с прилипшими потными прядями, слышу хриплый смешок….

Этот том у меня всегда на столе, неверующие могут проверить, я иногда ночами перечитываю стихи друга, и сам, будучи болен, думаю о том, что ничего на этой земле не исчезает, не растворяется в безвестности, если оно искреннее и настоящее. Не может из «ничего» появиться и исчезнуть «что-то» – исключено. Как не может в непостижимой Вселенной из ничего появиться жизнь, так не может исчезнуть воплощенная в строки мысль. И не надо ничего доказывать.

Вот они, стихи Александра Аркадьевича Файнберга – его мысли, чаяния, боль, тревоги и радости, его великая любовь к конкретной женщине – жене, подруге, советчику и ангелу-хранителю! Его печали, щемящие и потрясающе простые слова о вечном и земном – сбывшемся и еще не наступившем.

Накануне великого Дня Победы пойду на Боткинское кладбище, обязательно один, чтобы избежать неуместных разговоров о том, каким он был, не хочу ничего обсуждать, потому что он – ЕСТЬ! Мастер уникального явления поэзии, истинно русский поэт и романтик на этой многострадальной и грешной земле, подобно метеориту, сверкнувший на небосклоне русской словесности. А значит, и в нашей жизни. Опрокину стаканчик «горькой» за светлую его душу, что с немыслимой небесной выси смотрит на нас, напоминая, как прекрасен дарованный нам мир, и если пришел в него – стремись сделать его еще прекраснее во имя тех, кто останется после тебя.

Владимир БАГРАМОВ,
заслуженный артист Республики Узбекистан.
«Новый век», 15.4.2010г.

«…Скрипичный ключ восходит в небо, чтоб музыка на землю пролилась».
АЛЕКСАНДР ФАЙНБЕРГ

СИРЕНЬ

Давай любовь свою оплачем.
Давай свидание назначим.
Не мучаясь и не грустя.
Сегодня. Десять лет спустя.
Давай сирени наломаем.
Любила ты? И я любил.
Апрель цветет,
как ненормальный.
Апрель заборы проломил.
Сирень горька и безутешна.
Сорви мне счастье наугад.
Мы изменились?
Мы все те же,
как десять лет тому назад.
В глазах твоих – все те же кроны.
В моих – все тот же синий дым.
Стекло с вином губами тронув,
ты говоришь: «Горим?»
«Горим!»
Куда? О чем?
За что горим мы?
Ах, за начало всех начал!
За польский вальс неповторимый.
Он только нам с тобой звучал.
Горим? Горим!
За наши годы. Кольцо на дно
со звоном брось.
За то, что дым сирени горек.
За все,
что в жизни не сбылось.
Любовь, куда?
Не оглянулась.
О это вечное «увы».
Горим же за чужую юность!
Они целуются, как мы.
Горим за все!
За наши беды.
За эту музыку и боль.
За этот мир,
от яблонь белый
и от сирени голубой.

* * *

Прет жасмин по загородным дачам.
Треплет куртку майский ветерок.
Выпала мне главная удача
никогда я не был одинок.
Никогда не добывал я славу.
Мне, ей-богу, это не с руки.
Я смеюсь, в котел бросая лавры,
годные кому-то на венки.
Нравится мне жить обыкновенно.
Весел дом. Не предали друзья.
Все прощая, остается верной
женщина красивая моя.
Что с того, коль отзвенев струною,
сгину я у века не в цене?
Есть кому склониться надо мною.
Есть кому заплакать обо мне.

* * *

СИБИРЬ

«Во глубине сибирских руд…»
А. С. Пушкин

Завидуя зверью в берлогах,
во благо трона напролом
не я здесь прорубал дорогу
казенным тяжким топором.
Не мне в лицо хлестали ветки.
В колодки прочные обут,
не я срастался с вагонеткой
во глубине сибирских руд.
Здесь не моя в морозе лютом
кирка скалу долбила зло.
Не я мечтал хоть на минуту
познать блаженное тепло.
Не у меня смерзались пальцы.
Не я, терпение храня,
в пургу без сил на шпалы падал.
И поднимался вновь не я.
Здесь в небесах под лунной пылью
не мне отпущены грехи.
Не я лежу в земле Сибири,
чтоб кто-то сочинял стихи.
Так пусть же долг мой честно платит
больная совесть, а не страх.
Да будет мне всю жизнь распятьем
горчинка хвои на губах.
Да не погаснет надо мною
непреходящий свет вины,
как над сибирскою тайгою
кайло извечное луны.

* * *

Скоро слово станет мною.
Ни восторгов, ни обид.
Чайка вскрикнет над волною.
Лес в ответ ей прошумит.
(Из неопубликованного)

Подъезд родной мой в двухэтажном доме,
балкон дощатый – жизни самый верх.
И двор блатной наш, вольный и футбольный,
любимый двор однажды и навек.
Там за Атлантикой канадские туманы,
в брега Хоккайдо бьёт чужой прибой,
а здесь с балкона только голос мамы:
- Домой, Шурёха. И опять: – Домой.
Пустынь барханы, зыбких волн паромы
ничто меня за сердце не берёт.
Мне даже гул и грохот космодромов фигня.
Балкон дощатый. Вот он.
Вот он. Вот.

* * *

Когда? Тогда. Когда-нибудь…
Быть может…
Рванёт мальчишка по крутой дорожке.
Пацан. Знак гениальности на лбу.
Рванет за правдой, закусив губу.
Мы знаем – у него судьба своя.
На сердце – ни подлянки, ни вранья.
Дан путь ему от Бога заревой,
как в юности когда-то нам с тобой.
Но мы из тех, кто не достиг итога.
Помолимся же за его дорогу.

* * *

О, памяти следы. Они всё те же.
Куда ни кинь – футболка, самокат.
Валерка, Граф и Колька, и, конечно,
с Первушки девочка сто лет тому назад.
Дым первой сигареты. Слёзы льются.
Предатели, что вправду не из книг.
И если вдруг случится оглянуться,
сто лет не тянут на единый миг.

* * *

Я жил, я был. Спасибо всем, спасибо.
И камушку, и вам, гранита глыбы.
И маршам на плацу в Таджикистане,
и склонам гор, где родники хрустальны,
И ротному, что слыл бойцом бывалым,
что он из кабеля соорудил цимбалы.
Как он играл на них! Как он играл!
Свеча пылала. Умолкал хорал.
Жизнь и любовь. Да так, что сердце рвётся.
И вновь пустыни. Без воды колодцы.
Но музыка… Я жить ещё хочу.
Судьба, молю я, не гаси свечу.
Но если меня вправду не спасти,
спасибо всем. И Бог меня прости.

публикация в «Новом веке», № 15, 15.4.2010г.

Источник

от яблонь белый

Здравствуйте Евгений! Прочитал сегодня о Владимире Баграмове в Вашем Альманахе и хочу добавить, что Владимир Игоревич является ещё автором и исполнителем своих песен. К сожалению в сети я нашёл только песню «Волчица», на которую сделал вот такой скромный фотоклип. Хотелось бы найти и другие песни Баграмова или где нибудь приобрести диск. Может быть посодействуете?

С уважением,
Фетисов В.В.

Переадресую вопрос читателям, так как у меня нет песен Баграмова. А вот сам клип «Волчица»:

Владимир Игоревич Баграмов — Член Союза писателей и заслуженный артист Республики Узбекистан; прозаик, поэт и драматург; много лет работал ведущим артистом Академического русского драматического театра им. Горького, был художественным руководителем и главным режиссером Государственного Ташкентского театра музыкальной комедии. Он автор поэтических сборников «Босиком по облаку», «Флейта в камышах».

***

Нельзя стихи писать случайно,
по вольной «прихоти души»,
стихи — тревога, нежность, тайна,
и боль, рожденная в тиши.
Любое мнение не  ново,
пустою фразой не греши
и не суди поэта словом,
а просто лучше напиши.

Сбегай от глупого покоя,
не надо с вечностью играть:
есть счастье – маяться  строкою,
есть радость – фразу  собирать.
Пусть сам Пегас твой дом отыщет,
в какой бы ни был он глуши,
и если кто напишет чище -
благослови от всей души!

***
Не поминаю Бога всуе,
жалею неказистый стих
и никогда не голосую -
нет смысла в «цифирьках» сухих.
Огульным мненьем не калечу,
в «друзья» стремиться не хочу,
на слово теплое – отвечу,
на злое – точно не смолчу.

Я не вцепляюсь в спорах в глотки -
обычный, грешный человек -
и выпил столько в жизни водки,
не переплыть иным вовек.
Люблю, когда шуршит бумага,
чураюсь новомодных слов,
и, азиатский бедолага,
люблю кишмиш, редиску, плов.
Пусть нелюдим давно, упрямо,
уверен – этот  миф не ложь,
что «если рыл кому-то яму,
сам в яму точно упадёшь».
В молитве – вижу  суть спасенья,
в стихах – возможности  спасать,
хожу в Собор по воскресеньям.
А больше нечего сказать.

***

Как трудно в наших временах -
мир обнищал добром и светом,
и зло, привстав на стременах,
грозится гибельным стилетом.
Куда летим во весь опор
по краю пропасти бездонной?
И лезет из прокисших пор
вонючий смрад гордыни сонной.
Глаза прохожего сухи,
он не подаст бомжу седому,
а сокровенные стихи
мы поверяем домовому,
поскольку за твою строку
тихушным мнением придавят,
и всадят пику на скаку,
и наклевещут, и ославят.
Лишь при неистовой свече
нежней и ярче ночи тени,
пусть отдыхает на плече
незримый Ангел сновидений.
Вдали от пошлой суеты,
где правят бал всевластья звуки –
растут прекрасные цветы
любви, печали и разлуки.

ЗЕРКАЛО

Смотритесь в зеркало почаще -
там проявилась наша суть:
лесов загубленные чащи,
и рек отравленная муть.
Cмелее всматривайтесь в лица:
в кривой улыбке, в сетке век
земли намеренный убийца -
«царек природы», человек.
Моря в бензиновом разливе,
больная плесень ручейка,
по золотой и чистой ниве
плывет мазутная река.
Она была когда-то раем,
земля — пристанище людей;
киты, дельфины вымирают,
лысеют стаи лебедей,
и по земле гуляет вольно
седого смога полумрак…
Не потому ли миру больно,
что приютил под сердцем рак?
И он его теперь сжирает,
и не дает расправить грудь;
надежда трепетная тает,
пора бы в зеркало взглянуть
и помолиться наудачу.
Услышит Бог – и  в этом суть!
Прости Земля, я тихо плачу,
что я дитя твоё — забудь.

***

Мы друг друга к весне не ревнуем,

нам завещана неба безбрежность,

осторожным сниму поцелуем

с губ твоих земляничную нежность.

Память боли вовек не излечит,

наши годы снежинками тают,

и стихов недописанных свечи

догорают в ночи, догорают.

***

Я буду приходить по ваши души
и сниться вам, подонки и воры,
мне ненависть к убийцам горло сушит,
на небе, верю, точат топоры.
Стяжатели, лихие казнокрады,
насильники, маньяки всех мастей,
я верю — Некто скрипнет дверью Ада,
впуская внутрь без пропуска «гостей».
Забвенье есть – оно придет без звука.
Есть Высший Суд, что терпеливо ждет.
И будет вечно длиться ваша мука,
огонь возмездья души обожжет.
И слепнет день, я вижу корчи мира,
горит строка, и зла не победить.
Кому нужна моя больная лира
и сколько можно чашу гнева пить?
Куда бежать от тупости и лести,
где край корысти, косности и лжи?
Печален мир без совести и чести,
где выход к свету, Боже, подскажи.

ДАР

Значит это тоже дар – разглядеть прекрасное.

Вот смотрю я на рассвет, ковшиком рука,

а по небу синему ходят кони красные,

клонят шеи стройные, щиплют облака.

Вишня за околицей белым цветом выцвела,

надышавшись допьяна пряной лебеды.

Только мне все чудится – мама в платье ситцевом

из калитки в ковшике вынесет воды.

Речка синеглазая моет ноги тополю.

Все такое нежное – сердце не унять.

Только мне все чудится – побегу я по полю

зорькой лебединою детство догонять.

***

Как бесконечна и прекрасна жизни лента,

как часто рвем ее на беды сгоряча.

На чистых улочках полночного Ташкента

поют фонтаны до рассветного луча.

Когда-то время было – чистые, тугие

Лицо прохладили ветра с семи морей.

Мы были в юности совсем-совсем другие,

наивней, проще и немножечко добрей.

Друзья уходят, к ним вовек не достучаться.

Скатилась юность, как вечерняя звезда.

Быть может, завтра мне в дорогу собираться

к конечной станции, где плачут поезда.

Мы находим и теряем.

И куда спешим – не знаем.

Нам авоську наших бед не донести.

Я разлуки не приемлю,

Тормозни, кондуктор, Землю,

Я сойду как раз у Млечного Пути.

ТАШКЕНТ

Фонтанов вязь над городом моим,

и белый цвет жасмина на бульварах –

Востока сказка, ты неповторим,

как гимн любви, как наигрыш дутара.

Цветастый мир улыбчивых людей,

тебя не зря во всех веках воспели!

Сквозь свет и ширь умытых площадей

весна ступает под свирель капели.

Я тихих улиц музыку ловлю,

я так боюсь в них оказаться лишним,

мой светлый город, я тебя люблю,

да будешь ты всегда храним Всевышним!

***

Тандыр,  как приоткрытый рот,

где жар

неистовый живет,

и словно норовистый конь

на волю

просится огонь,

тихонько дразнит запах хлеба,

чернее глаз

ночного неба,

где в черных дырах вечных гнезд

ночуют птицы

синих звезд.

***

Таланты «про запас» в столы не прячьте  –

поскольку, можно просто не успеть,

лелейте их, любите, с ними плачьте,

возможность дайте истину допеть.

Талант звенит, как бубен скомороха,

пусть пьян изрядно, и порой небрит,

не нам судить, что хорошо, что плохо,

но пусть талант ликует и творит.

***

Ночь шуршит листами в подоле,

звезд разброс на блюдечке вселенной…

Сколько есть поэтов на земле –

все писали о любви нетленной:

кто–то тихо, шепотом души,

кто-то в голос, кличем горлопана.

Я в твою ладонь пророс тюльпаном -

лепестки под ноги покроши.

По привычке губы прикусив,

ты ступай по ним к лучам рассвета,

нет прекрасней в участи поэта,

чем любви ликующий мотив.

Пусть она дарована судьбой,

боль строки, задумчивой и нежной -

и в мечте, и в страсти безнадежной -

женщина, воспетая тобой.

Глаз её неистовую синь

трудно передать в стихах, и все же,

ты на ночь-волшебницу похожа,

и меня вовеки  не покинь.

***

Прости, что временами груб,

все это наших буден звенья,

за нежный штрих любимых губ

я жизнь отдам без сожаленья,

за твой прелестный разговор,

глаз голубую безразмерность -

пойду без стона на костер,

чтоб подтвердить любовь и верность.

Все, что врачи пророчат – ложь,

болтают, главного не зная,

я жив лишь тем, что ты живешь

не для себя, меня спасая.

Немного страшно при луне,

но этот страх, как дымка тает,

я взгляд твой чувствую во сне,

и он меня оберегает.

Смешно противиться судьбе,

одно лишь мне на свете ясно,

что все стихи мои – тебе,

живу на свете не напрасно.

Фонтанов вязь над городом моим,
и белый цвет жасмина на бульварах –
Востока сказка, ты неповторим,
как гимн любви, как наигрыш дутара.

Цветастый мир улыбчивых людей,
тебя не зря во всех веках воспели!
Сквозь свет и ширь умытых площадей
Весна ступает под свирель капели.

Я тихих улиц музыку ловлю,
я так боюсь в них оказаться лишним,
мой светлый город, я тебя люблю,
да будешь ты всегда — храним Всевышним!

2009 г.

Солнечный луч из-за мраморных туч

Золотым апельсином дрожит под рукой,

Гребень хрустальный сосулек печальных,

Ах, прислониться бы к солнцу щекой!

Не всуе вышеупомянутые барды и их творчество притянули к себе внимание маститого уже литератора Владимира Баграмова, в закромах которого и романы, и рассказы, и пьесы. Но живая песня оказалась именно той пристанью, куда так долго и порой тщетно ищут дорогу пилигримы от искусства. И замечу, Московская музыкальная Академия им. Гнесиных здесь не причем – певческий талант Баграмова знаком многим, а вот его поэзия к широкому читателю приходит только сегодня. Но приходит опять же через песню, так как большинство его стихов – это абсолютно готовые тексты для песен.

И было Слово. Свет пришел потом.

Клубилась тьма, где мир рождался в муке.

И Времени незримым долотом

Делился мир на запах, цвет и звуки…

Недаром целый ряд ташкентских бардов считают за честь написать хотя бы несколько песен на стихи Владимира Баграмова. А у известного в среде авторской песни композитора и исполнителя Геннадия Арефьева этот счет достиг полусотни. Что привлекает в стихах Баграмова? Конечно же, искренность, та искренность, без которой не может быть поэзии вообще.

Мы по жизни плывем, и теченье

Нас уносит к иным берегам,

Дай мне, Господи, крохи терпенья

Научить ее нежным словам,

Чтобы губы к губам прикасались

Без печали, измен и разлук,

И два голоса эхом сливались

В неземной и неистовый звук

Каждый из нас обладает правом самовыражения, и каждый распоряжается этим правом по-своему. Особенно важно это для деятелей искусства – артистов, художников, музыкантов, литераторов. Что ими движет? Желание подняться на Олимп славы, заработать много денег? Или же искренний порыв поделиться теми истинами, которые по воле случая или таланта открылись именно им, а не другим? Конечно, говорить об открытиях в духовной сфере сегодня трудно – за века сказано так много и так убедительно, что добавить, казалось бы, уже ничего нового невозможно. И тогда остается смириться с тем, что мы все призваны повторять прописные истины.

Он был один среди толпы шумящей,

Ее слепою силой изумлен,

Он был один в печали настоящей

На казнь стихов и песен обречен.

Все не так на земле, но от Бога,

Он не слышит – зови, не зови,

И кратчайшая к Богу дорога

Не минует ворота любви.

Тема любви – к женщине, к родной земле, к людям, к Богу – раскрывается автором именно с любовью. Не взирая на то, что во все века поэты только и разрабатывали эту неувядающую тему.

Но ведь и это подвиг – данной тебе от природы способностью «сеять разумное, доброе, вечное». Пожалуй, именно такую роль отвел бы я двум стихотворным сборникам Владимира Баграмова.

Первая книга – «Босиком по облаку» — вышла в 2008 г. тиражом в две тысячи экземпляров. Этот семидесятистраничный сборник открывают сразу две аннотации – израильского поэта Виктора Гина и ныне покойного Народного поэта Узбекистана Александра Файнберга. Первый сравнивает В. Баграмова со «звездой очень крупной величины», а второй делает акцент на том, что стихи Баграмова «осенены» не только Верой, Надеждой, Любовью, «а еще и состраданием к ближнему». Согласимся с обоими авторитетными мнениями.

«Флейта в камышах», второй сборник, вышедший уже в этом году, несколько полнее первого, и включает, как и первая книга, стихи не только последнего времени, но и довольно давние, датированные 80-ми годами прошлого века. Эту книжку автор решил представить сам. Вот что он пишет в напутствии читателю: «Настоящий сборник стихов – это моя светлая тоска по всему несбывшемуся, что сопутствует человеку в этой трудной, противоречивой, но такой прекрасной жизни. Наблюдая за пролетом журавлиной стаи, ощущаем мы щемящее чувство неведомой и невосполнимой утраты, рвется сердце вслед за гордыми птицами в даль неведомую. Закусив губу до соленого привкуса, слушаем нежное курлыканье журавлей, печалимся, и ощущение невозвратности потери рождает в душе светлое и восхитительное чувство – ностальгию по несбывшемуся.»

Ну что ж, после такого напутствия грех не откликнуться на приглашение Владимира Баграмова и не прогуляться по его поэтическому вертограду, по обоим его сборникам. Первое же стихотворение первой книги, как камертон, настраивает нас на доверительную тональность, с которой автор обращается к своим любимым.

Я люблю тебя до дрожи, как давным-давно мечталось.

Знаю, мысль тебя тревожит, что немного мне осталось.

Не печалься, свет мой ясный, лист стихов подальше спрячу,

Но на облаке прекрасном профиль милый обозначу.

Есенинские реминисценции («Нивы сжаты, рощи голы…», «Мы теперь уходим понемногу…») только подчеркивают актуальность тех переживаний, которые поэт вкладывает в уста своего лирического героя. И как бы подтверждая свою духовную связь с певцом русской природы Сергеем Есениным, Владимир Баграмов продолжает свою исповедь стихами, обращенными к России.

Спой тихонько песню о Рязани,/ там щемящей юности приют.

«Бродяжничество» поэта привело его в Ташкент, и новая родина дала ему возможность жить и заниматься любимым делом с полной отдачей. (Информация к размышлению: член Союза писателей и заслуженный артист Республики Узбекистан Владимир Баграмов – автор более чем десятка пьес, нескольких романов, ряда повестей и рассказов. Работая ведущим артистом в Академическом русском драматическом театре им. М.Горького, играл только главные роли. Много лет был художественным руководителем и главным режиссером Государственного Ташкентского театра музыкальной комедии.)

И как вершина творческих десятилетий – поэтические сборники. С чувством благодарности к Ташкенту.

Фонтанов вязь над городом моим/, И белый цвет жасмина на бульварах/ – Востока сказка, ты неповторим,/ Как гимн любви, как наигрыш дутара./ Цветастый мир улыбчивых людей,/ Тебя не зря во всех веках воспели!/ Сквозь свет и ширь умытых площадей/ Весна вступает под свирель капели./ Я тихих улиц музыку ловлю,/ Я так боюсь в них оказаться лишним,/ Мой светлый город, я тебя люблю,/ Да будешь ты всегда храним Всевышним!

Особой болью и озабоченностью отмечены стихи, связанные с творчеством. Нужно обладать определенным мужеством, чтобы высказать не для всех приятную сентенцию, бросить вызов, как например, в стихотворении без названия, где Баграмов развивает тему взаимоотношений между поэтами, восходящую, может быть, к блоковскому стихотворению «Поэты».

Избавь нас, Боже, от советов,/ Берущих в пустоте разбег./ Среди поэтов у поэтов/ Друзей не может быть вовек./ Все шепотком и «между нами»,/ Качая скорбно головой,/ Что этот – пьянствует годами,/ А тот женился на кривой./ Того совсем забыла Муза,/ Но денег куры не клюют,/ А этому за счет Союза/ Четвертый сборник издают./ Но как они милы при встрече!/ Поэт поэту друг и брат./ Нырнут в глаза, возьмут за плечи:/ «Привет, дружище, очень рад!»/ «Читал, читал, слова — летают,/ Как ты умеешь души рвать!/ Есенин с Блоком отдыхают,/ Пора Народного давать»/ Сквозь шепот, дрязги, пыль наветов/ Так трудно продолжать свой бег./ Среди поэтов у поэтов/ Друзей не может быть вовек.

Впрочем, в одном из последних своих стихотворений «Город поэзия», посвященном ташкентским друзьям-поэтам, звучат совсем другие, доверительные интонации, где автор необычным художественным приемом отдает должное своим коллегам по поэтическому цеху, где рефреном звучит успокаивающее: «Не спеши печалиться, друг мой золотой!».

На мой вопрос о роли артистической деятельности в становлении поэтического таланта Владимир Баграмов ответил так:

— Я ушел из театра, потому что устал примерять чужое – костюмы, слова, жесты. А в поэзии я создаю свое. И это высшее наслаждение – быть в творчестве самим собой. Театр мне дал на подсознательном уровне способность перевоплощаться, поэтому и в стихах я перевоплощаюсь, играя роль своего лирического героя.

Можно ли однозначно ответить на вопрос, чем читателю нравятся стихи Баграмова? Мы уже отметили проникновенную искренность, позволяющую автору затрагивать самые тонкие, самые нежные струны души. Но есть еще чисто профессиональный момент, который читатель воспринимает как само собой разумеющееся. Это образность и метафоричность, которые повсеместно присутствуют в произведениях Владимира Баграмова.

Я эту землю посетил,

Страдал, надеялся, любил,

Вино из чаши жизни пил

И поклонялся звездам вечным,

Путем извилистым и Млечным

Ночами душными бродил.

Я был… О Господи, я был.

Я был, а кто об этом знает,

Кто строки эти прочитает

И возгласит средь сонма бед:

«Грехи замаливал поэт,

Не зря стихи его венчали

Земные признаки печали,

Он тропами тревог ходил,

В такое время парень жил,

И в суете кровавой смуты

С ним проносился ветр попутный».

Я был, о, Господи, я был!

Степан БАЛАКИН. http://www.novostiuzbekistana.st.uz/41_479/pe.htm